Вадим Юрьевич Панов
Девочка с куклами

© В. Панов, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

С искренней благодарностью Д. А. Малкину, врачу-психиатру, к.м.н., за советы и поддержку

Десять лет назад

Во сне ты не спишь.

Во сне ты живёшь.

Проживаешь то, чего хотел или, наоборот, от чего бежал со всех ног – мечты и кошмары, то, чего желаешь обрести всей душой или надеешься никогда не испытать. В той части жизни, которая называется реальностью. В той, что за пределами сна, в той, в которой ты считаешь, что осознаёшь происходящее вокруг. И даже немного управляешь происходящим.

А ещё во сне ты видишь себя таким, каким не хотел бы видеть – без маски, и остро ощущаешь все переживаемые чувства, даже постыдные, те, которые прячешь или отвергаешь в реальности. Во сне ты лишаешься привычной защиты и становишься необыкновенно искренним, как в детстве. Во сне ты такой, какой есть, и многих из нас это пугает.

Возможно, и тебя…

Но ты не можешь ничего изменить, не можешь покинуть сон – только проснуться; не можешь стать сторонним наблюдателем, не можешь смотреть свою историю, как кино, потому что каким бы странным или страшным ни был сон, ты – его обязательная, гармоничная часть. Самая важная часть, поскольку без тебя сей мир не существует. Без тебя та часть жизни, что называется сном, рассыпается на бессмысленные фрагменты. И быстро исчезает.

Сон – это идеальный авторский мир. Без тебя его нет.

Но иногда бывает так, что Создатель сна умирает в нём. В своём уникальном авторском мире. Умирает в той части жизни, которую называют нереальной. Сердце продолжает стучать, кровь – течь по жилам, дыхание не исчезает, он продолжает лежать на кровати, но там, внутри сна, Создатель авторского мира только что умер.

С тобой такое было?

Или ты успевал проснуться? За мгновение до того, как осознавал свою смерть – во сне. Почти все успевают, поскольку, даже пребывая в нереальности, мы инстинктивно выбираем жизнь. Таков закон. Даже в нереальности мы не хотим переживать то, что однажды произойдёт. И чувствуя, что вот-вот умрём, вскрикиваем, просыпаемся. И поднимаемся с кровати, чтобы попить воды. И снова ложимся, надеясь, что кошмар не вернётся. Никогда. И он не возвращается. Почти никогда. Кошмар исчезает, оставив после себя лишь короткий шлейф – дурное настроение, что развеется к середине дня. Иногда, очень редко, скомканное воспоминание о том, что было. Но иногда. Кошмар остаётся в прошлом, потому что ты успел проснуться.

А если нет?

Если инстинкты дали сбой и ты не успел? Если в точности увидел свою смерть и даже почувствовал её? Там, в нереальности. Потом проснулся в ужасе, мечтая лишь о том, чтобы этот кошмар рассеялся, как остальные, но мечтам не суждено сбыться. Закон оказался нарушен, другие возможные миры теряют смысл – даже во сне, ведь авторские миры способны создавать только живые. И к тебе вновь и вновь возвращается тот сон, в котором ты умер. Возвращается, как старый пёс на кладбище, не понимающий, зачем хозяин спрятался под этот крест? И ты раз за разом смотришь, как умер. Наблюдаешь со стороны. Проживаешь изнутри. Раз за разом погружаешься в свой собственный авторский мир, который раз за разом заставляет тебя проходить через смерть. Через твою смерть. Заставляет переживать её с такими точными и яркими подробностями, что тебе не кажется, что ты её переживаешь. Тебе кажется, что ты её умираешь. Раз за разом. Без возможности отогнать старого пса. Без возможности проснуться, когда проснуться необходимо. Зная о своей смерти всё.

Что происходит, если ты не успел вовремя проснуться?

Жив ли ты, если умер в авторском мире? Или смерть по-настоящему приходит даже там, в нереальности, и обращает дальнейшее существование в агонию? В отчаянную и безнадёжную попытку изменить то, что изменить невозможно? И следующие видения уже не сны, а воспоминания?

Воспоминания мертвеца.

Воспоминания о том, как всё закончилось: пусть во сне, но навсегда. Воспоминания из того отрезка жизни, который мы называем нереальным. И невозможно понять, это уже случилось? Здесь, в реальности. Или только произойдёт? И невозможно понять, что есть реальность, если отчётливо помнишь, как опускаешься ниже мягких, едва заметных волн. Тёплых, морских, очень солёных волн, в которых так приятно нежиться, лёжа на спине и глядя в ясное небо… по которым так приятно плавать, весело отфыркиваясь, когда волна ударяет в лицо… которые игриво накрывают тебя с головой… и предлагают остаться с ними… поиграть подольше… предлагают ненавязчиво, но держат крепко. И вскоре ты понимаешь, что невозможно вырваться из их тёплых, необыкновенно приятных объятий. В которых так уютно и покойно…

Ты понимаешь, но всё равно пытаешься.

У тебя не получается. В этом авторском мире ты почему-то не способен сопротивляться, не можешь взмахнуть руками с достаточной силой, не можешь оттолкнуться ногами, вылететь на поверхность и задышать, с неистовой жадностью глотая весь воздух мира. Настоящего мира. Ты не знаешь, почему не способен. Ты умеешь плавать, но не здесь. Ты силён и уверен в себе, но не здесь. Ты понимаешь, что нужно дышать, но сейчас дышать – непозволительная роскошь. В этом мире.

Реальном или нет?

Грудь разрывает, но ты не можешь ничего поделать.

Волны кувыркаются над головой, ты видишь яркий свет мира, в котором дышать не роскошь, а обыденность, но не можешь ничего поделать. Не можешь преодолеть сантиметры, отделяющие тебя от всего воздуха мира. И тебя накрывает предсмертная беспомощность, как волны – с головой. Ты ещё не сдался, но уже знаешь, что не победишь. Надо бороться, но опускаются руки. Тебя убивает мир, созданный тобой, твой собственный мир. Который ты не в состоянии превозмочь. Ты в ловушке невообразимо реальной нереальности и кричишь, глядя на проплывающих людей. Проплывающих над твоей головой. Таких близких людей. Таких далёких. Наслаждающихся тёплыми волнами и не знающих, что ты умираешь. Ты кричишь, но крик никто не слышит.

Вода уже внутри.

И предсмертная беспомощность сменяется предсмертным ужасом. А страх убивает быстрее воды, быстрее клинка, быстрее огня – быстрее всего на свете. Ты понимаешь, что чуда не случится и силы не появятся. Ты не выплывешь, потому что вода внутри. А до волн, которые над головой, уже метры. Ты опускаешься всё ниже и ниже, объятия воды больше не приятны, они рвут тебя изнутри, но это не важно. Теперь не важно. Ты видишь себя со стороны, с открытым ртом, выпученными глазами и поднимающимися вверх волосами, и переживаешь странную смесь чувств: ужас, отвращение, сожаление и грусть. Ты не хочешь видеть себя. Ты понимаешь, что никогда не увидишь ничего более важного, поэтому смотришь во все глаза. На себя. Боясь пропустить хоть мгновение.

Смотришь на себя.

Смотришь до тех пор, пока не опускаешься на дно, устраиваясь меж камней. Смотришь, как возвращаются распуганные рыбы и начинают рассматривать тебя так, как рассматриваешь себя ты. Смотришь на своё лицо и не узнаешь его. Ты знаешь, что это ты, но не узнаёшь. Ты стал другим.

Ты стал мёртвым.

И только тогда ты просыпаешься.

От дикого ужаса.

От ощущения, что всё действительно случилось.

Просыпаешься в кровати, в тысячах километрах от тёплого моря, просыпаешься с криком. И кричишь до тех пор, пока не понимаешь, что лёгкие не заполнены водой. Иначе ты не смог бы кричать. Даже во сне. А ты кричишь до тех пор, пока не понимаешь, что можешь кричать. Что можешь дышать.

Можешь…

И это не роскошь – это обыденность.

Ты жадно дышишь до тех пор, пока сердце не перестаёт колотиться, потом переворачиваешься на спину и смотришь в потолок. Ты уже знаешь, что смерть была сном, но дыхание твоё до сих пор не совсем спокойно. Тебя потряхивает и чувства пребывают в смятении. Тебе страшно, как никогда раньше, страшно даже сейчас, когда ты знаешь, что всё это было сном. И ещё ты знаешь, что так страшно тебе никогда больше не будет – потому что всё уже случилось. Потому что пережить такое можно только раз – в мельчайших деталях, со всеми подробностями.

Смерть.

Теперь ты знаешь, каково это. Но ещё не знаешь, что сон будет возвращаться – воспоминаниями мертвеца. Смерть будет приходить множество раз.

И тем сводить тебя с ума.

17 февраля, пятница

– Таким образом, дело раскрыто, и если вы рисуете на фюзеляже звёздочки, то сейчас самое время доставать баночку с краской. – Амир Анзоров рассмеялся и потёр ладони. – С вами приятно работать.

– Спасибо. – Вербин кивнул и улыбнулся.

Феликсу нравилось, что у следователя хорошее настроение, однако сам он прыгать от радости не собирался. Доволен? Да. Убийство раскрыто, доказательства собраны железобетонные, ни один адвокат преступнику не поможет. Дополнительный приятный бонус – понадобилась всего неделя, не так быстро, как в кино, но всё равно неплохо. Судя по радости Анзорова, Следственный комитет, во всяком случае в его лице, выражает полнейшее удовлетворение. С этим делом всё закончилось.

Для полицейских.

А тридцатипятилетний Феликс Вербин был именно полицейским – майором, старшим оперуполномоченным по особо важным делам, и в последнее время – после дела Кровососа – ему частенько доводилось работать с Анзоровым. Как пошутил начальник Вербина, подполковник Шиповник: «Вы друг к другу притёрлись, вот и крутитесь дальше, как карданный вал с редуктором». Они и крутились. Стали говорить друг другу «ты», хотя, как подметил Феликс, других оперов, даже «важняков», Анзоров по-прежнему держал на расстоянии «вы». Стали вроде доверять друг другу… ну, насколько это возможно между следователем и опером. Семьями не дружили – её у Вербина не было. А была бы – не факт, что стали бы дружить. С другой стороны, кто знает? Анзоров явно выделял и Вербина, и Шиповника, и, если была возможность, сам приезжал на Петровку. Только вот в сегодняшнем его появлении смысла не было. О том, что убийца дал признательные показания, опера знали, а похвалить их следователь мог и по телефону. Но Анзоров приехал. А значит, как поняли полицейские, ему что-то было нужно, и судя по тому, что просьба до сих пор не была произнесена, речь шла об услуге. Возможно, о личной. А поскольку с такими просьбами следователю обращаться ещё не доводилось, он несколько смущался. Полицейские, в свою очередь, навязываться не собирались. Отношения у них, конечно, хорошие, но первым должен сказать тот, кому надо, поэтому молчали, не помогали перевести разговор на другую тему. Анзоров правила знал, но мялся. И мялся до тех пор, пока начальник отдела не решил, что времени на смущённого следователя потрачено достаточно.

– На этом, как я понимаю, всё? – Тон, которым Шиповник произнёс фразу, чётко показывал, что от подполковника не ускользнули владеющие следователем сомнения, и он предлагает не морочить занятым людям голову, а откровенно рассказать, чего ему ещё нужно.

Анзоров намёк уловил, всё-таки не первый день знакомы, но не удержался от шутки:

– Заметно?

– Амир, ты правильно сделал, что не пошёл учиться на актёра. – Некоторое время назад Шиповник как-то незаметно и очень естественно стал говорить Анзорову «ты». Следователь не возразил, но сам остался с подполковником на «вы». Которое иногда звучало как «ты». Но именно иногда – Анзоров чётко дал понять, что уважает возраст и опыт Шиповника.

– Егор Петрович, давайте не будем переходить на личности. Потому что хороший следователь должен уметь играть. – И хмыкнул, разглядывая полицейских, не сговариваясь изобразивших на лицах скептическое выражение: – Я знал, что на эту реплику вы отреагируете именно так.

– Не верю, – качнул головой Шиповник. И посмотрел на подчинённых: – А вы?

– Мы тут младшие по званию, – сообщил капитан Колыванов, самый молодой участник совещания. – Так что будем помалкивать.

Вербин улыбкой поддержал напарника и едва заметно поднял брови, показывая Анзорову, что шутки шутками, но намёк на то, что у людей полно дел, всё ещё актуален.

– Мне нужна небольшая услуга…

– Что-то потерял и нужно найти? – Колыванову показалось, что фраза прозвучит смешно, но он ошибся, поймал на себе недоуменные взгляды коллег, пробормотал: «Извините», – и надолго замолчал.

– В одном округе странная ситуация возникла, – продолжил Анзоров, глядя подполковнику в глаза. – Хочу, чтобы опытный человек посмотрел, что к чему, и решил, нужно там упираться или нет?

– Что за ситуация? – поинтересовался Шиповник.

Но поинтересовался подполковник негромко, следователь вопрос не расслышал и закончил:

– И я думаю, дело вам понравится. Правда, оно пока не открыто, доследственная идёт… И это один из моментов, который нужно прояснить: есть ли там дело? Потому что местные упорно твердят, что нет.

– То есть, дела нет, но ты уверен, что оно нам понравится? – уточнил Шиповник.

– Ну, может, не вам, Егор Петрович, но Феликсу – точно.

– Всем нравится, когда выясняется, что дела нет, – подал голос Вербин. – Особенно – следователям.

– Ты не такой как все, тебе нравятся запутанные дела.

– У меня настолько плохая репутация? – пошутил Феликс.

– У тебя прекрасная репутация, – серьёзно и без лести произнёс Анзоров. – Кстати, знакомые из «конторы» о тебе лестно отзываются. Работу не предлагали?

– Видимо, забыли.

– Кто его отпустит? – проворчал Шиповник и покосился на Феликса: – А ты не зазнавайся, потому что если зазнаешься – я сам тебя выгоню.

– Прямо на улицу?

– Прямо на улицу и даже босиком.

– Нельзя причинять подчинённым такие страдания.

– Некоторым – можно. – Подполковник повернулся к следователю: – Так в чём проблема?

– Есть ли там проблема, а точнее – дело, вы мне скажете, – повторил Анзоров. – А тема такая. Пару дней назад в запертой квартире обнаружили тело молодой девушки. Двадцать два года. В квартире полный порядок, следы борьбы и насилия отсутствуют. Девушка полулежала на неразобранной кровати в расслабленной позе. Рядом – пустой шприц, на котором только её отпечатки.

– Передоз? – угрюмо спросил Шиповник.

– По всем признакам.

– Токсикологии ещё не было? – понял Вербин.

– Предварительный вывод – передоз, все признаки в полный рост. Но мы с вами понимаем, что токсикология покажет передоз независимо от того, убийство там или самоубийство.

– Ну да, – согласился Феликс. – И следов борьбы нет…

– Нет.

– То есть оснований для подозрений никаких? – вздохнул Колыванов.

– Никаких, – подтвердил Анзоров.

– Девчонка кололась?

– Нет, законопослушный и даже примерный член общества, без каких-либо житейских неприятностей и уж тем более – проблем с законом. Участковому в поле зрения не попадалась. – Следователь выдержал короткую паузу: – По всем признакам – самоубийство, но местный опер не соглашается.

– На каком основании? – спросил Колыванов.

– Если девочка была хорошей, то опер мог зацепиться за сто десятую[1], – прикинул Шиповник.

– Проверяем, но по первым результатам тоже мимо.

– Тогда почему опер брыкается?

– Он молодой, – ответил следователь так, словно это всё объясняло.

С другой стороны, это действительно всё объясняло.

– Совсем зелёный?

– Да.

– И поэтому готов идти до конца, отстаивая свою точку зрения? – задумчиво протянул Вербин.

Анзоров бросил на Феликса долгий взгляд, а затем улыбнулся:

– Сам таким был?

– Почему был?

– Ну да… – На этот раз следователь коротко рассмеялся. – Ты таким остался.

– Разве это плохо?

Все они когда-то были молоды и с азартом брались за любое дело, искренне веря в торжество справедливости для честных граждан и неизбежность наказания для преступников. Все они были так сильно увлечены, что иногда видели чёрную кошку там, где её не было и быть не могло, но они верили – есть. И упрямо шли напролом, стремясь доказать свою правоту. И бывало, крепко получали по шапке, впитывая такую простую и одновременно такую сложную истину, что не в каждой тёмной комнате прячется чёрная кошка. Зато в каждом расследовании фигурируют люди, играть судьбами которых ты не имеешь права. И это понимание – ответственности, отлично помогает избавиться от юношеского максимализма. Но, к сожалению, и от азарта тоже. Приходит спокойствие. У кого-то – циничное, у кого-то – прагматичное. Приходит опыт, ты видишь больше, а работаешь – аккуратнее. Но грош тебе цена, если понимание ответственности полностью уничтожит в тебе охотничий азарт и желание докапываться до сути, а не просто закрыть дело. А ведь уничтожает. Не у всех, но у многих. И полицейские поняли, что Анзоров хочет прикрыть молодого опера от коллег, с которыми он вошёл в клинч, и отправить опытного Вербина разрулить ситуацию: если есть дело – открыть, если нет – помирить парня с начальством. Ну, или попробовать помирить. И желание это полицейским понравилось.

Вербин и Шиповник переглянулись, после чего подполковник попросил:

– Амир, расскажи об опере.

– Его зовут Крылов, Иван Крылов.

– Ты шутишь? – не удержался Вербин.

– Почему? – не понял Анзоров. – Обыкновенная фамилия, что в ней смешного?

Колыванов промолчал, а вот на губах Шиповника Феликс разглядел едва заметную улыбку. Вздохнул и ответил:

– Извини, ничего особенного, просто слышал о человеке с таким же именем.

– А… что за человек?

– Умер давно.

– Тогда ладно.

Шиповник закусил губу, но сумел сдержаться. Выдержал очень короткую паузу, нужную, чтобы справиться с голосом, и вернулся к делу:

– Если всё так гладко, как ты рассказал, за что опер цепляется?

– Там какая-то мутная история с дневником, – неохотно ответил Анзоров.

– То есть ты не вникал? – удивился подполковник.

– Вникал-вникал, – проворчал следователь. – Если бы не вникал – к вам бы не пришёл, я ведь знаю, что вы сразу начнёте задавать каверзные вопросы.

И по тому, как он себя вёл, Вербин понял, что Анзоров пребывает не в своей тарелке. Следователь верил в резоны молодого оперативника, иначе не обратился бы к полицейским с деликатной просьбой, но при этом Анзорова что-то сильно смущало и вызывало неловкость. Следователь походил на человека, действительно видевшего в старинном замке привидение, но неожиданно сообразившего, как странно рассказ о встрече выглядит со стороны. Для неверующих и скептиков.

Однако деваться Анзорову было некуда, поэтому он вздохнул и продолжил:

– В квартире мы обнаружили дневник девчонки, в котором она описала, как умрёт.

– Что значит «как умрёт»? – не понял Феликс.

– Сама написала? – прищурился Шиповник.

– Почерк её, экспертиза уже подтвердила. Да и запись старая, ей несколько месяцев.

– Так. – Подполковник посмотрел на Вербина, Вербин слегка пожал плечами, показывая, что хотел бы услышать чуть больше, и повторил:

– Что значит «как умрёт»?

– Там полно совпадений, – рассказал Анзоров. – Девчонка подробно описала, как будет выглядеть комната, когда мы в неё войдём, как будет выглядеть она сама, и добавила, что видит себя умершей от передоза четырнадцатого февраля, в День всех влюблённых. Дословная цитата: «Всем любовь, а мне – смерть. Почему жизнь так несправедлива?»

– И вы нашли её четырнадцатого?

– Да.

Шиповник и Вербин вновь переглянулись, после чего подполковник усмехнулся:

– Это явно по твоей части, Феликс.

– У неё была несчастная любовь? – поинтересовался Колыванов. – Болезненный разрыв?

– Если несчастная любовь случилась несколько месяцев назад, информация о ней вряд ли нам поможет, – заметил Шиповник.

– Не факт, – протянул Вербин. – Некоторые раны затягиваются долго, а некоторые – не затягиваются никогда.

– С несчастной любовью ещё предстоит разобраться – если решим открывать дело, – ответил Анзоров. – На сегодня я считаю главным фактом тот, что девочка детально и очень подробно описала, как именно её найдут – и всё, чёрт возьми, совпало!

– В этом как раз нет ничего странного, – обронил Феликс.

– Если убийство, – эхом добавил Шиповник.

– Получается, убийца прочитал дневник и решил использовать фобию будущей жертвы, чтобы скрыть преступление? – понял Колыванов. – Замаскировать убийство под самоубийство?

– Тут есть над чем подумать, – проворчал Вербин.

– Ещё как.

– Значит, убийца совсем рядом.

– Нужно проверить, кто имел доступ к дневнику. Или кому жертва рассказывала о своих фантазиях. – Шиповник покосился на Анзорова: – Схема действий проста и понятна, пацан наверняка справится. Мы тебе зачем?

Следователь вздохнул.

– На сегодня получается так, Егор Петрович: Крылов не верит в самоубийство, я не верю в доведение до самоубийства, а местное начальство…

– Местное начальство не верит в убийство, – понял Вербин.

– Или не хочет верить, – уточнил Анзоров.

Объяснять ничего не требовалось – кому охота вешать себе на шею потенциальный «висяк»? Проверку ребята «с земли» проведут, но прислушаются они к тем свидетелям, которые прямо или косвенно подтвердят версию самоубийства, после чего «с чистой совестью» забудут о несчастной девочке.

– Вот я и хочу, чтобы Феликс опытным взглядом посмотрел на материалы. – Теперь Анзоров обращался к Шиповнику, как к старшему среди полицейских. – А там уж как решит. Скажет суицид – будет суицид. Если появятся весомые подозрения – я открою дело. В этих вопросах я Феликсу доверяю.

– У тебя ещё доследственная?

– Да. Если нужно, я её продлю.

– Хорошо. – Шиповник перевёл взгляд на Вербина. – А ты что скажешь? Любитель головоломок, чтоб тебя.

– Впереди выходные, Егор Петрович, время у меня будет, так что могу съездить и посмотреть, что там к чему.

– Вот и хорошо! – воскликнул следователь так, словно они уже пришли к соглашению. – Не сомневался, что ты заинтересуешься.

– Ещё нет, – качнул головой Феликс.

– Да ладно, а то я тебя не знаю. Ты как услышал, что девчонка свою смерть предсказала – сразу стойку принял. Потом ещё благодарить будешь за интересное дело. – Настроение Анзорова заметно улучшилось. – Вот начальные материалы… – Следователь положил на стол бумажный пакет и флешку. – А я побежал.

Попрощался и выскочил за дверь, оставив полицейских в некотором недоумении. Несколько секунд в помещении царила тишина, после чего Шиповник медленно протянул:

– Он чего-то недоговаривает.

И опера дружно кивнули.

– Хотите сказать, что я зря согласился? – тихо поинтересовался Вербин.

– Нет, – ответил подполковник. И тут же уточнил: – Если там убийство – нет. Но когда будешь осматриваться, держи в голове, что Анзоров недоговаривает.

– Не думаю, что он хочет нас подставить, – помолчав, произнёс Феликс.

– Я тоже, – согласился Шиповник. – Но о чём-то он промолчал.

– Пока промолчал.

– Так что будь осторожнее.

– Хорошо, Егор Петрович, обещаю.

– А мне что делать? – осведомился всеми забытый Колыванов.

– А у тебя впереди выходные – наслаждайся.

Из дневника Виктории Рыковой

«Вот уже неделю я не тороплюсь домой.

Я написала эту фразу, перечитала, потом перечитала снова и… не заплакала. Я была уверена, что не удержусь, но слёзы, наверное, закончились, осталась только горечь, а она не льётся слезами. Горечь живёт внутри и делает горьким всё вокруг – на вкус и ощущения. А ещё – серым, на взгляд и ощущения. А всё, что я делаю, горечь превращает в постылую механику: работа кажется скучной, еда безвкусной, а все совершаемые движения: готовка еды, поездки на работу и обратно, сидение перед компьютером, болтовня по телефону, даже просто дойти до кухни – всё кажется унылой механикой.

Я стала куклой.

Я стала абсолютной куклой, и теперь моя кожа – пластик. Она по-прежнему состоит из эпидермиса, потовых желёз и всего остального, что я забыла упомянуть, потому что уроки анатомии остались в далёком прошлом. В далёкой школе. Моя кожа прежняя, молодая, бархатистая, но я уверена, что если уколюсь, то не почувствую боли.

Ведь куклы не чувствуют боли.

А почему они не чувствуют боли? Вдруг потому, что внутри кукол – горечь? А не пустота, как мы думаем. Вдруг куклы знают, что они – куклы, и это знание делает их мир горьким. А не пустым. А нам остаётся лишь догадываться, что скрывают куклы. Ведь они молчат. Даже те, которые умеют говорить, – молчат. Что бы они ни говорили, они молчат о главном. Точно так же, как я: говорю со многими людьми – преподавателями, коллегами, подругами, родными… Но молчу о главном.

И в этом я – абсолютно кукла, которую все вокруг принимают за человека. Со мной разговаривают – я отвечаю, причём всегда по делу. Я не рассеянна. И обязательно смеюсь, когда слышу шутку. Острая стадия осталась позади, все считают меня нормальной, но внутри меня горечь, которая делает меня пустой, а значит, я – абсолютно кукла…»

* * *

– Абсолютно кукла, – тихо повторил Вербин. После чего откинулся на спинку стула, потёр переносицу и огляделся.

Пятница…

Самый весёлый день недели. Кто-то торопится домой, к семейному ужину и тихому вечеру, или ритуальному семейному скандалу, или банальному совместному времяпрепровождению, например, у телевизора; кто-то уезжает за город, побегать на лыжах или погулять по зимнему лесу, отдыхая от надоевшего городского шума; а кто-то привычно движется в бар, или давно известный ресторан, с приветливыми официантками и знакомыми компаниями за соседними столиками, или в новый, «проверить» кухню и обслуживание; движется с коллегами, договорившись отметить окончание трудовой недели, или старыми друзьями, договорившись «наконец увидеться и посидеть». А у кого-то свидание, поэтому все столики на двоих в баре «Грязные небеса» тоже заняты. Не всегда влюблёнными парочками, но заняты. Заведение популярное, никогда не пустует, а уж по пятницам в «Небесах» яблоку негде упасть. Шумные компании, громкие возгласы, особенно если идёт интересная спортивная трансляция – в «Грязных небесах» было многолюдно и весело, но при этом – спокойно. И дело не только в опытных сотрудниках, умеющих мирно уладить любую проблему, возникшую в процессе культурного досуга, – сама атмосфера бара препятствовала развитию инцидентов во что-то большее, чем перебранка. Довольно большой зал, красиво отделанный тёмным деревом, наводил на мысль о гостиной старинного замка. За массивными столами хотелось расположиться, а не усесться за них, и получать удовольствие не только от еды, но и от самого процесса пребывания в заведении. Что же касается кухни, то она, несмотря на то что не отличалась мишленовской изысканностью, считалась одной из лучших, если не лучшей в московских пабах.

При свечах, кстати, можно было поужинать – за столиками в дальнем левом углу, но не в пятницу. По пятницам в «Грязных небесах» даже свечи не могли создать ощущение уединения.

В такие дни Вербин не занимал отдельный столик, а скромно устраивался в самом конце барной стойки, где на него никто не обращал внимания, и погружался в свои дела. Иногда читал – Феликс умел абстрагироваться от фонового шума, иногда тупил в Интернете, но почти никогда не просматривал рабочие документы. С другой стороны, назвать дневник Виктории Рыковой «рабочим документом» язык не поворачивался. Потому что это был именно дневник: слова, написанные только для себя и потому – от души, потому – искренние, потому – цепляющие человека, вынужденного читать откровения мёртвой девушки. Это был не первый дневник, который Феликсу довелось изучать, но самый пронзительный из них.

– Ты кажешься замороченным больше обычного, – заметил Антон, подвигая Вербину стакан с виски.

– Обычно я просто усталый, – хмыкнул в ответ Феликс и сделал маленький глоток.

– А я как сказал?

– Ты уже забыл?

– Мне интересно, слышал ли ты меня.

– Слышал, но не понял смысла фразы.

– Попалось незнакомое слово?

– Ага.

Мужчины рассмеялись.

Антон работал в «Грязных небесах» с самого основания, был скорее другом, чем сотрудником, а после оглашения завещания Криденс оказался ещё и деловым партнёром: бывшая хозяйка бара передала ему и администратору Кате по десять процентов акций. Ещё часть оставила родителям, а контрольный пакет – Вербину. Так Феликс, абсолютно неожиданно для себя, стал хозяином процветающего заведения. К счастью, много времени «Грязные небеса» у него не отнимали: основное управление лежало на плечах Антона и Кати, которым Вербин полностью доверял и в чьём благоразумии не сомневался.

– Интересное дело? – продолжил расспросы Антон.

– Ещё не знаю, – медленно ответил Феликс. Деталями расследований он с друзьями не делился, однако иногда обсуждал «в общих чертах» – без имён и дат. – Есть ощущение, что может оказаться интересным.

Фраза получилась более чем туманной, однако бармен без труда понял, что имел в виду Вербин:

– То есть ты ещё не знаешь, было ли совершено преступление?

– Ага. – Феликс помолчал. – Я думаю, было, но окончательный вывод сделаю завтра после того, как погружусь глубже.

– Понимаю.

Вербин сделал ещё один глоток, понял, что нужно покурить, и вопросительно поднял брови:

– Пойдём?

Но, против ожидания, бармен отрицательно покачал головой:

– Я перекур на беседу потратил.

Даже став совладельцем, Антон продолжил серьёзно относиться к своим обязанностям и в разгар вечера не мог оставить бар больше чем на несколько минут. Помощники бы справились, но Антон считал, что не имеет права так с ними поступать.

– Ладно, тогда с тобой в следующий раз, – усмехнулся Вербин, после чего натянул куртку и, пройдя через служебный коридор, вышел на задний двор.

«Грязные небеса» располагались в тихом переулке неподалёку от Цветного бульвара, а позади бара находился переулок совсем тишайший, в котором не то что машины – прохожие появлялись так редко, что по вечерам, особенно – зимой, Феликсу казалось, что он находится не в центре современного мегаполиса, а таинственным образом переместился в прошлое, в Москву старинную, и тогда стены домов превращались в срубы, а светил ему не одинокий уличный фонарь, а набравшая полный вес луна. И только в её лживом свете можно было в деталях разглядеть мрачные московские тайны. Настоящие тайны, порождённые страстями и пороками, сплетённые с легендами, суевериями и страхами. Старый город видел многое, но накопленные секреты выдавал неохотно, то ли потому, что обещал молчать, то ли берёг психику жителей, скрывая то, как всё происходило на самом деле.

– А раз так – придётся докапываться самостоятельно, – пробормотал Вербин, докуривая сигарету. – Как сейчас, например.

В странном случае с девочкой, которая умерла именно так, как ей представлялось несколько последних месяцев, с изумительной точностью воспроизведя запись из собственного дневника.

Или кто-то воспроизвёл ту запись?

Феликс не лгал Антону, он действительно ещё не принял окончательного решения, однако чутьё подсказывало, что дело открывать нужно, и вовсе не по сто десятой статье. Но пока у него было только чутьё. Как и у молодого Крылова с поддержавшим его Анзоровым. И просмотрев материалы, Вербин понял, почему следователь не спешит открывать дело – фактов не хватало. С другой стороны, Феликс давно понял, что факты – вещь наживная: если как следует вникнуть в происходящее, то быстро станет понятно, в каком направлении следует копать, чтобы их найти. И чтобы вникнуть, Вербин предельно внимательно изучал дневник Виктории Рыковой, перечитывая некоторые места и делая пометки для памяти. И периодически удивлялся тому, что девушка вела настоящий дневник – в бумажном блокноте, шариковой авторучкой, а не сливала мысли, или их обрывки, в социальные сети, как принято сейчас. Аккаунты Рыковой Феликс тоже просмотрел, но они были данью моде – фотографии, впечатления о прочитанном или просмотренном и снова фотографии. В социальных сетях Виктория была обыкновенной, а в личном, предназначенном исключительно для неё, дневнике представала совсем с другой стороны. «Под замок», а точнее, «в стол», девушка писала с полной откровенностью, которую не следует путать с вульгарной цифровой открытостью – именно её в социальных сетях продают под видом искренности. Настоящий дневник не только способ излить душу, но и терпеливый, вдумчивый собеседник, в разговорах и спорах с которым открываются всё новые и новые смысловые слои. Мысль за мыслью, слово за словом, автор уходит в размышлениях всё глубже, обнажая душу перед читателем, о существовании которого он даже не догадывался. К появлению которого отнёсся бы с ужасом.

Так уж устроен человек: он становится полностью откровенным, лишь когда уверен, что его никто не услышит.

И Виктория была именно такой – предельно искренней со своим единственным надёжным собеседником, за что Вербин был ей признателен. Но при этом не забыл мысленно попросить прощения за то, что роется в её мыслях. В её тайнах.

Феликс сделал ещё один глоток виски и вернулся к чтению.

«Я стою перед зеркалом и смотрю на себя.

И не знаю, смотрю ли я на себя. Или она смотрит на меня. И я не уверена, что она – это я. Мне страшно думать, что в зеркале могу быть не я. Мне страшно думать, что я могу быть в зеркале. Не знаю, как у других, а у меня во снах так бывает: я вижу себя и не уверена, что вижу себя. Отражение в зеркале дискретно: в один момент оно знакомо, в другой передо мной стоит совершенно чужой человек. Она красивая. Она молодая. И она зачем-то оделась так же, как я. В какие-то мгновения она – это я. В какие-то мгновения – нет. И от этой дискретности мне страшно. Но тоже дискретно: в какие-то мгновения страшно, в какие-то – нет. А в какие-то – странно.

Мне странно думать, что я могу быть не я.

Даже во сне.

Когда я боюсь, когда вижу не себя – внутри меня зарождается страх, но я осознаю его лишь в следующий миг – когда возвращается моё отражение. Когда я ощущаю себя собой, там, в зеркале, я начинаю бояться того, что там была не я. Боюсь, вижу себя, понимаю, как всё глупо, и перестаю бояться. И вижу в зеркале чужака. И меня вновь накрывает страх.

Я боюсь, когда я – это я. И спокойна, когда становлюсь другой.

А может, мне действительно нужно стать другой?»

– Какой именно другой, Вика? Нет ли в твоих словах аллегории на самоубийство? Стать другой – перейти в другой мир?

Вербин закрыл дневник и повертел его в руках.

Строгий, но красивый блокнот в кожаном переплёте, с желтоватыми нелинованными листами. Явно дорогой. Листы не особенно плотные, но не газетная дешёвка, рвущаяся под нажимом – хорошего качества, приятные на ощупь. Записи Виктория вела аккуратным, ровным, очень разборчивым почерком. При этом почерк нигде не сбивался – Феликс пролистал блокнот и убедился, что девушка бралась за дневник, лишь пребывая в состоянии полного душевного спокойствия. Но можно ли в таком состоянии рассуждать о самоубийстве?

Вербин не знал, как на этот вопрос ответят психиатры, но для себя – после некоторых размышлений – решил, что, рассуждая о том, чтобы стать «другой», Вика не имела в виду физическую смерть.

«Я стою перед зеркалом и смотрю на себя.

Не думаю ни о чём, просто разглядываю себя. Мне нравится то, что я вижу – я молода и красива, я часто улыбаюсь, не задумываясь о том, что улыбки превращаются в морщины, но я не могу не улыбаться, особенно глядя на своё отражение – оно мне нравится. Но сейчас я равнодушна. Как будто вижу не себя, а себя чужую. Но сейчас я вижу себя, и потому теперь меня пугает равнодушие… Нет, пожалуй, смущает. Именно смущает. Я не понимаю, как можно относиться к себе так. Я не хочу относиться к себе так. Но разглядывая себя сейчас, не испытываю никаких эмоций.

Она красива.

Я просто на неё смотрю.

И знаю, что буду делать дальше.

Оно лежит на спинке стула справа от меня. Стул повёрнут так, чтобы платье было удобно взять. Сейчас оно неподвижно на стуле, отражается в зеркале и тоже красиво. Я им не восхищаюсь, но оно мне нравится. И ещё мне нравится, как оно сольётся со мной.

Мне нравится думать об этом.

Эмоции возвращаются, равнодушие съёживается мелкой кляксой, потому что его прогнало воздушное, белое, похожее на пеньюар платье, которое я снимаю со спинки стула и надеваю на себя. Вплываю в него. Сливаюсь с ним. Я чувствую воздушное платье, как новую кожу. Оно прекрасно, и в нём я особенно красива. Равнодушия больше нет, и я себе улыбаюсь, не думая о том, что улыбки превращаются в морщины. Я улыбаюсь себе в новой коже, которая так похожа на воздушный пеньюар. Которая подчёркивает достоинства моей фигуры.

Теперь моё отражение ещё красивее. И я больше не хочу ему улыбаться, я хочу ему засмеяться – радостно, весело, с удовольствием! Хочу горделиво расправить плечи, переполненная восторгом от того, что я – это она… Но не могу. Потому что не верю.

Даже во сне – не верю.

А потом просыпаюсь, но несколько мгновений ещё продолжаю видеть себя в чудесном белом платье. Видеть своё отражение, которому хочется смеяться. И лишь потом понимаю, что взгляд давно уткнулся в тёмный потолок. Что я одна в постели. И что совсем скоро наступит день, которого я так боюсь…»

– Боишься или дожидаешься? – очень тихо спросил Вербин.

Ведь если боишься, если получилось убедить себя в том, что обязательно случится нечто страшное, то нужно постараться этого избежать, например, попросить лучшую подругу приехать на весь день и вместе переночевать, а лучше – и это первое, что приходит в голову, – уехать подальше от места, которое является в видениях. Если боишься.

Вика же повела себя иначе, повела так, словно пребывала в полной уверенности, что в состоянии справиться со своими проблемами. Поведение девушки говорило о том, что проблемы ей досаждали, но не более, что она контролировала происходящее.

И в дневнике совершенно точно не звучало, что Виктория ждёт наступления Дня всех влюблённых, чтобы воплотить свои видения в жизнь. Точнее, в смерть.

– Ты отмечала приближение пугающей даты, но не ждала её и не готовилась. Во всяком случае, не писала об этом. Но могла ли ты об этом не писать? Вряд ли… Или я убеждаю себя, что вряд ли?

Феликс уже понял, что дневник был главным собеседником Вики. Возможно, не единственным – это ещё предстояло выяснить, но точно главным. Только с дневником Виктория была абсолютно откровенна, с ним делилась мыслями и планами, сомнениями и желаниям, страхами и радостями. Жизнь молоденькой девушки с неимоверной точностью отражалась на желтоватых страницах, и она не могла не написать в нём, что готовится к четырнадцатому февраля.

Слишком важное событие, чтобы скрыть его от единственного собеседника.

Возможно, у психиатров будет другое мнение, но Вербин решил, что отсутствие в дневнике прямых указаний на подготовку к самоубийству, означает, что подготовки не было. Оставался вопрос, могло ли самоубийство произойти спонтанно, под влиянием нахлынувших эмоций?

– Тут есть над чем подумать…

Феликс закрыл дневник и поднял взгляд, привычно задержав его на доске с вырезанным изречением Публия Сира: «Contra felicem vix deus vires habet»[2].

– Была ли ты счастлива, Вика? Наверное, да. Ты молода, красива, перед тобой открыты все возможные дороги, ты энергична, умна, полна сил… Но ты себя такой не чувствовала. Тебе казалось, что счастье где-то там, так далеко, что отсюда не видно, что к нему нужно спешить, спотыкаясь и падая, и рыдать, глядя на разбитые колени, и думать, что теперь-то уж до него точно не добраться – до счастья. Ты не видела, что оно совсем рядом – прячется под ворохом проблем, которые ты сама себе выдумала.

Только вот ни одна из этих проблем не казалось достаточно серьёзной, чтобы появилось желание убить себя. Во всяком случае, на взгляд Вербина. Он понимал, что люди разные, что ситуации разные, и что окончательный вывод можно сделать, лишь досконально восстановив все события четырнадцатого февраля и отыскав улики, подтверждающие, что эти события действительно имели место. Но тот факт, что нигде в дневнике Виктория не сказала о желании покончить с собой, стал для Феликса определяющим.

– Ты не чувствовала себя счастливой, но ты не думала о том, чтобы прекратить всё это именно так. – Вербин допил остававшийся в стакане виски, прищурился на изречение, которое Криденс когда-то распорядилась вырезать специально для них, вздохнул и тихо сказал: – Я найду того, кто тебя убил, Вика, обещаю.

Десять лет назад

Мы сильны.

Мы невероятно сильны, хоть иногда и кажется, что это не так. И что бы ни произошло, какие бы мысли нас ни посещали, в нас заложено огромной силы желание жить. Если нужно – преодолевая. Если нужно – сражаясь. Даже когда всё плохо и всё вокруг окрашено тьмой – мы хотим жить. Кто-то – чтобы продолжить борьбу и превратить «плохо» в «хорошо», кто-то – повинуясь инстинкту.

Ведь кто бы что ни говорил, мы приходим, чтобы жить, а не умирать.

Желание жить делает нас необыкновенно сильными, однако нереальность сна диктует собственные правила и отменяет любые, даже самые главные законы. Даже инстинкты. Нереальность сна способна сделать беспомощным уверенного в себе человека; заставить записного силача страдать от неспособности поднять спичку; сломать упрямца с несгибаемым железным стержнем внутри. Нереальность сна легко меняет белое на чёрное, называя ложью то, во что ты искренне веришь, и отбирая надежду, когда жизнь твоя держится только на ней. В нереальности сна…

Или в его реальности?

Ведь сон – часть нашей жизни. Пусть нереальная, но часть. И как понять, в реальности или нереальности рвётся тончайшая нить, что удерживает твою жизнь? В реальности или нереальности тебя оставляет надежда, вынуждая смириться и принять неизбежное? В реальности или нереальности ты сдаёшься и твои лёгкие наполняются солёной морской водой, а тело медленно, но неотвратимо идёт ко дну? В реальности или нереальности останавливается взгляд и тебя накрывает ужас неотвратимости приближающегося конца? Страх овладевает тобой – снова, и ты вдруг понимаешь, что уже переживал его, что яркий, пронзительно острый, всепроникающий ужас уже превращал тебя в визжащий сгусток невыносимых страданий. Эта смерть уже была твоей, но привычки переживать её не выработалось, потому что смерть, даже повторяющаяся, не умеет становиться обыденностью. И сколько бы раз смерть не являлась, каждый будет как первый. И лишь потом, проснувшись и осознав себя не лежащим на морском дне, ты вспомнишь, что этот ужас накрывает тебя не впервые, превращая жизнь в пытку.

Ту жизнь, которая кажется реальностью.

Всю жизнь.

Столько, сколько ты выдержишь. Согласишься выдержать. Сумеешь выдержать. Ужас будет с тобой так долго, пока ты не сломаешься. Или не найдёшь выход из той тьмы, что накрывает и днём, и ночью. А как его найти – выход?

Что может стать выходом?

Вода вливается в лёгкие очень естественно. Без сопротивления. И становится частью тебя. Разрывает лёгкие. Естественно. Убивает тебя. Ужас переполняет, и кажется, что всё идёт как обычно. Не привычно, но обычно. Ты снова переживаешь смерть. Как в первый раз. Однако есть отличия, которые замечаешь не сразу: на этот раз поверхность кажется ближе, гребки получаются мощнее, а охватывающий ужас – сильнее. Если, конечно, можно оценивать уровень ужаса.

Болят уши, в них что-то давит. И глаза болят, наверное, от соли. Или от слёз. И не получается их закрыть. Ты не можешь смотреть на себя со стороны, а картинка не имеет привычной чёткости. Она размыта от того, что в реальности глаза не приспособлены смотреть под водой. Или от соли. Или от слёз.

Или от того, что в этот раз всё по-настоящему.

И вода вливается в лёгкие не во сне, а потому что борьба закончилась. Потому что сначала мощные, необычайно сильные рывки ни к чему не привели и постепенно становились всё более и более вялыми, судорожными, не сильными, но суетливыми. Не случилось смирения или принятия, в реальности инстинкты работают, даже если ты их не «включаешь» – случилось поражение в честной борьбе. Всё, что можно было сделать – сделано, но вода уже в лёгких.

А слёзы – на глазах.

«Вот и всё».

И чем глубже уходишь, тем сильнее рвёт изнутри. Зато исчезает страх – заканчивается вместе с паникой. Это не принятие смерти – это сама смерть. Осмысление её прихода в последних проблесках сознания. Понимание её неотвратимости. Перед глазами мелькает… нет, не жизнь, а череда прожитых смертей, прочувствованных смертей, повторяющихся, как в первый раз. Их было столько, что неожиданно приходит мысль:

«Наконец-то…»

Больше никаких повторов. Никакого ожидания. Никакого липкого страха перед каждой ночью, перед гнетущим, загоняющим в депрессию ощущением, что однажды реальность и нереальность смешаются во много раз виденное.

Смешались.

«Наконец-то…»

Неожиданная мысль приносит облегчение, пред которым отступают и боль в груди, и солёные слёзы, и даже страх. Облегчение, которое плавно превращается в обволакивающую тьму. И всё исчезает, потому что там, во тьме, ничего не существует. Ни страха, ни волнения, ни боли, ни обиды – ничего.

«Наконец-то…»

Как же хорошо уйти, чувствуя облегчение, а не ужас.

«Теперь всё так, как должно быть…»

Или не так?

Потому что последняя, самая жалкая, едва обозначенная попытка сделать гребок к поверхности, неожиданно даёт результат! Рука едва шевельнулась, но появилась сила совершить невозможное и расцепить объятия тёплых волн, ставшие объятиями самой смерти. Появилась сила оттолкнуться от дна, вырваться и выжить. Но как? Не важно! Выжить! Выскочить на поверхность, ничего не видеть, но знать, что на поверхности. Ещё не дышать, но знать, что на поверхности. Знать, что смерть ушла, пожала плечами и ушла, не стала смотреть, как из лёгких выливается вода. Такая неестественная часть тебя. Долго ничего не чувствовать, а потом найти себя на берегу, на округлых, разогревшихся на солнце камнях. Под ясным, безоблачным небом. Жадно дышать, потом долго, до боли, кашлять и снова дышать. Очень жадно. Желая вдохнуть весь воздух реального мира.

А потом увидеть внимательный взгляд. И услышать тёплую фразу, произнесённую тёплым голосом:

– С возвращением.

И понять, что смерти нет.

И понять, ещё не знать, но уже не сомневаться, что кошмаров больше не будет. Они ушли.

18 февраля, суббота

Главное отличие настоящего выходного дня заключается в том, что с постели тебя поднимает не будильник. И не звонок с требованием срочно явиться на Петровку или выехать на место преступления. Выходные, которые начинаются так – не настоящие, они лишь имитируют день без работы.

Настоящие выходные – это твоё и только твоё время.

Так Феликс думал раньше, когда в его жизнь вошла Криденс и с ней распорядок Вербина впервые за долгое время приобрёл черты, близкие к нормальным. Теперь же имитацией ему стали казаться те выходные, которые раньше назывались настоящими – имитацией нормальных будних дней, в которых есть работа, а значит – смысл. Вербин не перестал отказываться от сверхурочных, хотя зарабатывал более чем достаточно, подменял друзей, хватался за любую возможность занять дни, которые раньше с нетерпением ждал, потому что теперь его личное время ничем не заполнялось. И чем бы Феликс ни пытался себя занять – читал, играл, ездил к друзьям, разбирался с текущими проблемами «Грязных небес», ему не удавалось справиться с пустотой, возникшей после смерти Криденс. Вербин её отпустил – на Байкале, когда понял, что теперь они с Криденс стоят в разных водах. Но заполнить появившуюся пустоту не смог. И потому отдавал себя службе. От души, не надрываясь – Феликсу действительно нравилось быть детективом, и он с удовольствием тратил на расследование всё возможное время, оставляя себе только на сон, «Грязные небеса» и редкие встречи с друзьями. Потому и предложил Крылову отправиться на квартиру Виктории Рыковой в субботнее утро, в его честный выходной. Крылов охотно согласился. То ли оказался таким же трудоголиком, как Вербин, что вряд ли, то ли Анзоров предупредил молоденького опера, что если встреча с Феликсом не состоится как можно быстрее, продление доследственной проверки окажется под большим вопросом.

– Очень рад познакомиться.

– Ты ещё скажи: «для меня большая честь», – проворчал в ответ Вербин, пожимая протянутую руку.

– А что не так? – растерялся Крылов.

– Как в американском кино.

– Я пытался быть вежливым.

– Э-э… – Феликс осёкся. Затем нахмурился. А затем широко улыбнулся: – Ты прав, извини.

– В чём прав? – Теперь молодой оперативник окончательно растерялся.

– Я отвык от такого оборота, – объяснил Вербин. – Со мной давно никто не знакомился… гм… нет, пожалуй, вот так: давно никто не радовался, знакомясь со мной.

– А ребята «с земли»?

– Их я почти всех знаю, а новенькие появляются не слишком часто.

– Я что, один на всю Москву? – пошутил Крылов.

– Ага. – Вербин счёл, что нормальный контакт восстановлен, и поинтересовался: – Нет желания перейти на «ты»?

И понял, что опять смутил молодого коллегу.

– Честно говоря…

– Хорошо, значит, будем на «вы».

– Но вы говорите, как вам удобно, – торопливо произнёс Крылов. – Хотите на «ты» – пожалуйста.

– Я не начальник и не руководитель, мы – коллеги, вместе работаем над делом. Я – постарше, но не настолько, чтобы требовать особенного отношения. Поэтому или мы оба говорим друг другу «ты», или оба говорим друг другу «вы».

– Хорошо, тогда… может, позже вернёмся к этому вопросу?

– Договорились. – Феликс кивнул на подъезд: – Идём?

– Нужно дождаться участкового и понятых.

– Работаем по правилам?

– Работаем по всем правилам, – серьёзно ответил Крылов. – Не хочу, чтобы появились ненужные подозрения.

– Можно и так. – Вербин достал сигарету и щёлкнул зажигалкой. – Тогда я покурю.

И улыбнулся, бросив быстрый взгляд на лейтенанта. Среднего сложения, с виду не крепыш, но явно не слабак, ростом Иван Крылов был под метр восемьдесят, но рядом с Феликсом, с его без шести сантиметров два, высоким не выглядел. Лицо у Крылова оказалось круглым, щекастым, а усики, которые Иван растил на верхней губе, солидности ему не добавляли – были слишком редкими. В целом, Крылов выглядел добрым, не добродушным, а именно добрым человеком, что, в общем, неплохо для дознавателя.

– Знакомый район. – Феликс сделал глубокую затяжку и пояснил: – У меня здесь когда-то близкий друг обитал, много вместе тусовались.

– Понятно. – Крылов улыбнулся, отчего на его щеках появились ямочки. – А я решил, что вы здесь живёте.

– Нет, я недалеко от работы.

– Любите ходить пешком?

– Ага.

Виктория Рыкова снимала квартиру на 7-й Кожуховской улице, в старом доме, затерявшемся в тихих дворах старого района. В сезон двор зеленел деревьями и кустами, разбавляя ими мёртвый городской камень, но сейчас мог похвастаться только голыми ветвями, да высокими сугробами, молчаливыми свидетелями снежной зимы. И, разумеется, машинами мог похвастаться, которые владельцы пристраивали вокруг сугробов.

– Можно вопрос? – помявшись, спросил Крылов, когда Вербин докурил сигарету примерно до середины.

– Хоть десять, – улыбнулся Феликс.

– А можно будет честный ответ?

– С этим сложнее, но я постараюсь.

– Понятно. – Ваня вздохнул, а затем выпалил: – Вы приехали закрыть дело?

– Дела ещё нет. – Вербин знал, что этот вопрос молодой оперативник задаст обязательно, и заранее продумал ответ. – Проводится доследственная проверка.

– Извините за неточную формулировку. – Если Крылова и смутил ответ, виду он не подал. Наверное, решил, что достаточно терялся в начале разговора. – Вы приехали, чтобы Анзоров мог с чистой совестью не открывать дело?

– Я приехал разобраться, – твёрдо произнёс Вербин, глядя молодому коллеге в глаза. – Сейчас, Иван, вы один против всех. В том числе против своего начальства, а это, поверьте, не самая лучшая позиция для начала карьеры. Вам рекомендовали не суетиться и принять устраивающую всех версию суицида?

– Намекали, – ответил, после довольно долгой паузы, Крылов.

За это время Вербин успел докурить сигарету, бросить её в урну и раскурить следующую. А заодно понять, почему молодой оперативник попросил быть на осмотре участкового и понятых – не хочет давать даже малейшего повода для прекращения расследования.

– Почему вы не прислушались к совету?

– Потому что если я прав, то здесь произошло убийство. – Иван сопроводил ответ недоуменным взглядом. – Убийство, Феликс. Разве в этом случае можно на что-то намекать? Или прислушиваться к советам? Убийство нужно расследовать.

– Невзирая ни на что?

– Да.

Горячность Крылова произвела на Вербина хорошее впечатление. При этом он понимал, что её порождала молодость коллеги, и искренне надеялся, что со временем позиция Ивана не изменится – невзирая ни на что.

– Я приехал, чтобы понять, имеются ли основания для ваших подозрений, – с прежней твёрдостью продолжил Феликс. – И если вы правы и Викторию Рыкову действительно убили, Анзоров откроет дело, а я займусь его расследованием.

– А если вы решите, что убийства нет?

– Тогда вы, Иван, получите крепкий втык от своего руководства, но я об этом не узнаю, потому что буду читать материалы другого уголовного дела.

– Понятно.

Любимая присказка Крылова Феликсу «не зашла». Против самого слова он ничего не имел, но частое повторение его обесценивало. Во всяком случае, по мнению Вербина.

– Если вы решите, что девушку убили, привлечёте меня к расследованию?

«Вот ведь мальчишка!»

Феликс с трудом сдержал улыбку и ответил очень серьёзно:

– Обещаю.

– Спасибо.

– А пока расскажите, пожалуйста, своими словами, что здесь и как?

– Вы не читали материалы? – вновь изумился Крылов.

– Читал. Но я хочу послушать их в вашем исполнении.

– Зачем?

– Хочу узнать, не допустил ли я ошибку, пообещав привлечь вас к расследованию.

Молодой оперативник замер, пытаясь понять, что имеет в виду Вербин, а когда понял – слегка нахмурился:

– То есть я должен беспрекословно исполнять…

И это тоже было ожидаемо: некоторым молодым офицерам туманит голову ощущение собственной значимости. Им кажется, что они всегда правы и лучше всех знают, как нужно делать – что и приводит к внутренним конфликтам. И Феликс хотел посмотреть, действительно ли Иван верит в насильственную смерть Виктории Рыковой или же его противостояние с начальством вызвано исключительно упрямством. И молодостью.

– Нет, вы не должны беспрекословно исполнять, – плавно перебил оперативника Вербин. – Вы можете задавать любые вопросы, уточнять детали и высказывать своё мнение относительно любых запланированных действий. Но если после обсуждений и уточнений приказ не отменён – вы обязаны его исполнить.

– Понятно. – Крылов вздохнул, но рассказ не начал – уставился на приближающегося мужчину в джинсах и короткой зелёной куртке. – Это…

– Я знаю, кто это, – снова перебил его Вербин. И протянул руку: – Доброе утро, Ровшан.

– Вспомнил меня? – улыбнулся в ответ мужчина. – Приятно. Доброе утро. – Затем последовал кивок Крылову: – Привет.

– Здравствуйте, – отозвался молодой оперативник, пожимая начальнику руку. Своему начальнику, потому что звали плечистого брюнета Ровшаном Пашаевым, и он занимал должность заместителя начальника убойного отдела окружного УВД. С Вербиным Пашаев пересекался два года назад, во время обычного расследования обычного убийства, и ничем тогда не выделялся – исполнительный, спокойный, не лезущий на первые роли. Феликс его запомнил только потому, что машинально запоминал коллег, с которыми его сводила служба, – на будущее.

С какой целью Ровшан решил понаблюдать за происходящим, пока оставалось неясным, однако факт его появления говорил о том, что с делом Виктории Рыковой не всё так просто, как кажется на первый взгляд. А что именно непросто – покажет время. Пока же Вербину оставалось наблюдать и делать выводы.

– Выходного не жаль? – добродушно поинтересовался он, раскуривая очередную сигарету.

– Интересно ведь, с чего вдруг небожители суицидом заинтересовались, – лёгким тоном отозвался Пашаев.

– Небожители в других местах обитают. У нас, на Петровке, обычные опера.

– Все, кто не на «земле» – небожители.

– Как скажешь. – Вербин выдержал короткую паузу и рассказал: – Иван как раз вводил меня в курс дела.

– Ты не читал материалы? – удивился Пашаев. И, как показалось Феликсу, обрадовался столь пренебрежительному отношению к делу.

– Хочу услышать, правильно ли я всё понял, – с прежним благодушием ответил Вербин, намекая, что «догадка» Ровшана насчёт пренебрежения верна. – Послушаешь со мной?

– Конечно.

И Крылов, слегка сбиваясь в присутствии сразу двух старших, начал:

– Девушку, то есть потерпевшую… в смысле – жертву, зовут… звали… Рыкова Виктория Александровна, двадцать два года, студентка. Приехала в Москву из Самары, поступила на бюджет. Эту квартиру снимала с момента приезда, квартира принадлежит друзьям семьи, которые брали с Рыковой весьма умеренную плату.

Кожухово, район, конечно, не центральный, но и не окраина, и «умеренная» плата здесь не каждому студенту по карману.

– Откуда у Виктории деньги? – спросил Вербин, доставая записную книжку.

– Родители у неё не миллионеры, но вполне обеспеченные люди, помогали. А в последнее время она стала неплохо зарабатывать.

– Место работы мы знаем?

– Так точно.

– С родителями была встреча?

– Да. – По тому, как Иван ответил и как при этом вздохнул, Феликс сделал вывод, что встреча получилось тяжёлой. Что неудивительно.

– Они знали о психологических проблемах дочери?

– Нет.

– Уверен?

– Мы их спрашивали.

– Психи не любят о себе распространяться, – обронил Пашаев.

Само утверждение вопросов не вызывало, но то, как Ровшан его произнёс, Феликсу не понравилось. Пренебрежительно произнёс, высокомерно, так дилер говорит о своих клиентах-наркоманах. Иван, судя по взгляду, испытал те же чувства, что Вербин, однако делать Пашаеву замечание никто из них не стал. Феликс выдержал паузу и продолжил расспросы:

– С владельцами квартиры говорили?

– Да, конечно, мы их в первую очередь вызвали.

– И как?

– Что как? – не понял Крылов.

Ровшан хмыкнул, но Вербин не обратил на него внимания и объяснил молодому оперативнику, что имел в виду:

– Поскольку владельцы квартиры – старые друзья семьи, между ними и Викторией могли установиться доверительные отношения, а значит, они могут знать о жизни девушки больше всех. Это делает их ценным источником информации, но при этом даёт высокую вероятность возникновения конфликта.

– Какого конфликта?

– Бытового, – пожал плечами Феликс. – У них есть сын подходящего возраста?

– У них дочь.

– Дочь общалась с Викторией?

– Нет, она сильно младше.

– Глава семейства?

– Вы имеете в виду, мог ли он положить глаз на девушку?

– Я имею в виду, что необходимо проверить все возможные варианты. Вы лично говорили с владельцами квартиры?

– Наблюдал.

Логично: настолько «зелёному» оперу такой разговор никто не доверит.

– Ваше мнение?

– Оно действительно вас интересует?

– Других источников информации у меня сейчас нет.

– Понятно. – Крылов покачал головой: – Мужик, ну, то есть владелец квартиры который, выглядел расстроенным, по-настоящему расстроенным, я ему поверил.

– Хорошо. – Вербин сделал пометку в записной книжке. – Теперь вернёмся в квартиру. Викторию нашли в день смерти?

– Примерно через три часа после того, как она умерла, – вставил своё слово Пашаев. Судя по всему, ему стало скучно просто переминаться рядом.

– Кто-то пришёл? – обратился к нему Феликс. – К Виктории должен был кто-то прийти?

– Не совсем. – Ровшан кивнул на Крылова. – Он продолжит.

Ну, да, Пашаев обозначил начальственное присутствие и снова впал в начальственную неподвижность. Вербин вопросительно посмотрел на молодого оперативника.

– Тревогу забила подруга Рыковой – Ксения Шарова, – сообщил Иван.

– Они снимали квартиру на двоих?

– Нет.

– Просто подруга?

– Одногруппница, с первого курса знают друг друга. И дружат… дружили.

– Что заставило подругу заволноваться?

– Шарова сказала, что они договорились встретиться примерно в девять вечера, когда Шарова будет возвращаться с работы по проспекту Андропова, но Рыкова не звонила сама и не отвечала на звонки.

– Виктория могла передумать.

– Не могла, – покачал головой Крылов. – Рыкова отдала Шаровой ноутбук в срочный ремонт, утром специально с ней встретилась, чтобы отдать, и несколько раз уточнила, управится ли знакомый Шаровой до вечера. Ноутбук был ей нужен, поэтому, когда Рыкова перестала выходить на связь, Шарова заехала к ней домой, увидела, что в комнате горит свет, позвонила в дверь, потом ещё несколько раз позвонила по телефону, а не получив ответ – позвонила нам, в смысле, в полицию по сто двенадцать, потом – хозяйке квартиры…

– Хозяйке квартиры? – удивился Вербин.

– Ксения Шарова – деловая и весьма энергичная особа. – Крылов позволил себе улыбку. – Вы ещё увидите.

– Да, такие встречаются. – Феликс ответил на улыбку Ивана. – Что было дальше?

– Приехала хозяйка с ключами, приехал участковый. Они вошли в квартиру и обнаружили мёртвую Викторию.

– Квартира была заперта?

– Да.

– Я понимаю, что да. Я имею в виду изнутри, например, на щеколду?

– Только ключ.

– Проверяли замки на вскрытие? – уточнил Феликс и тут же добавил: – В присланных материалах информации об этом нет.

– Я не знаю, – вздохнул Иван. – Возможно, сочли ненужным.

Вербин перевёл взгляд на Ровшана, тот едва заметно пожал плечами:

– Не помню.

Значит, не проверяли. Потому что не сочли нужным. Ведь всё очевидно – суицид.

– Я уточню, – пообещал Пашаев.

– Спасибо. – Вербин вновь перевёл взгляд на Крылова: – Первый труп?

– Нет, – мотнул головой Иван. – Первая женщина.

– Это важно?

– Важно… И ещё важно, что ей всего двадцать два!

И с этим не поспоришь: в двадцать два нужно жить и радоваться жизни, а не проходить по уголовному делу в качестве жертвы. Или оказаться самоубийцей.

Было очевидно, что Крылов воспринял смерть молоденькой девушки очень лично и с трудом сдерживает эмоции. Вербин хотел подбодрить парня, но не успел.

– Сгоришь, – очень тихо произнёс Пашаев. Не равнодушно произнёс, как можно было от него ожидать, а с едва заметным сочувствием, как человек, через это прошедший.

И Вербин мысленно согласился: «Да, с таким подходом перегореть легче лёгкого, сам не заметишь, как уйдёшь в штопор».

Возникла неловкая пауза, которую нарушил возглас:

– А вот и они!

Однако появлению участкового и двух понятых Вербин обрадовался не только потому, что они разрядили атмосферу: сильного мороза сегодня не было, всего минус пять, и оделся он тепло, по-зимнему, но к концу разговора почувствовал, что начал подмерзать и возможность зайти в дом оказалась как нельзя кстати.

Обычный, ничем не примечательный многоквартирный дом, консьержа в подъезде нет, а за порядком присматривают видеокамеры. Квартира, которую снимала Виктория Рыкова, находилась на третьем этаже, за надёжной железной дверью. Не окажись у хозяев ключей или хозяев в городе, даже специалисту пришлось бы повозиться, чтобы её вскрыть, в таких делах Вербин понимал и отметку сделал машинально. Над дверью – светодиод сигнализации.

– Хозяйка сказала, что Виктория попросила заключить договор на охрану несколько месяцев назад, сама оплатила подключение и вносила ежемесячную плату, – рассказал Иван.

– Виктория чего-то опасалась?

– Она неплохо зарабатывала, – зачем-то сообщил Ровшан.

– Она давно стала неплохо зарабатывать, а охрану подключила несколько месяцев назад, – тихо произнёс Крылов. – Хозяйка рассказала, что в последние месяцы Виктория стала немного нервной.

– По какой причине?

– Неизвестно.

– Хозяйка спрашивала?

– Да, но Рыкова отмахнулась, ответив, что «ей показалось».

– Получается, не хотела говорить.

– Получается так, – согласился Крылов.

– Ладно, разберёмся. – Феликс обернулся к понятым: – Я – майор Вербин, старший оперуполномоченный по особо важным делам Московского уголовного розыска. Мой визит в квартиру носит ознакомительный характер. Существует вероятность, что мне будет поручено расследовать смерть Виктории Рыковой, поэтому я хочу лично осмотреть место происшествия. Только осмотреть. Никакой другой цели у меня нет. Поэтому ваша главная задача – подтвердить, что я ничего в квартиру не принёс и ничего не забрал. Вы это понимаете?

Ответом стали кивки.

– В таком случае, пройдём в квартиру.

Ботинки Вербин как следует обстучал от снега ещё на первом этаже, но перед дверью в квартиру повторил процедуру и надел бахилы. Затем – тонкие перчатки. И только после этого шагнул в прихожую. И, не прикасаясь, оглядел висящие у двери вещи: тёплую куртку и пуховик. Присел, открыл дверцы тумбочки и окинул взглядом стоящую внутри обувь. Поднялся и открыл дверцы шкафа. Затем прошёл дальше, отметив про себя, что квартира очень уютная. Именно уютная – Феликс, как ни старался, не смог подобрать другого определения. Квартира была домом, который ценили и в котором жили с удовольствием, домом, о котором заботились и обустраивали.

– Хозяйка сказала, что родители Рыковой предлагали им продать квартиру, говорили, что Виктории здесь очень нравится.

– Это заметно.

– Я тоже обратил внимание.

Эта квартира была домом, и в этом доме была хозяйка, скрыть её присутствие не было никакой возможности. Да и зачем скрывать? Хороший дом своей хозяйкой гордится, а здесь дом был хороший, несмотря на то что хозяйничала в нём девочка двадцати двух лет. Аккуратная – даже в протоколе об этом написали: «любящая чистоту».

Мебель разномастная. Кухня не новая и не самая дорогая, но в хорошем состоянии, в гостиной старая «стенка», диван, журнальный столик и два кресла – классический набор из прошлого столетия. А вот спальня новая, современная, в комнате год назад, не больше, сделали ремонт и поменяли всё, включая обои.

– Хозяйка сказала, что спальню Рыкова переделала за свой счёт. Но с разрешения, конечно.

В спальне её и нашли…

В белом воздушном платье…

Феликс молча открыл смартфон, посмотрел скачанные фотографии и медленно обвёл комнату взглядом, совмещая изображения с реальностью и убеждаясь, что всё было воспроизведено в точности, как написано в дневнике. В точности, как он представлял после прочтения дневника.

Виктория в центре, на подушках, в воздушном белом платье. Единственное и самое главное отличие от фотографий – отсутствие красоты, ведь, вопреки романтичным утверждениям поэтов, смерть никого не украшает. Слева и справа от девушки сидят куклы, по три с каждой стороны. Их глаза широко распахнуты, а на губах можно разглядеть лёгкие улыбки.

Они и сейчас сидят. Куклы. Их оставили, забрав лишь тело девушки.

– Жутковато, да? – тихо спросил один из понятых.

– Да, – помолчав, ответил Феликс, хотя не был уверен, что вопрос обращён к нему.

Вербину доводилось видеть страшные картины – места преступлений иногда выглядят так, что стошнило бы даже мастера спецэффектов самого откровенного фильма ужасов, но натурализм вызывает омерзение, отвращение, а обстановка в спальне оказалась именно жуткой: люди смотрели на кукол, представляли сидящую среди них девушку, и от этой картины становилось холодно. Очень холодно.

– Где обнаружили дневник?

– Лежал перед зеркалом.

Можно сказать – на самом видном месте.

– Рядом с ним была авторучка?

– Авторучка? – недоуменно переспросил Ровшан.

– Да, чёрная шариковая авторучка – в дневнике Виктория писала только такой.

– Нет, авторучки не было, – помолчав, ответил Крылов. – Но я ещё раз просмотрю фотографии.

– Я не помню авторучки, – добавил Ровшан.

– На тех фотографиях, которые видел я, авторучки нет.

– Это важно? – насторожился Пашаев.

– Я пока не знаю.

– Люди иногда перечитывают свои дневники, – подумав, предположил Пашаев. – Тогда авторучка не нужна.

– Перед смертью перечитывают? – деловито уточнил Вербин.

– Что?

– Зачем Виктория достала дневник перед тем, как покончить с собой? Перечитать избранные места? Или что-то написать? Например, предсмертную записку, которая завершила бы историю её жизни. Второе мне кажется логичным.

– И мне, – согласился Крылов.

Пашаев наградил его недовольным взглядом.

– Но записки нет. И авторучки нет. – Феликс выдержал очень короткую паузу. – Где была закладка?

– А мне откуда знать? – сварливо отозвался участковый, которого никто не спрашивал. – Пусть наркоотдел разбирается, где девчонка героин взяла.

– На странице с описанием обстоятельств смерти. – В отличие от коллеги, Крылов правильно понял, что имел в виду Вербин под словом «закладка».

– Как будто Виктория сверялась со своими записями, да?

– Вряд ли ей было это нужно.

– Верно, – согласился Феликс. – В таком случае, можно сделать вывод, что кому-то было нужно, чтобы мы прочитали именно эту страницу.

– Хочешь сказать, что дневник положил на тумбочку убийца? – угрюмо поинтересовался Пашаев. – Чтобы мы его не пропустили?

– Я пока ничего не хочу сказать, – ответил Вербин, после чего распахнул шкаф и внимательно оглядел одежду. – Я пока осматриваюсь и задаю вопросы. А если нет быстрых ответов – делаю пометку.

– Откуда взяться убийце? – вздохнул участковый. – Передоз ведь.

– Может, и передоз, – не стал спорить Феликс.

– А раз передоз, то почему «важняка» из МУРа прислали?

– Меня ещё не прислали, я только осматриваюсь.

Вербин изобразил улыбку. Пашаев сохранил на лице невозмутимую мрачность. Крылов отвернулся к окну. Участковый же поморщился. Возможно, ему было жаль пропавшего выходного. Возможно, ему было жаль тратить рабочее время на наркоманку. Одно было ясно – девушку ему не жаль.

– Вы встречались с Викторией Рыковой? – неожиданно спросил Феликс.

– Заходил пару раз, – ответил участковый. – Так положено.

– И как она вам?

– В смысле?

– Какое впечатление производила?

– Э-ээ…

И его «э-ээ…» сказало Вербину много больше целого потока слов. Участковый был готов к вопросу, но по каким-то причинам не захотел говорить то, что первым пришло в голову, то есть правду. И это, кажется, слегка разозлило Пашаева.

– Девушка показалась положительной, – опомнился участковый. – Но чужая душа – потёмки, многие наркоманы шифруются, чтобы не было проблем на работе и в семье.

– Да, это так.

– Ну, вот.

– Ну, да.

В квартире больше делать было нечего, и, завершив положенные формальности, Вербин расстался с участковым и понятыми, не забыв поблагодарить их за помощь. Ровшан хотел задержаться, но Феликс демонстративно поинтересовался у Крылова, не нужно ли подбросить его до метро, на что сообразительный Иван сказал, что охотно воспользуется предложением, после чего Пашаев присоединился к участковому. Вербин же дождался, когда они покинут двор, раскурил сигарету и спросил:

– Машина у Рыковой была?

– Нет, – сразу ответил Крылов.

– Странно.

– Почему?

– Она сделала хороший ремонт, купила недешёвую мебель, носила приличную одежду и пользовалась дорогой электроникой. Машина обычно присутствует в списке.

– Может, копила на неё?

– Может быть… – Феликс посмотрел сделанные в записной книжке заметки. – А что у неё с деньгами?

– Виктория училась на пятом курсе, а работала со второго. Причём работала по специальности и в довольно крупной компании, где её высоко ценят… то есть ценили. Я уточнял – она очень хорошо зарабатывала.

– А как училась?

– Не на красный диплом, но без хвостов.

– Есть хоть малейшие подозрения, что Виктория была наркоманкой?

– Нет. – Крылов ответил сразу и очень коротко, однако ухитрился выразить тоном своё отношение к вопросу, поэтому Феликс объяснил свою позицию:

– Наркотики требуют затрат, а мы видим, на что Виктория тратила деньги. Если же выяснится, что она копила на машину, всё окончательно встанет на свои места.

– Пожалуй, – протянул молодой оперативник.

– Что у неё на личном фронте?

– Здесь, как мне кажется, есть перспектива, – оживился Крылов. – В отношениях у Виктории назрел полноценный любовный треугольник.

– Так. – То ли девушка не рассказывала дневнику об этой стороне своей личной жизни, то ли Феликс ещё не добрался до нужных страниц, но информация стала для него неожиданной: – Давай подробнее.

– Виктория долгое время встречалась с молодым человеком по имени Наиль…

– Через телефон нашёл? – уточнил Вербин.

– Сначала Ксения Шарова подсказала, – не стал скрывать Иван. – Но телефон я проверил – Виктория и Наиль часто созванивались.

– Поговорил с ним?

– Да. Наиль рассказал, что они встречались полтора года, но примерно семь месяцев назад решили «сделать в отношениях паузу» – это цитата.

– По чьей инициативе произошёл разрыв? – Феликс представлял, что скрывается за уклончивым «взять паузу».

– Наиль уверяет, что расставание стало обоюдным решением. Но Ксения сказала, что именно Наиль порвал с Викторией, причём порвал некрасиво. Виктория тяжело переживала его уход, какое-то время пребывала в депрессии, и лишь три или четыре месяца назад у неё вновь возникли отношения. С мужчиной по фамилии Шевчук.

– С ним говорили?

– Ещё нет.

– Тогда я с ним пообщаюсь, если ты не против? – Вербин периодически сваливался в обращении на «ты», а поправлялся, лишь когда это замечал, что случалось не всегда.

– Не против.

– О каком любовном треугольнике идёт речь?

– Если верить телефону и Ксении, Виктория возобновила отношения с Наилем.

– Гм… По чьей инициативе?

– Шарова сказала, что не знает, Наиль уверяет, что это было обоюдным решением: случайно встретились в компании общих друзей – и чувства вспыхнули с новой силой.

– Тоже цитата?

– Ага.

– Высокопарно выражается.

– Он книги пишет.

– Кто?

– Наиль.

– Зачем? – машинально поинтересовался Вербин.

– Творческая личность.

– Ага… – Феликс помолчал, обдумывая ответ Ивана, затем уточнил: – В смысле, настоящие книги? Которые потом в магазине продаются?

– Да, – подтвердил Крылов. – Только я оговорился, он пока что одну написал. Мне подарил.

– И как?

– Не успел прочитать.

– То есть название не заинтересовало?

– Да я и аннотацию не прочитал, – признался Крылов.

– Скучно ты живёшь, Ваня.

– Работы много.

Агитировать молодого оперативника больше времени уделять хорошим книгам Феликс не стал – зачем? Каждый сам решает, что ему нужно и как следует расслабляться в свободное время. Кому-то нужна книга, кому-то – компьютерная игра, а кому-то – ринг и хороший бой. Феликс кивнул, словно соглашаясь с ответом Крылова, и вернулся к разговору:

– Почему ты начал с Наиля?

– Он виделся с Викторией в день смерти – четырнадцатого февраля.

– А ты говоришь, что зацепок нет, – усмехнулся Вербин. – Как узнал?

– Он сам рассказал.

– После твоего вопроса?

– Нет, чуть не начал с этого. – Иван достал смартфон, в отличие от Феликса, он пользовался не бумажной записной книжкой, а специальным приложением, и просмотрел сделанные заметки. – Наиль сообщил, что они с Викторией давно запланировали встречу именно в этот день и ради неё девушка отпросилась с работы. Он приехал к Рыковой приблизительно в одиннадцать, а уехал около четырёх.

– Как уехал? – не понял Вербин.

– Вызвал такси.

– Гм…

– Что не так? – выражать изумление Крылов постеснялся, но тоном дал понять, что не прочь узнать, что вызвало у Феликса удивление.

– Они встретились четырнадцатого февраля, занялись любовью и не отправились на романтический ужин?

– По словам Наиля, Виктория сразу его предупредила, что вечером будет занята.

– Как объяснила?

– Приездом родителей.

– Что, естественно, оказалось ложью.

– Да, – подтвердил Крылов. – Ведь она должна была встретиться с Ксенией.

– Насколько я понял, именно встречи у них не планировалось, – протянул Вербин. – Шарова должна была просто отдать ноутбук… Она что, живёт где-то рядом?

– В Нагатино. Когда едет с работы – проезжает мимо. Они договорились, что Виктория выйдет на проспект Андропова, к автобусной остановке и заберёт ноутбук. Шарова стала ей звонить – не смогла дозвониться.

– Но мимо не проехала, – обронил Феликс.

– Виктория умоляла отремонтировать ноут как можно скорее, она без него как без рук, – повторил Крылов. – Утром Шарова забрала компьютер, чтобы знакомый на работе привёл его в чувство, и вечером пообещала вернуть Рыковой. А увидев, что Виктория не подходит к телефону, решила заехать. Подумала, что подруга в ванне.

– А ведь она действительно могла быть в ванне, – неожиданно произнёс Феликс. И пояснил: – Перед встречей с Шевчуком, например.

Иван хлопнул ресницами.

– Иначе зачем ей выгонять Наиля? Забрать компьютер – дело двадцати минут максимум, после чего можно спокойно продолжить вечер.

Иван помолчал и тихонько выругался.

– Возможно, у Виктории была назначена встреча с Шевчуком, – спокойно продолжил Вербин. – Я это выясню.

– Понятно, – вздохнул Крылов.

– Рассказ Наиля подтверждён?

– Я пробил перемещения его телефона и посмотрел записи установленных в подъездах видеокамер – всё совпало. Наиль вышел отсюда в шестнадцать сорок три, сел в такси – машина остановилась у подъезда и попала на видео, и был дома через правильное время.

– Камеры только в подъезде?

– И в лифтах.

– Где Наиль находился во время убийст… – Феликс замолчал. Он не любил забегать вперёд. – Где Наиль находился во время смерти Виктории?

– Если верить его словам и телефону – у себя дома. К тому же он звонил Рыковой, и во время разговора телефон находился в его доме.

Доказательство, конечно, не самое твёрдое, но пока можно принять его во внимание.

– Время смерти установлено точно?

– Криминалисты уверены, что не ошиблись. К тому же им помог ещё один свидетель: между звонком Наиля и приездом Ксении Виктория разговаривала с Верой Погодиной, ещё одной подругой, на этот раз – с работы.

– Точно после ухода Наиля?

– Так Вере сказала Рыкова.

– Жаль, что заодно не сказала, чем планирует заниматься вечером, – пошутил Вербин.

– Согласен.

– Всем было бы легче…

Во время разговора мужчины дошли до машины, Феликсу пришлось оставить её у выезда на улицу, и большую часть времени провели в тепле, сидя в соседних креслах. Теперь же Вербину приспичило покурить, а поскольку в салоне он себе этого не позволял, полицейские вновь оказались на морозе.

– Что скажете? – поинтересовался Крылов, решив, что у Феликса иссякли вопросы.

– Скажу Анзорову, что вижу перспективы. А дальше он сам решит: продлевать доследственную или открывать дело.

– Спасибо! – с чувством произнёс Иван. – Спасибо, что не поверили в суицид.

– Я увидел достаточно оснований не верить в суицид, – ответил Феликс. – А вот «спасибо» здесь лишнее: докапываться до правды – это наша работа. Если есть сомнения – начинаем искать подозреваемых.

И понял, что постоянно сбивается на «ты», поскольку не может говорить «вы» коллеге, с которым, кажется, придётся проводить расследование. Не мог и всё. Но как объяснить оперу, что ему некомфортно слышать «вы»?

– С чего начнём? – поинтересовался заметно повеселевший Крылов.

– А как ты думаешь?

– В нашей паре мне тоже разрешено думать?

– Обязательно, – улыбнулся в ответ Феликс, показывая, что принял шутку. – Но сначала скажи, пожалуйста, Ксения Шарова видела, в каком положении обнаружили Викторию?

– Да.

– Жаль.

– Это плохо?

– Странные обстоятельства всегда лучше придержать, чтобы о них знали только мы и преступник. Но в данном случае, как я понимаю, это было невозможно.

– Шарова вошла в квартиру вместе с участковым, – согласился Крылов. – Но я уверен, что обстоятельства не упоминались в разговорах с Наилем и Верой.

– Хорошо, – пробормотал Вербин. – Это хорошо.

– А Шарова будет молчать.

– С чего ты взял?

– Я об этом попросил, – улыбнулся Иван. – И, судя по тому, что только что услышал, поступил правильно.

Он был собой доволен.

– Очень правильно, – одобрил Феликс. – Считай, что ты только что заработал первую сотню баллов в копилку.

– Это много?

– Нужно набрать сто тысяч.

– Эх… – Крылов понял, что Вербин шутит, поэтому изобразил притворное разочарование.

– Следующий вопрос: кто-нибудь из тех, с кем ты говорил или присутствовал при разговоре, упоминал о владеющих Викторией страхах?

– Нет.

– Даже намёками?

– Что вы имеете в виду?

– Никто не пытался намекнуть дознавателю, что Виктория, во всяком случае, в последнее время, была слегка не в себе? – Вербин коснулся пальцами виска, показывая, что имеет в виду. – Припомни. Это должно было произойти ближе к концу разговора, когда собеседнику становилось понятно, что дознаватель не собирается упоминать о психологических проблемах Рыковой. В этот момент он или она должны были вскользь упомянуть, что Виктория стала казаться им странной, и привести пример её неадекватного поведения.

На этот раз Крылов размышлял чуть дольше, после чего вновь покачал головой:

– Нет.

– О дневнике кто-нибудь упоминал? – быстро спросил Феликс.

– Нет.

– А дневник во время разговоров вообще упоминался?

– В разговоре с Наилем.

– Как это было?

Крылов нахмурился, припоминая, после чего рассказал:

– Я спросил, насколько откровенной Виктория была в социальных сетях, Наиль ответил, что в меру. Я спросил, могла ли она делиться мыслями где-нибудь ещё, сказал, что в наше время это обычный вопрос, на что Наиль ответил, что не знает. Тогда я спросил, могла ли Виктория вести дневник, а Наиль засмеялся и сказал, что дневник предназначен только для его владельца и он понятия не имеет, вела ли его Вика.

– И ни о чём тебя не спросил?

– Нет.

– Интересно…

– Почему?

– Потому что ты чётко дал понять, что у Виктории был дневник – иначе зачем спрашивать? И в этом дневнике наверняка упоминаются их отношения. А Наиль отнёсся к твоему сообщению весьма хладнокровно, даже не уточнил, почему ты спрашиваешь.

– Возможно, он не поверил, что в наше время кто-то может вести дневник? – предположил Крылов. – В конце концов, Наиль был знаком с Рыковой почти два года, достаточно хорошо её знал и, получается, ни разу не видел дневник.

– Возможно, – согласился Феликс, но пометку в записной книжке сделал.

– Ещё я говорил с Нáрцисс. Простите, забыл упомянуть.

– С Нарциссом? – машинально переспросил Вербин.

– Нет, именно с Нарцисс, ударение на «а». Изольда Нарцисс. – Крылов помолчал, а затем выдохнул: – Она говорит, что экстрасенс.

– Так. – Вербин обдумал неожиданное заявление и сделал единственно возможный вывод: – Виктория обращалась к ней за помощью?

– Да.

– Как Нарцисс узнала, что Виктория умерла?

– Говорит, почувствовала.

– А в действительности?

– Я проверил календарь Виктории: на четырнадцатое и пятнадцатое у них не было назначено встреч. А позвонила Нарцисс пятнадцатого.

– Ну, в том, что она позвонила, нет ничего необычного. – Феликс помолчал. – И как она тебе?

– Очень странная женщина. Но, как мне кажется, искренне переживает за Викторию.

Вербин поднял брови.

– Демонстрирует искреннее переживание, – поправился Крылов. – Но я свою точку зрения не навязываю.

– Я с ней поговорю, – вздохнул Вербин, делая очередную пометку. – С кем ты собирался встречаться в ближайшее время?

– С Шевчуком и Карской.

– Кто такая Карская?

– Карская Марта Алексеевна, психолог, с которым работала Виктория. Я нашёл её координаты в ноутбуке и календаре.

– Психиатр?

– Психолог… в смысле, психоаналитик.

– То есть Виктория обращалась за помощью и к психологу, и к ведьме?

– Причём одновременно, – уныло подтвердил Иван. Он понимал, что этот факт играет на руку сторонникам суицида. – Видимо, совсем отчаялась.

– С кем-нибудь о конкретном времени договорился?

– Шевчук сказал, что не сможет на выходных, потому что уезжает, а Карской не успел позвонить.

– Ты не против, если Карской займусь я?

– Нет… – Крылов помолчал, но всё-таки решился на вопрос: – Хотите узнать, была ли Виктория склонна к суициду?

– Обязательно хочу это знать, – твёрдо ответил Вербин. – Потому что мы должны докопаться до правды, Ваня, какой бы она ни была. И если факты будут указывать на самоубийство – мы это примем.

– Придётся.

Вербин прекрасно понимал, какие чувства владеют сейчас молодым оперативником, и решил его поддержать:

– Но ты не волнуйся – у нас так много косвенных, что суицид не кажется вероятным. Я не верю в то, что Вика покончила с собой.

Крылов услышал, что Феликс впервые назвал Викторию Викой, и понял, что это хороший знак.

– А если Карская скажет, что Вика была склонна к суициду?

– Я приму информацию к сведению, но думать буду не только о Вике, но и о том, кто мне это скажет.

Смысл ответа Крылов понял мгновенно и вновь улыбнулся:

– Я рад с вами работать, Феликс.

– А чтобы наша радость была взаимной, перестань говорить мне «вы».

– Ни за что.

– Тогда перестань использовать в разговоре голливудские штампы.

– Постараюсь.

– Договорились. – Вербин помолчал. – В первую очередь мы должны определить, кто знал о психологических проблемах Виктории – кроме врачей, разумеется, и о дневнике.

– Вы уверены, что дневник подложил убийца?

– Абсолютно. Подумай сам: что бы увидели вскрывшие квартиру полицейские? Передоз. Заурядный случай. Потом появляются друзья и родственники и начинают уверять, что Виктория не употребляла. Тело осматривают медэксперты, находят один след от укола, анализы показывают, что Вика один раз и употребила – первый и последний, у нас появляются естественные подозрения: почему девушка, которая ни разу в жизни не кололась, умирает от передоза? Решила попробовать и не рассчитала? Так бывает редко. И ещё реже – чтобы колоться начали в одиночку, обычно у начинающих наркоманов есть проводник в мир дерьма. Наши подозрения усиливаются. И чтобы этого избежать, убийца кладёт на тумбочку дневник, в котором подробно объясняется, почему девушка, которая ни разу в жизни не кололась, умирает от передоза. А чтобы мы случайно не пропустили подсказку, выделяет нужное место закладкой. Ведь не все опера любят читать.

Крылов улыбнулся, но промолчал.

– Дневник подтверждает, что у Виктории были серьёзные психологические проблемы, если мало дневника – поговорите с её врачами и даже с экстрасенсом, он тоже в списке. Мы говорим и узнаём, что девушку мучали страшные кошмары, признаём очевидное, фиксируем суицид и расходимся.

– Наиль был вхож в дом и мог найти дневник.

– Наиля никто со счетов не сбрасывает. Более того, он первый в списке, однако список необходимо дополнить. Но у нас есть проблема.

– Какая? – растерялся Крылов.

– Мы с тобой описали довольно сложное убийство, которое потребовало от преступника не только жестокости, но длительной подготовки, выдержки и хладнокровия, – ответил Вербин. – Однако мы до сих пор не знаем, каким был мотив преступления?

– Cui prodest? Cui bono?[3]

– Или кому это было очень нужно. – Феликс убрал записную книжку в карман и грустно улыбнулся: – Кому так насолила двадцатилетняя девочка, что её решили убить столь замысловатым способом?

Из дневника Виктории Рыковой

«Я вновь смотрю на своё отражение, только теперь я улыбаюсь. Улыбка немного грустная, потому что я знаю, что будет дальше. Не догадываюсь – знаю. Но не боюсь. То, что будет дальше, вызывает у меня не страх, а грусть. Потому что то, что будет дальше – предопределено. Я улыбаюсь и касаюсь пальцами зеркального стекла. Я не хочу бежать, но не отказалась бы пройти в зеркало. Превратиться в своё отражение, загадочное и холодное, защищённое от мира пребыванием в мире другом. Имеющее возможность смотреть отстранённо. Без эмоций. Без чувств. Я хочу быть холодной и безразличной, но не умею. А значит, мой мир – здесь, по эту сторону зеркального стекла. И поэтому я улыбаюсь грустно, совсем не так, как хочу улыбаться.

Не так, как умею.

Попрощавшись с отражением, я отворачиваюсь от зеркала и, продолжая улыбаться, подхожу к моей кровати. Она идеальна для двоих – в меру жёсткая, широкая, позволяющая вытворять что угодно для получения упоительного удовольствия. Я люблю быть на этой кровати вдвоём, однако сейчас нас на ней семь: я и шесть моих подружек. Шесть кукол в воздушных платьях. Таких же, как у меня. Не обязательно в белых, это не важно, но красивых и воздушных.

Сейчас мы не одинаковы, просто очень похожи.

Мы красивые.

Я не знаю, чувствуют ли куклы хоть что-то, но сейчас это не важно. Они красивы, все они. Мы вместе, все мы. И я улыбаюсь им так же грустно, как себе, потому что мы – вместе. Я вижу свою улыбку в зеркале и довольна тем, что она именно такая, как мне хочется – приятная, милая и грустная совсем чуть-чуть. А ещё я вижу улыбки кукол, они приятные, но пустые, ведь куклы одинаковы и в жизни, и в отражении – одинаково бесчувственны.

Куклы.

Мои подружки.

Я усаживаюсь на кровать, и мне кажется, что куклы сначала подвинулись, чтобы уступить мне место, а затем прижались, но без угрозы. Ведь они мои подружки. Их прикосновения нежны и трогательны, чуть прохладные, потому что их тела не такие тёплые, как моё, но приятные.

Я скоро тоже стану куклой.

Они этому рады.

Они хотят быть со мной всегда и не видят, что моя улыбка грустная. Совсем чуть-чуть. Им хорошо со мной – куклам, и поэтому они улыбаются. Куклы всегда немного улыбаются, вы ведь замечали? У них пустые глаза, полностью отражающие содержимое голов, но на губах всегда играет лёгкая улыбка – их единственный признак жизни… лёгкая улыбка…

Куклы прижимаются и долго, почти минуту, мы молча сидим, наслаждаясь покоем и обществом друг друга. А затем я протягиваю руку и беру шприц. Он „заряжен“, я это знаю, но не знаю, кто его „зарядил“. Пустые глаза подружек и их маленькие ручки говорят, что не они – не смогли бы.

Но кто?

Впрочем, какая разница?

Это не важно теперь, а скоро будет не важно совсем. Шприц подготовлен сделать так, чтобы я уснула и больше ничего не чувствовала.

Никогда…»

* * *

Решив посвятить изучению дела Рыковой всю субботу, Феликс заранее продумал план действий и строго ему следовал.

Сначала квартира. Осмотрев её и подробно переговорив с Крыловым, Вербин отправился на Велозаводский рынок – перекусить и привести в порядок мысли. Побродив по фудкорту, Феликс остановил выбор на азиатской лапше с говядиной и неспешно сжевал её, прокручивая в памяти визит в квартиру Виктории. А прокрутив – признался себе, что, несмотря на продемонстрированный Крылову оптимизм, фактов для убеждения Анзорова у него маловато. С другой стороны, следователь дал понять, что готов рискнуть и довериться его нюху, без всяких фактов, но в этом случае в полный рост поднимался другой вопрос – готов ли он подставить Анзорова? Не со зла, конечно, а если нюх даст сбой. Но тем не менее – подставить, предложить открыть дело там, где его нет. Винить его следователь не будет, во всяком случае в глаза, но Вербин не хотел портить кое-как установившиеся отношения.

Вот и думай, что делать: рисковать или нет?

Но для такого решения требовалось больше информации, поэтому, закончив с едой, Феликс достал телефон и набрал номер очень нужного сейчас человека.

– Вова, привет! Извини, что беспокою в законный выходной.

В ответ услышал ироничное:

– И на этот раз не смог дождаться понедельника?

И улыбнулся.

Эксперта-криминалиста Соболева Вербин знал семь лет, с тех пор как Володя только-только пришёл в систему. Поначалу, разумеется, Феликс не сильно радовался, если на его дела ставили молодого специалиста. Но Соболев на удивление быстро вырос в отличного профессионала, заработал славу умного, внимательного и цепкого эксперта, и теперь его появление на месте преступления означало, что зафиксировано и обработано будет абсолютно всё, даже прошлогодняя пыль.

– Этого раза пока нет, и неизвестно, будет ли, – произнёс Вербин.

Соболев сразу понял, почему Феликс ответил так, но не смог удержаться от очередной подначки:

– Ты теперь сам выбираешь себе дела?

– Надо пользоваться положением, пока оно есть.

– Автограф дашь?

– Это платная услуга.

Мужчины рассмеялись, после чего эксперт уточнил:

– У тебя доследственная?

– Ага.

– Что за дело?

– Виктория Рыкова из Кожухова, ты туда выезжал четырнадцатого.

– Девочка с куклами?

– Да.

– Грустное зрелище.

Работа в криминалистике заставила Соболева разработать два определения для всех возможных вызовов: «грустное зрелище» и «гнусное зрелище», вызывающие, соответственно, сострадание или отвращение. Володя ещё не стал прожжённым циником, но в то же время давно уже не был тем пацаном, который в первое же дежурство оказался на убийстве.

– Там, вроде, суицид? – припомнил Соболев.

– Уверен?

– Теперь нет, – пошутил в ответ эксперт. – А до твоего звонка был уверен.

Такой ответ Вербина не обрадовал, поскольку в профессионализме Володи Феликс не сомневался и слово эксперта весило для него значительно больше, чем показания психолога и уж тем более – экстрасенса.

– Никаких зацепок?

– Дай подумать. – Соболев помолчал. – Входная дверь надёжная и была закрыта, предварительный осмотр замка следов вскрытия не выявил, на нормальную экспертизу его не забирали. В квартире полно отпечатков её парня, но их наличие, как я понимаю, не вызывает подозрений. А на шприце есть только отпечатки Рыковой.

– Отпечатки на шприце расположены правильно?

– Да, – сразу ответил эксперт. – Я проверил.

Значит, или действительно сама кололась, или убийца очень ловок.

– Во время осмотра тебе не приходило в голову, что Рыкову могли сначала привести в беспомощное состояние, после чего переодели, усадили на кровать и ввели смертельную дозу?

На этот раз пауза получилась особенно длинной. Вербин понял, что Соболев старательно восстанавливает в памяти выезд в Кожухово, и не мешал эксперту размышлять.

– Всё могло быть, – медленно протянул Володя.

– Но доказать невозможно?

– Меня ничего в той квартире не насторожило, – объяснил эксперт. Это замечание было очень важным, поскольку Соболев никогда не расслаблялся и, даже отправляясь на «явный передоз», всегда искал сомнительные или подозрительные детали. За что его и уважали. – Девчонка переоделась в новое платье, которое, видимо, купила специально для этого случая, а одежду, в которой была, бросила у шкафа. Не раскидала, кстати, как снимала – так она и падала на пол. Думаю, так и должно было быть, но поговори с психиатром. Платье новое, но бирки срезаны давно – в мусоре я их не нашёл…

– А упаковки от кукол? – быстро перебил Соболева Феликс. И тут же добавил: – Извини, пожалуйста, что перебил, просто мысль пришла – побоялся, что забуду.

– Что-то я не помню, чтобы ты когда-нибудь о чём-нибудь забывал, – язвительно произнёс Владимир.

– Я тоже не помню.

– Гм… – Эксперт коротко рассмеялся, но сразу же вернулся к серьёзному тону: – Почему ты заговорил об упаковках?

– Рыкова страдала от видений, представляла, что её найдут мёртвой среди кукол, поэтому я уверен, что в её квартире не было кукол, ни одной. А если были раньше, то с началом видений Рыкова от них избавилась.

– Я бы тоже так поступил, – подумав, согласился Соболев. – Чтобы ничего не напоминало.

– Именно. И возникает вопрос: откуда взялись куклы?

– Купила заранее, как платье. Упаковки выбросила.

– То есть суицид был спланирован?

– Разумеется, раз он требовал настолько сложной подготовки.

– И вот наступает четырнадцатое число, – медленно, продумывая каждое слово, произнёс Вербин. Скорее, даже, не для Соболева произнёс, а для себя. – Вечером тринадцатого у Рыковой ломается ноутбук, и она просит подругу помочь со срочным ремонтом, рано утром четырнадцатого Рыкова выбегает на проспект Андропова и отдаёт подруге ноутбук, договариваясь, что вечером, когда подруга будет возвращаться с работы, она его заберёт. В середине дня к Рыковой приезжает молодой человек и в течение нескольких часов они занимаются любовью. Что, собственно, вполне нормально для четырнадцатого февраля…

Соболев что-то неразборчиво пробурчал, но перебивать Вербина не стал.

– После ухода любовника Рыковой звонит ещё одна подруга, и двадцать пять минут они спокойно общаются по видеосвязи. Затем Рыкова переодевается и колет себе смертельную дозу героина.

Феликс выдержал паузу, понял, что Соболев не станет комментировать услышанное, и поинтересовался:

– Ничего не смущает?

– Как только ты позвонил, стало ясно, что суицидом там не пахнет, – проворчал эксперт. – Но своими впечатлениями я поделился. Дальше сам.

– Все вы так говорите.

– Лучше расскажи, как ты влип в это дело?

– Ещё не влип, просто попросили посмотреть, что там к чему.

– Пацан до Анзорова дошёл?

– Ты Крылова имеешь в виду?

– А кого ещё? – подтвердил Соболев. – Он там больше всех суетился, очень лично смерть девочки принял.

– А остальные? – неожиданно для самого себя спросил Вербин.

– Что остальные?

– Остальные ребята с «земли» как себя вели?

– Да как мы себя обычно ведём? Оглядываемся. Прикидываем, что было, а чего не было. К тому же я, как ты понимаешь, на наших не таращился, у меня свои дела.

– Да, извини. – Феликс помолчал. – Скажи, пожалуйста, ты осматривал дневник?

– Конечно.

– Обратил внимание, что из него вырвано несколько страниц?

– Обратил, – подтвердил Соболев. – Но текст не нарушен, и я решил, что Рыкова испортила запись и вырвала страницу. Такое бывает.

– Текст не мог быть нарушен, – медленно произнёс Вербин. – Рыкова каждую новую запись начинала с новой страницы. Я прикинул, в этих местах получилась большая пауза – пять дней, Виктория такие не делала.

– Ага. – Эксперт, разумеется, догадался, куда клонит Феликс. – Я понял.

– Попробуешь прочитать, что было написано на вырванных страницах?

– По оттискам?

– Да.

– Долгая работа.

– Важная.

– Пришли мне дневник.

– Сегодня?

– Размечтался… В понедельник.

– Договорились!

У Феликса оставался всего один вопрос, но задать его Вербин не успел.

– Телефон и ноутбук я вскрыл, – рассказал Соболев. – Местные их забрали, но я скачал всю информацию. Кинуть тебе ссылку?

– Давай, – обрадовался Феликс. – Покопаюсь на выходных.

– Они у тебя есть?

– Есть, есть…

– На тот случай, если ты забыл: сегодня – первый из двух, называется суббота. А ты на работе.

– Хорошо, что напомнил, а то у меня все дни перепутались.

– Увидимся, – хмыкнул Соболев. – Ссылку сейчас пришлю.

– Спасибо.

Вербин вышел на парковку, раскурил сигарету и привычно улыбнулся, бросив взгляд на здание рынка. Но улыбку у него вызвал не обновлённый фасад, а всплывшая в памяти история из далёкого детства. В те времена неподалёку от рынка жили друзья родителей, и когда маленький Вербин впервые оказался в этом районе, то сразу спросил, почему станция метро «Автозаводская», а рынок «Велозаводский»? А услышав, что, помимо автомобильного завода, неподалёку располагается велосипедный, предложил немедленно его посетить, чтобы выбрать подарок на Новый год. С тех пор, оказавшись здесь, Феликс обязательно вспоминал ту историю. И всегда улыбался.

Себе – маленькому.

А улыбнувшись, достал смартфон и набрал номер Изольды Нарцисс, которая называла себя потомственной ведьмой. Долго ждать не пришлось, трубку сняли после второго гудка, и Вербин услышал уверенный женский голос.

– Я ждала вашего звонка.

Фраза прозвучала очень продуманным тоном – напористо, но не нахраписто. Фраза должна была ошеломить собеседника, сбить его с толку, однако с Вербиным такое не проходило: даже если кому-то и удавалось смутить его первой же фразой, Феликс никогда этого не показывал. А умение импровизировать помогало ему мгновенно находить нужный ответ:

– Я знаю. Хочу, чтобы вы были у меня через полтора часа.

– Где? – машинально уточнила женщина.

– Я специально даю больше времени, чтобы вы успели накраситься.

Нарцисс помолчала, после чего постаралась вернуть себе прежний, очень уверенный тон:

– Вы – полицейский. Я ждала вашего звонка.

– Если вы назовёте моё имя, то выбьете страйк.

– Вы настолько любите боулинг?

– То есть вы ждали звонка не от меня?

– Вы – полицейский, – повторила Нарцисс после очередной паузы. – Я была уверена, что расследование смерти Виктории Рыковой обязательно продолжится и мне позвонит полицейский. А кто именно – без разницы.

«Хороший ответ», – мысленно одобрил Феликс и улыбнулся: Изольда Нарцисс явно была опытной дамой.

– Меня зовут Феликс Вербин, старший оперуполномоченный по особо важным делам Московского уголовного розыска.

– Почему вы так мне ответили?

– А почему вы так начали разговор?

Возможно, Изольда Нарцисс была мошенницей, возможно – высококлассным психологом, прячущимся под маской экстрасенса, – это ещё предстояло выяснить. Но она совершенно точно не была дурой и знала, когда можно продолжать гнуть свою линию, а когда необходимо отступить.

– Зачем вы звоните?

– Когда мы сможем встретиться и поговорить?

– О Вике?

– Когда вам будет удобно? – мягко поинтересовался Вербин. Мягко, но с достаточным напором, чтобы быть услышанным. Феликс умел вести разговор в нужном ему русле. И по телефону тоже. – Сегодня или завтра?

Женщина опять задумалась, после чего спросила:

– Вы сможете приехать сегодня?

Мысль показалась интересной.

– Давайте!

День получится насыщенным, зато продуктивным: Крылов, квартира Рыковой, эксперты, а в довершении – один из свидетелей по делу… Сбор предварительной информации на глазах приобретал лавинообразный характер, но Феликс этому только радовался: чем больше он сумеет разузнать, тем лучше будет выглядеть на встрече с Анзоровым. К которому у Вербина тоже появились вопросы.

– Думаю, сегодня лучше, поскольку завтра вам будет не до меня. – Нарцисс вернулась к уверенному тону. – Я посмотрю, в котором часу удобно.

– А вы не знаете?

– Я посмотрю, когда удобно вам. Одну минуту… – Последовала короткая пауза, после которой женщина произнесла: – Приезжайте к шести.

– Где вы живёте?

– На Сергия Радонежского.

Вербин прикинул своё расписание и улыбнулся: если не будет накладок, он спокойно успеет на встречу – не придётся ни торопиться, ни ждать. Нарцисс и в самом деле назвала удобное ему время.

– Договорились. – Теперь Вербин выдержал короткую паузу. – Спасибо вам.

– Я хочу, чтобы вы докопались до истины.

– И за это тоже спасибо.

Феликс отключил связь и повертел телефон в руке, глядя на него невидящим взглядом.

Голосом женщина играла идеально: волнение передано прекрасно, к тому же умело добавлен едва ощутимый надрыв, мягко намекающий, что Нарцисс приняла трагедию очень близко, почти как личную, однако так это или нет, можно будет сказать только после встречи. Не раньше.

Во время разговора Феликс докурил, сел в машину и завёл двигатель. Теперь же потянулся в водительском кресле, только собрался отправиться дальше, к следующему пункту назначения, но вспомнил, что хотел позвонить ещё одному свидетелю, и набрал номер Наиля Зарипова. Подождал до тех пор, пока вызов не был переадресован на голосовую почту, и набрал снова. Бурное развитие цифровых технологий, вкупе с назойливостью рекламных служб, привело к тому, что люди стали неохотно отвечать на незнакомые номера, но при должном упорстве можно проломить даже самую крепкую оборону. И Феликс проломил – с третьей попытки.

– Да? – На этот раз голос был мужским и не особенно уверенным, скорее, весьма и весьма расслабленным.

– Наиль Дамирович Зарипов?

– А вы кто? Я вас знаю?

– Майор Вербин, старший оперуполномоченный по особо важным делам Московского уголовного розыска.

– Да, конечно, – хихикнул Наиль.

– Что «конечно»? – не понял Феликс.

– Так я вам и поверил.

– Я действительно из полиции.

– Тебя из «службы безопасности Сбербанка» попёрли? За пьянку небось?

– А, вот вы о чём… – Вербину доводилось слышать, что из-за обилия мошенников люди стали с недоверием реагировать на звонки настоящих полицейских, но сам столкнулся с подобным поведением впервые. – Господин Зарипов, я звоню вам по поводу дела Виктории Рыковой.

– А что с ней? – Наиль мгновенно сменил тон. – В смысле, не надо повторять, что с ней, да… Но меня уже допрашивали, и я рассказал всё, что знаю.

– И мы вам за это благодарны, господин Зарипов. Но получилось так, что в настоящее время заниматься расследованием обстоятельств смерти Виктории поручено мне, поэтому я хотел бы с вами поговорить, задать несколько дополнительных вопросов. Когда мы сможем встретиться?

– Я рассказал всё, что знаю, и не уверен, что смогу что-нибудь добавить.

– Тем не менее, господин Зарипов, я был бы очень признателен, если бы мы смогли договориться о встрече. Вам удобно в понедельник? Вторая половина дня.

– Я буду занят всю следующую неделю. Мне трудно планировать встречи, в которых я не заинтересован. Если вам нужны мои показания – поговорите с Крышкиным.

– С Крыловым, – поправил Наиля Вербин.

– Что?

– Крылов, как баснописец.

– Я не знаю этих ваших писцев. А сейчас у меня нет времени на наш странный диалог. Прощайте.

Зарипов бросил трубку.

Вербин посмотрел на замолчавший смартфон и улыбнулся. А потом вышел из машины и закурил. Хотя не собирался.

Люди разные. Одни начинают хамить полицейским только потому, что те – полицейские, другие потеют, проезжая мимо стоящей на обочине машины ДПС. Как поведёт себя невиновный человек при встрече с блюстителем порядка, можно предполагать, лишь зная этого человека. Наиль же был для Вербина закрытой книгой, во всяком случае пока, и потому с выводами Феликс не спешил. Но не преминул отметить, что человек, который наилучшим образом подходит на роль убийцы, в достаточно грубой форме отказался от общения с дознавателем.

– Тут есть над чем подумать…

Но потом, потому что сейчас Вербину было чем заняться.

Анзоров не сказал, когда ждёт ответ, но Феликс понимал, что затягивать не следует: чем быстрее он примет решение о своём участии в деле – тем лучше. Служба есть служба: или он пойдёт по ещё не остывшему следу убийцы Виктории Рыковой, или Шиповник подбросит следующее расследование, а то и не одно. И ему опять будет чем заняться. Он опять погрузится в чужую беду, и это поможет не замечать, что по вечерам он возвращается в пустую квартиру, которая снова перестала быть домом, а превратилась в место, где Вербин спал, ел и находил чистую одежду. Последние месяцы Феликс жил разгадками чужих тайн, и чем запутаннее они были, чем глубже затягивало расследование, тем лучше он себя чувствовал. Спокойнее. Он искал сложные головоломки, которые вырывали его из пустоты реальности, и чувствовал – пока только чувствовал – что смерть Виктории Рыковой окажется именно такой. Предчувствие нравилось, и Феликс надеялся, что оно не подведёт.

Он выкинул Наиля из головы, ехал медленно, продумывая вопросы, которые собирался задать следующему эксперту, но всё равно оказался на месте раньше, чем рассчитывал, и потому решил потратить оставшееся время на телефонный звонок.

– Марта Алексеевна?

– Да… – Голос у Карской, психолога, к которой обращалась Виктория, оказался очень приятным, глубоким, с лёгкой хрипотцой, как у заядлой курильщицы. Звучал голос чуть настороженно, как у большинства людей, принимающих звонок с неизвестного номера, но именно чуть.

– Меня зовут Феликс Вербин, старший оперуполномоченный по особо важным делам Московского уголовного розыска.

– А-а… Тот самый знаменитый оперуполномоченный, который успел позвонить многим моим друзьям?

Вербин мысленно чертыхнулся, но продолжил спокойным тоном:

– Нет, я другой оперуполномоченный, настоящий.

– И как вы это докажете?

– Московского выговора недостаточно?

– Вдруг вы брали уроки актёрского мастерства?

– В таком случае, при встрече я обязательно покажу удостоверение. – И, не дожидаясь очередной «шутки», продолжил: – Вы знакомы с Викторией Рыковой?

Возникла короткая пауза, после чего женщина ответила совсем другим тоном – серьёзным:

– Что случилось?

Тревога в голосе заставила Феликса вспомнить, что ни Крылов, ни другие ребята с «земли» Карской ещё не звонили, и он мягко предложил:

– Давайте вернёмся на шаг назад, Марта Алексеевна?

– Да.

– Меня зовут Феликс Вербин, я – старший оперуполномоченный по особо важным делам Московского уголовного розыска.

– Очень… – Она явно задумалась над следующими словами, но всё-таки произнесла: – Приятно.

В конце концов, это всего лишь бытовая вежливость, не более.

И сразу повторила вопрос:

– Что случилось? Вика в порядке?

– Виктория была вашей пациенткой или подругой?

– Вы ответите на мой вопрос?

– А вы?

Короткая пауза, видимо, нужная, чтобы выдохнуть, после чего Карская ответила:

– Пациенткой.

– В таком случае, нам нужно встретиться и поговорить.

– Вы скажете, что с ней случилось? – На этот раз голос прозвучал резче.

Но именно этого Феликс ждал – эмоций. И ответил мгновенно:

– Виктория умерла.

– Как? – В коротком вопросе прозвучало не только удивление, но и боль. – Как Вика умерла?

– Я расскажу при встрече, Марта Алексеевна, – пообещал Вербин.

– Её убили? Вы ведь полицейский, значит, Вику убили?

– Полицейские всегда приходят, если умирают люди, такая у нас работа, – мягко произнёс Феликс. – В настоящий момент проводится доследственная проверка. Это стандартная процедура, по результатам которой будет принято решение о возбуждении уголовного дела. Или не будет принято.

– То есть Вику не убили?

– Идёт доследственная проверка, – повторил Феликс. – Когда мы сможем встретиться?

– У меня очень плотное расписание.

«Они сговорились, что ли?»

Уже второй связанный с делом человек начинал отнекиваться от встречи. И если у Наиля был формальный повод отказаться от беседы – он уже успел пообщаться с Крыловым, то Карская явно не горела желанием встречаться очно.

– Не обязательно сегодня.

– Мы можем поговорить по Сети? Я смогу найти время после девяти вечера.

– Я бы хотел встретиться лично.

– Это важно?

– Да.

– Я стараюсь ни с кем не встречаться.

– Не хочу показаться язвительным, но слышать такое от психоаналитика несколько странно.

– Я онлайн-психолог, – объяснила Карская. – С пациентами я работаю исключительно по Сети.

– А-а. – В представлении Вербина, личный контакт являлся обязательной частью взаимоотношений доктора и пациента, но, видимо, это утверждение потеряло актуальность после наступления цифровой эпохи. Теперь люди заказывали через Интернет продукты, одежду, проводили совещания, работали… так почему бы им не ходить по Сети к врачу?

– Никогда о таком не слышали?

– Не доводилось.

– Удивлены?

– Если у вас получается, то какая разница, как это происходит?

– Спасибо.

– Тем не менее я продолжаю настаивать на личной встрече, Марта Алексеевна. Привык, знаете ли, работать по старинке.

– Настоящий олдскул?

– Сертифицированный самим временем, – поддержал шутку Вербин. – Когда мы сможем встретиться?

– У меня действительно плотное расписание, Феликс, – протянула Карская, но по тону было ясно, что она сдалась и занялась просмотром календаря. – Сейчас… понедельник в одиннадцать?

– У меня совещание.

– Вторник?

– Понедельник после обеда?

– Нет, я не смогу отменить назначенные приёмы.

– Завтра? – Откладывать встречу до вторника Феликсу не хотелось.

– Завтра у меня есть один свободный час после обеда. Вас устроит?

– Вполне.

Карская помолчала.

– Ничего, что завтра – воскресенье?

Говорить о том, что выходные для него – самые унылые дни, Вербин не собирался ни по телефону, ни при личной встрече.

– Ничего, Марта Алексеевна, я приеду. Диктуйте адрес.

– Вы есть в мессенджерах?

– Да.

– Я напишу. А сейчас извините, у меня начинается приём.

– Конечно.

Феликс убрал смартфон в карман и неспешно направился к дверям Второго морга. В него доставили тело Виктории Рыковой, и здесь работал один из лучших, а по мнению Феликса – лучший, московский медэксперт Иван Васильевич Патрикеев. И то, что тело с «очевидным передозом» оказалось в переулке Хользунова, иначе, как везением, назвать было нельзя. Ну, относительным везением, конечно, но с точки зрения расследования Виктория оказалась на лучшем из возможных столе.

Внутрь Патрикеев гостя не пустил, вышел перекурить и, поздоровавшись, сразу перешёл к делу:

– О ком хотел поговорить?

– Виктория Рыкова, из Кожухова, передоз, – коротко и по существу, как любил Патрикеев, ответил Феликс.

– Девочка с куклами?

– Её теперь все так называют?

– А как её ещё называть? – Медэксперт грустно улыбнулся. – Она такая и есть: большая девочка с большими куклами.

Судя по всему, картина смерти, которую Виктория сначала создала в своём воображении, а затем она или убийца воплотили в реальность, произвела сильное впечатление на всех, кто её увидел. Второй человек подряд назвал Викторию «Девочкой с куклами», а значит, скоро о ней будут знать все сотрудники и, возможно, слухи выползут за пределы системы. Яркие фразы и яркие картинки хорошо ложатся в основу легенд.

– Тебе велели с ней разобраться?

– Ага.

– В наказание? – тут же поинтересовался Патрикеев.

– В смысле? – насторожился Вербин.

– Дела ведь нет, – объяснил медэксперт. – Чистый передоз.

И это были совсем не те слова, которые хотел услышать Феликс. Вот уже второй хороший специалист с ходу заявляет, что расследовать в смерти Рыковой нечего, и, хотя эксперты наверняка согласятся с тем, что такую смерть можно было подстроить, первая версия – простая, не требующая расследования – понравится начальству намного больше.

– Это официальное заключение? – уныло уточнил Феликс.

– Официальное сделаю дня через три.

– И что в нём будет написано?

– Перебрала героина, – пожал плечами Иван Васильевич. – Будто ты не знаешь.

– Ничего другого в ней не было?

– Подозреваешь, что её сначала одурманили, а потом вкололи смертельную дозу? – Патрикеев был опытным экспертом и понимал оперативников с полуслова.

– Да.

– Готовы не все анализы, поэтому точно сказать не могу. Но если там настолько сложная схема, убийца мог использовать препарат, который сложно заметить.

– Мог.

– А ещё в квартире нашли початую упаковку снотворного, и никто не докажет, дали ей препарат перед смертью, или в её организме накопились следы из-за частого употребления.

Прозвучало логично и взвешенно. А из уст Патрикеева – приговором, означающим, что экспертиза преступного умысла не увидит.

– Следы насилия?

– Ни единого. Но за несколько часов до смерти у Виктории был секс.

Об этом Вербин знал из показаний Наиля, но машинально уточнил:

– По взаимному согласию?

– По согласию или за деньги, я не знаю, тут тебе виднее, но без насилия. – Патрикеев помолчал. – И в презервативе.

– После этого Виктория принимала ванну? Или была в душе?

– Гм… нет.

Если, проводив Наиля, девушка отправилась в душ, это стало бы ещё одним, хоть и косвенным, но доказательством того, что убивать себя Виктория не собиралась. Но в душ она не пошла. Оставалось понять, почему не пошла? Допустим, сначала она что-то делала по дому, например, убиралась, в конце концов, кровать была аккуратно застелена, потом её отвлёк звонок Веры Погодиной, а потом… потом пришёл убийца? Или она ждала убийцу? Второй любовник? Но если Виктория ждала Шевчука, логично было бы сходить в душ, смыть, так сказать, следы предыдущей встречи.

– Она не была беременна?

– Нет.

Патрикеев ответил уверенно, значит, проверил, он никогда не забывал о важных деталях. Что же касается отсутствия беременности, то это минус ещё один мотив убийства. В современном мире к нежелательной беременности относятся намного проще, чем раньше, но беременная любовница могла начать шантажировать женатого мужчину и, в том случае, если его карьера зависит от супруги или её родителей, изрядно испортить ему жизнь. Но беременной Виктория не была… Но она могла соврать, сказать Шевчуку или Наилю, что ждёт ребёнка…

Или не могла?

Сейчас Вербин не мог ответить на этот вопрос, поэтому сделал пометку в записной книжке и улыбнулся Патрикееву:

– Спасибо, Иван Васильевич.

– Мог бы просто позвонить, – буркнул эксперт.

– Я был недалеко, – соврал Феликс.

Патрикеев махнул рукой и направился к дверям морга. Он любил, чтобы к нему приезжали, тем более когда речь шла о неофициальных просьбах, а поскольку Вербина ещё не назначили расследовать смерть Рыковой, его вопросы были неофициальными и получить на них ответы Феликс мог лишь благодаря хорошим отношениям с экспертом.

Проводив Патрикеева взглядом, Вербин вернулся в машину и вновь набрал номер Наиля.

– Да?

– Это майор Вербин, Московский уголовный розыск.

– Я зафиксировал ваш номер.

«Зафиксировал»? Слово почему-то резануло слух.

– Хотел узнать, вы не пересмотрели расписание на следующую неделю? Мы сможем встретиться?

– У меня не будет свободного времени.

– Вы настолько заняты?

– Да, настолько. Перезвоните через неделю.

Зарипов прервал связь, оборвав Феликса на полуслове, и было очевидно, что перезванивать не имеет смысла. Судя по всему, Наиль считает, что исполнил свой гражданский долг, и не хочет тратить время на разговоры о мёртвой подруге.

Или у него были другие причины избегать общения с полицией, например, он не был уверен, что сможет провести встречу так, чтобы не оказаться заподозренным в совершении преступления.

– Тут есть над чем подумать… – Вербин посмотрел на часы и хмыкнул: до встречи с Нарцисс оставалось ровно столько времени, чтобы добраться до улицы Сергия Радонежского, найти нужный дом и подняться в квартиру.

Из дневника Виктории Рыковой

«Смерть – это всегда тайна.

Всегда мистическое действо, не поддающееся объяснению. И даже осмыслению – как можно осмыслить то, чего не знаешь?

Мы пытаемся разрушить её – тайну – точными формулировками причин, говорим о болезнях и пьяных водителях, трагических случайностях и злом умысле, навалившейся депрессии и внезапном помутнении… пытаемся объяснить смерть с рациональной точки зрения, забывая о том, что она всегда тайна и ничто в этом мире неспособно приоткрыть её завесу, потому что тайна смерти уходит в мир другой. Даже болезнь, такая, казалось бы, понятная причина, позволяющая с некоторой точностью предсказать и саму смерть, и даже её время, даже болезнь не рассеивает мистический туман – ведь мы не знаем, почему заболел именно этот человек? Как получилось, что пьяный водитель именно в это мгновение вывернул руль? Почему оборвался трос лифта и не сработали тормоза? Почему? Как так получилось? И почему именно с этими людьми? Потому что пришло их время?

Потому что судьба?

А что мы знаем о судьбе? Мы управляем ею? В какой-то мере да. Мы выбираем, с кем пойдём вперёд – в следующий день или следующие годы; принимаем решения, влияющие на наше будущее; строим планы и претворяем их в жизнь. Или пытаемся претворить. Но не знаем, успеем ли?

Ведь смерть – это всегда тайна.

Но как жить тем, для кого завеса этой тайны неким образом приоткрылась? Как быть тем, кто знает и КАК, и даже – КОГДА? Какие планы нам строить?

Что мне делать?

Я много размышляла на эту тему… стала размышлять после того, как справилась с навалившимся ужасом… не могла не размышлять. Открылась ли мне тайна или всё дело в расшатанных нервах, как пыталась убедить меня фея-крёстная? Моя первая фея-крёстная… я не хочу называть врачей – врачами, и больше не буду. Они мои феи-крёстные, честно пытающиеся помочь мне вынырнуть из омута, в котором я тону… Или тонула… Не важно… Они пытаются помочь – вот что важно. И первая фея-крёстная сказала, что всё дело в нервах…

Как бы я хотела ей верить!

И ведь у меня почти получилось. На какое-то время. Потом видения вернулись и стали жёстче. Я стала видеть не только себя мёртвую, но себя умирающую. А потом стала чувствовать себя умирающей, переживая все те страшные ощущения, что сопровождают предназначенную мне смерть…

Или не предназначенную?

Я не знаю.

Но с каждым следующим видением мне кажется, что кто-то задался целью убедить меня в том, что кошмары – совсем не кошмары.

Что я это не вижу.

Что я это живу.

Что я это умираю.

А потом просыпаюсь и умираю снова. И снова. И опять – с ещё более страшными подробностями. И так будет продолжаться до тех пор… пока я не поверю.

Какое простое объяснение и как же трудно было до него додуматься. Если я искренне поверю в преследующие меня видения, они обязательно сбудутся; если нет – однажды они останутся в прошлом. Так будет, потому что есть непреложный закон: достижимо только то, что мыслимо. А тому, что в себя не пускаешь, ты отказываешь в праве на существование. То, во что не веришь – обязательно исчезнет.

Но как же трудно не верить…»

* * *

Изначально улица звалась Вороньей – по находящейся здесь Вороньей слободе Андроникова монастыря, что было не очень благозвучно, но логично. В двадцатых годах ХХ столетия её зачем-то обозвали Тулинской, коряво увековечив один из псевдонимов Владимира Ленина, который, вполне возможно, сам Ильич к тому времени позабыл. Тем не менее – прогнулись и переименовали. И лишь через много лет улица получила современное название – Сергия Радонежского, что стало неожиданным, но понравившимся москвичам возвращением к традиции называть улицы и площади по стоящим на них храмам.

Ведь что может быть логичнее?

А иногда, так тоже бывает, храмы и церкви остаются лишь в названиях улиц и площадей, не пережив исторических катаклизмов. Так, например, произошло с церковью Иоакима и Анны, известной москвичам ещё с XV века и давшей название улице Якиманка. По легенде, отыскав в ночи припозднившегося прохожего, часто – подшофе, городовой интересовался не адресом, а приходом, после чего выслушивал произнесённый заплетающимся языком ответ: «Яким… Анка…» который и определял географическую принадлежность пьяницы. Затем простонародное сокращение превратилось в полноценное название – одно из настоящих московских, а церковь исчезла в ходе брежневских издевательств над старым городом.

Но то – Якиманка.

Что же касается Изольды Нарцисс, то она жила в одном из панельных домов по чётной стороне Сергия Радонежского, поэтому Вербин подъехал к нему с Николоямской. Дом стоял перед перекрёстком с Рогожским валом, за которым улица Сергия Радонежского превращалась в коротенький бульвар Энтузиастов, переходящий, в свою очередь, в одноимённое шоссе, по которому когда-то давно энтузиастов – мошенников, убийц и государственных преступников – этапировали в Сибирь. То есть этапировали их по Владимирскому тракту, но в рамках одной из первых кампаний по переименованию логичное название было заменено на странное.

Нажимая на кнопку дверного звонка, Феликс думал, что откроет хозяйка, но увидел перед собой пожилую женщину, в которой не было ничего «экстрасенсорного». А скромная одежда и фартук выдавали домработницу. Она вежливо поприветствовала гостя, подождала, пока Вербин снимет куртку и разуется, указала на тапочки, после чего кивнула на двойные межкомнатные двери. Феликс открыл правую створку, шагнул и оказался… В гостиной. Не мрачной, но весьма необычной, стильное, тщательно продуманное убранство которой производило сильное впечатление.

Только чёрно-белые тона. Никаких компромиссов с оттенками: глубокий антрацит и яркое молоко. Чёрное платье хозяйки – и её белая кожа; чёрный диван у белой стены; чёрная мебель и белая керамика на полках; чёрные браслеты и белые волосы. И лишь одна деталь имела отличный цвет – ярко-красные губы женщины. Вербин увидел их, едва войдя в комнату и разглядев сидящую в кресле Нарцисс – не мог не увидеть, не мог не обратить внимания. Губы привлекали, заканчивая образ комнаты и женщины ярким восклицательным знаком.

Была ли Изольда ведьмой, Феликс сказать не мог, но производить впечатление она умела.

– Продуманно.

– Благодарю. – Женщина прекрасно поняла, что имел в виду Феликс, и с достоинством приняла комплимент. – Добрый вечер.

Ей было не меньше сорока, но Вербин понял это не сразу: возраст скрывали выбранный образ, скудная цветовая палитра и неяркий свет. Среднего роста, не крупная, но начинающая полнеть – занятий спортом, которыми она явно не пренебрегала, перестало хватать для поддержания формы. Черты лица крупные, но при этом не грубые, а приятные, мягкие, славянские, и после губ внимание привлекали большие серые глаза. Очень внимательные. Глаза, в которых горел огонь. Короткие светлые – почти белые, но не седые – волосы Нарцисс зачёсывала гладко. А её платье было открытым ровно настолько, чтобы не переступить черту, за которой в мужских головах начинают появляться игривые мысли.

– Добрый. – Феликс уселся в предложенное кресло – диван остался в неприкосновенности – и широко улыбнулся. – Значит, экстрасенс?

– В действительности я потомственная ведьма, – мягко ответила Нарцисс. – Но если вы смущены и предпочитаете звать меня экстрасенсом…

– Я в уголовном розыске больше десяти лет и ко всему привык. – Вербин продолжил улыбаться.

– Не сомневаюсь. – Нарцисс никак не среагировала на то, что Феликс её перебил. – Но если хотите поговорить о привычках…

– Лучше не надо.

– Уверены?

– Вдруг мне потом придётся вас сжечь? Как ведьму.

Несколько мгновений женщина молчала, затем кивнула, показав, что принимает шутку, хотя она ей и не нравится, после чего прищурилась:

– То есть вы допускаете, что я могу оказаться ведьмой?

– То есть издержки профессии вас не смущают?

– Я привыкла к недоверию. На начальном этапе.

– Потом удаётся рассеять?

– Во всех случаях. – Ответ прозвучал с уверенным равнодушием.

– Большой опыт?

– Раздумываете над моим предложением поговорить?

– Недоверие Виктории Рыковой вы не рассеяли.

– Почему вы так считаете?

– Виктория наблюдалась у профессионального врача.

У Феликса были сомнения насчёт того, что онлайн-психолога можно называть «профессиональным врачом», но ему нужно было увидеть реакцию Изольды. Она оказалась более чем хладнокровной.

– И видите, чем всё закончилось? – вздохнула женщина.

– Чем? – Вербин поднял брови, однако взгляд его стал жёстким.

– Я знаю только то, что Вика мертва. – Нарцисс без труда выдержала взгляд Феликса. – И обстоятельствами её смерти заинтересовалась полиция.

– Это стандартная процедура.

– Неужели?

– Стандартная в тех случаях, когда у полиции возникают сомнения.

– О каких сомнениях вы говорите?

– С какой проблемой Виктория к вам пришла?

– Почему вас это интересует?

– Я провожу расследование.

– Официальное?

Вербин выдержал короткую паузу:

– Я провожу доследственную проверку.

– То есть у нас просто разговор и я могу не отвечать на ваши вопросы?

Ещё одна пауза, чуть длиннее, во время которой Феликс внимательно смотрел ведьме в глаза, но она спокойно выдержала взгляд.

– Вы хотите на допрос?

– Я хочу понять, почему должна рассказывать вам о личных проблемах моей клиентки.

– Виктория Рыкова умерла, – напомнил Вербин. – И есть вероятность, что, узнав её личные тайны, я смогу понять, было ли совершено преступление.

– Как она умерла?

– С чем она к вам обращалась? – И тут же: – Вы ведь понимаете, что я получу нужные бумаги и заставлю вас ответить.

– Но потеряете время.

– Вы меня шантажируете?

Вербин задал вопрос без нажима, чётко показывая, что просто интересуется. Пока – просто интересуется. Нарцисс его поняла, вздохнула и грустно улыбнулась:

– Я очень старалась помочь Вике выкарабкаться из тех проблем, которые у неё возникли. Вы можете относиться ко мне как угодно, Феликс, это ваше право. Но хочу прояснить раз и навсегда: я очень старалась ей помочь. И я, поверьте, хороший профессионал. И ещё… – Нарцисс провела ладонью по подлокотнику. Немного нервно. – Вы не против, если я закурю?

– Нет.

– Вы тоже можете.

– Не хочу.

– Как знаете. – Сигареты у неё оказались белыми, тонкими и очень длинными. А зажигалка чёрной. Нарцисс сделала глубокую затяжку, выдохнула дым и продолжила: – И самое главное, Феликс, я спрашиваю вас не потому, что смерть Вики может быть следствием моей недоработки. Точнее, не только поэтому. Я спрашиваю, потому что восприняла её проблему слишком лично, как не имела права. И мне очень больно предполагать, что девочка умерла из-за моей ошибки.

И Вербин поверил. И потом, вечером, обдумывая разговор, пришёл к выводу, что не ошибся – Нарцисс была с ним искренна и действительно хотела помочь, но Феликс, в свою очередь, был скован правилами.

– Изольда… я могу вас так называть?

– Конечно.

– Спасибо. – Вербин выдержал короткую паузу. – Изольда, вы ведь наверняка слышали о существовании такого понятия, как тайна следствия?

– Разумеется.

– Надеюсь, из книг и сериалов?

Нарцисс коротким кивком показала, что шутка смешная, но сейчас неуместна.

– Так вот, – мягко продолжил Вербин. – Вы попросили поверить вам, а я прошу поверить мне: я не прикрываюсь тайной следствия, а действительно не имею права, да и не хочу рассказывать вам больше, чем могу. Я пришёл, чтобы понять, что случилось с Викторией. Было совершено преступление или нет.

– Вы не уверены?

– Нет.

– А как это выглядело? – Опять немного нервное движение по подлокотнику.

– Как самоубийство.

Рука замерла.

– Но вы подозреваете убийство?

– Я обязан всё проверить.

Нарцисс затушила остатки белой сигареты в чёрной пепельнице, накрыла её крышкой и сказала:

– Я действительно потомственная ведьма, Феликс, как бы вы к этому ни относились. Я знала, что мне не удастся уйти от семейного бизнеса… надеюсь, вас не покоробило это определение, поэтому пошла учиться на психиатра.

– Весьма предусмотрительно.

– Бабушка и мама были против, но я решила, что это разумный шаг, и не ошиблась. – Она глубоко вздохнула. – Чай? Кофе?

– От кофе не откажусь.

Нарцисс отдала распоряжение домработнице и вновь повернулась к Вербину:

– Задавайте ваши вопросы, Феликс.

Изольда не сдалась – она согласилась с доводами полицейского.

– Как Виктория вас нашла?

– Объявление в Сети.

– Это работает?

– Всё работает, Феликс, вопрос только в эффективности: где-то работает хорошо, где-то – лучше. Вика не разочаровалась во враче, которая помогала ей до меня, она просто хотела, чтобы на её проблему взглянули с другой стороны. Можно сказать, с неофициальной стороны. И ещё можно сказать, что Вика искала меня.

– Виктория пришла к вам, потому что врач не смог ей помочь? – уточнил Вербин.

– Да, – подтвердила Нарцисс. – Что вы знаете о проблеме Вики?

– Я читал её дневник.

– Вика вела дневник?

– Она не рассказывала?

– Нет. – Возникла пауза – подали кофе, а когда домработница покинула гостиную, Нарцисс закончила: – Видимо, не сочла нужным.

– Вы сказали, что Виктория искала вас, что вы имели в виду?

– Вика искала специалиста в области смерти, – ответила Нарцисс, глядя Феликсу в глаза.

Вербин выдержал короткую паузу, но только потому, что женщина её очевидно ждала, после чего спросил:

– Мы ведь говорим о страхе смерти?

– Разумеется.

– У Виктории был страх смерти?

– Следующий вопрос.

– У Виктории наблюдались суицидальные наклонности?

– Проблемы доставляли ей сильные страдания.

– Которые могли привести к суициду?

– Из-за которых Вика могла иначе посмотреть на смерть. На то, что смерть может ей дать.

– Кроме самой смерти?

Вновь возникла пауза, которую Нарцисс хотела сделать многозначительной.

– Вы не услышали, что я сказала: видения мучили Вику.

– Поэтому она обратилась к вам.

– Не нужно меня бить, – попросила женщина. – Я пыталась.

И Феликс не стал ей отвечать. Не потому, что ему нечего было сказать – просто не захотел.

– Я не видела явных признаков склонности к суициду, – продолжила Изольда после паузы. – Но не удивлюсь, если выяснится, что Вика покончила с собой. Я объяснила почему.

– Понимаю… – Вербин допил кофе, сваренный в турке, и сваренный очень хорошо, и достал из кармана записную книжку. – Когда Виктория приходила в последний раз?

– Девятого февраля.

– Какой она вам показалась?

– Обычной.

– Как давно Виктория к вам обратилась?

– Незадолго до Нового года.

– Как часто вы встречались?

– Два раза в неделю, понедельник и четверг.

– Вы так хорошо всё помните?

– Перед вашим визитом я просмотрела связанные с Викой материалы.

– Вы хороший профессионал.

– Я вам об этом говорила. – Нарцисс вновь потянулась за сигаретой. – Почему вы предполагаете убийство?

– Я ещё не предполагаю, проводится доследственная проверка.

– Вы совершенно не умеете лгать.

– Многие с вами не согласятся.

– Радуйтесь, что мы не женаты.

Вновь язычок пламени над чёрной зажигалкой. Очень яркий в полумраке. Даже ярче ярко-красных губ. Но быстро исчезнувший.

– Почему Виктория стала искать экстрасенса?

– Ведьму, – тихо поправила Феликса женщина. И вновь щёлкнула зажигалкой, глядя на полицейского через язычок пламени.

– Почему Виктория стала искать ведьму? Почему не пошла к другому врачу? Она так сильно в них разочаровалась?

– Вика пришла ко мне, пребывая в полной уверенности, что на неё наслали проклятие. И поверьте, я не имею к владевшей ею убеждённости никакого отношения: Вика сама поверила в проклятие, поскольку врачи в течение долгого времени не могли ей помочь.

– Виктория кого-то подозревала?

– Не исполнителя… у Вики были основания подозревать, что некоторые… её знакомые могли нанять кого-то… с этой целью.

Нарцисс поняла, что Вербин прохладно относится и к магии, и к тем, кто ею занимается, и тщательно подбирала слова.

– Имена назовёте?

– Я…

– Мы говорим без протокола, – напомнил Феликс.

– Кстати, почему?

– Потому что идёт доследственная проверка, Изольда, я собираю факты, на основании которых следователь будет принимать решение о возбуждении дела.

– То есть у нас дружеская беседа?

– В чём-то.

– В чём-то… – медленно повторила Нарцисс. – А вы забавный.

– В какой-то момент это ощущение может исчезнуть.

– Не сомневаюсь. – Ещё одна пауза. – Я знаю имя только со слов Вики.

– Если вы не лжёте, и Виктория действительно назвала вам имя человека, которого подозревала… скажем так: подозревала в том, что он хочет причинить ей вред любым способом, даже… гм… подобным… то это и есть один из тех фактов, которые меня интересуют. Подтверждённый вашими свидетельскими показаниями. И возможно, аудиозаписями.

– Я записываю только тех клиентов, которые дают разрешение.

– Виктория дала?

– Да.

– Значит, у вас есть подтверждение её слов, Изольда. Назовите имя.

– Вы скоро сами его узнаете, – поколебавшись, ответила Нарцисс. – И снова придёте ко мне.

– К чему такая загадочность?

– В следующий раз у вас будет больше вопросов, чем возникнет сейчас. То есть вы всё равно придёте. – Женщина улыбнулась. – К тому же я хочу посмотреть, сумеете ли вы решить эту элементарную загадку.

Вербин вспомнил назначенное с идеальной точностью время встречи и улыбнулся:

– Это ваши колдовские штучки?

– Вам ещё многое предстоит узнать, – мягко пообещала Нарцисс.

– Скажите, Изольда, вы рассказали Виктории, что помимо всего прочего являетесь дипломированным психиатром?

– Да.

– И как она к этому отнеслась?

– Вика всё поняла правильно.

– Вы проверили её на… – Нарцисс решила, что Вербин сбился, но ошиблась: Феликс не сбился, а просто смотрел ей в глаза, чуть улыбаясь, и держал паузу. Выказывая своё отношение. – На порчу?

– На проклятие, – спокойно поправила Феликса ведьма. – Конечно, проверила, но следов проклятия не нашла. Хотя, повторюсь, у Вики были все основания предполагать его наличие.

– Но имя недоброжелателя вы мне не назовёте.

– Неужели вам неинтересно самому его узнать?

– А если я скажу, что неинтересно?

– Вы солжёте, Феликс, потому что вам до сих пор интересно то, чем вы занимаетесь.

Отнекиваться Вербин не стал. Он умел «читать» людей и спокойно относился к тому, что кто-то мог «прочесть» его. А Нарцисс, очевидно, умела.

– Вы сказали, что являетесь специалистом по смерти.

– Совершенно верно.

– Что вы имели в виду?

– Только то, что сказала, Феликс, не более.

– Помогаете своим пациентам справиться со страхом смерти?

– Люди занимаются этим на протяжении всей истории. – Нарцисс помолчала. – Не хотите оспорить?

– Нет.

– Спасибо.

– Это аксиома.

– Да, это аксиома, – согласилась Нарцисс. – И аксиома жёсткая, поскольку далеко не все из нас, подобно буддистам, верят, что умереть – это примерно то же, что переодеться и вернуться к гостям.

– Вполне возможно, что буддистам тоже страшно перед смертью.

– Почему им должно быть страшно?

– Думаете, все хотят сюда вернуться?

Некоторое время Нарцисс обдумывала слова Вербина, после чего покачала головой:

– Ваши слова некорректны.

– Как и ваш пример.

– Я всего лишь предположила. И говорила об истинно верующих.

– А я всего лишь предположил, что неизвестность способна напугать даже истинно верующих.

– Они считают, что им всё известно.

– Даже стоя на краю?

И вновь – пауза. Ведьма не ожидала такого развития разговора и сейчас решала, продолжать ли двигаться в этом русле или сменить тему.

– Вы рассматриваете смерть, как нечто непознанное?

– Чьи мемуары посоветуете?

– Какие мемуары? – не поняла Нарцисс.

– Того, кто вернулся и абсолютно точно знает, что нас ждёт на той стороне.

– Вы доверяете мемуарам?

– Нет, – рассмеялся Феликс. – Но абсолютно точно знаю, что неизвестность страшит.

– Хорошо, – после паузы, произнесла Нарцисс. – Я соглашусь с тем, что боятся все.

– Да, – кивнул Вербин.

– И вы боитесь?

– Я стараюсь не думать о смерти.

– Вы лжёте, – грустно сказала женщина. – В последнее время вы часто о ней думаете.

– В последнее время реже, – вздохнув, уточнил Феликс. – И не о своей смерти.

– А о том, что она несправедлива?

Она действительно была хороша в своём деле. На удивление хороша. Возможно, выбери Нарцисс не «семейный бизнес», а науку – стала бы звездой современной психиатрии, но Изольда отправилась по другому пути и, судя по всему, на нём у неё отлично получалось.

– Смерть всегда несправедлива, – очень тихо отозвался Вербин. – Это вторая аксиома.

– Что вам пришлось сделать?

– Принять.

– Было трудно?

– Невероятно.

– Как вы справились?

– Мне помогли.

– Вам повезло.

– Наверное.

Феликс вспомнил себя, стоящим в священных водах Байкала. В разных водах с Криденс. Совсем рядом, но безумно далеко. Надолго далеко. Вспомнил, а через мгновение понял, что бессознательно повторяет жест Изольды – скользит по подлокотнику кресла ладонью. Немного нервно. Сам того не замечая.

– Сочувствую.

Голос прозвучал очень-очень мягко.

– Спасибо.

Помолчали.

– Ещё кофе? – спросила женщина.

– Кофе надоел, – ответил Вербин.

– Тогда заварим чай?

– Мы?

– Маша уже ушла.

Вербин посмотрел на часы и удивился, что с тех пор, как он вошёл в квартиру ведьмы, прошло почти два часа.

– Вы не торопитесь?

– Нет.

– Тогда давайте пройдём на кухню?

Феликс думал, что за пределами гостиной увидит «кулисы», обыкновенное убранство обыкновенной квартиры, но ошибся – стиль был выдержан везде. Во всяком случае везде, где побывал Вербин: в гостиной, коридоре, ванной комнате и кухне, царствовали два цвета – чёрный и белый, словно Нарцисс отказывала своему миру в яркости.

– Сначала я попросила дизайнера оформить в таком стиле только гостиную, но потом поняла, что мне нравится, – рассказала женщина, наполняя чайник. – Меня не утомляет сочетание чёрного и белого, а других цветов хватает на улице. Или в одежде.

– Часто спрашивают?

– Поняла, что вы обратили внимание на мой дизайн.

– Привычка.

– Она вам нравится?

– Она появилась до того, как я пошёл работать в полицию.

– Что-то из области «мужчина всегда садится лицом к двери»?

В её голосе не было иронии, поэтому Феликс ответил серьёзно:

– Да, что-то из той области.

– Это нормально. – Чай заварился, оказался очень насыщенным и с чабрецом, а не ставшим привычным бергамотом. – Такими вас сделала природа. – Нарцисс уселась напротив. – У меня есть пирог.

– Нет, спасибо.

– Я обещала накормить вас ужином.

Феликс улыбнулся:

– С чем пирог?

– С мясом. Я его разогрею, пока чай остывает. – Нарцисс помолчала. – Знаете, Феликс, когда я увидела, что на Вике нет проклятья, то решила, что бедная девочка видит свою смерть. Ведь так? – Ведьма чуть подалась вперёд. – Как Вика умерла?

– Покончила с собой, – ответил Вербин, глядя ведьме в глаза. – Или её убили.

Очередная пауза не затянулась. Может, пять, может, шесть ударов сердца, не больше. А затем Нарцисс поднялась и отвернулась к холодильнику.

– Если вам нужен сахар – он на столе.

Голос её не был уверенным.

Голос её дрожал.

Той же ночью

На бульваре…

По которому они изредка прогуливались с Криденс. Медленно, потому что вместе. Держась за руки, потому что невозможно не держаться, не получается не держаться, когда вместе. От Петровки прогуливались, туда, где некогда располагался красивейший Страстной монастырь, пред которым, со стороны Тверского бульвара, стоял бронзовый, склонивший голову Пушкин. Потом возвращались… или шли по бульварам дальше, до Арбата; или поворачивали к набережной; или уходили в узкие московские переулки. Вместе…

Сейчас Вербин шёл по бульвару один. Не быстрым, деловым шагом, но и не медлил, на ходу раздумывая, куда пойти: домой или в «Небеса»? У обоих вариантов были недостатки: дома скучно и, кажется, нечего есть; в баре шумно и придётся задержаться минимум до часа ночи. Дома можно отдохнуть, в «Небесах» точно накормят.

«Может, купить что-нибудь домой?»

А в следующий миг Вербин услышал:

– Молодой человек!

Понял, что фраза обращена к нему, остановился и посмотрел на старика, сидящего на лавочке.

– Добрый вечер.

– Скорее, доброй ночи, – улыбнулся тот. Лет семьдесят, может, больше, но не дряхлый – подтянутый, не сгорбленный, с короткими, абсолютно седыми волосами, зачёсанными на пробор, он был одет в чёрное пальто, перчатки, брюки и ботинки. И держал на коленях раскрытый журнал.

«Интересно, что он видит в такой темноте?»

Ближайший фонарь не давал достаточно света, тем более для чтения старыми глазами.

– Простите за нескромный вопрос: вы курите?

– Да, сейчас… – Вербин полез за сигаретами.

– Нет, нет, вы неправильно меня поняли, – поспешил объясниться старик. – Вы не могли бы покурить, сидя на лавочке? Если не торопитесь, конечно.

– Зачем? – не понял Феликс.

– Мне уже нельзя… по разным причинам… Однако мне доставляет удовольствие, когда курят рядом. Сейчас же, как видите, людей почти нет, обратиться не к кому, вот я и решил вас потревожить.

Не «почти нет», а никого нет – поздний вечер прогнал с бульвара любителей прогулок, а редкие прохожие предпочитали тротуары.

– Минут двадцать назад проходили молодые люди, но они сидят на химии, законной, конечно, но абсолютной синтетике, от табака отказались, а мне противно вдыхать то, что они курят.

– Понимаю, – пробормотал Феликс. А в следующее мгновение удивлённо уточнил: – Двадцать минут? Вы так давно здесь сидите?

– На самом деле, дольше.

– Не замёрзли?

– Мне редко бывает холодно. – Старик раскрыл золотой портсигар и протянул Вербину. – Если вас не затруднит… Они, конечно, тянутся чуть дольше, зато ароматные.

– Как скажете. – Вербин устроился на лавочке рядом и раскурил сигариллу. Он их не любил, но не видел причин отказывать незнакомцу в просьбе.

– Анатолий Евгеньевич, – произнёс старик, словно прочитав мысли Вербина.

– Очень приятно. Феликс.

– Редкое имя.

– Спасибо родителям.

Сигарилла оказалась отличного качества и очень ароматной.

– Под каким именем крестили? Извините, если вопрос неуместен.

– Под этим и крестили.

– Точно… в православии есть имя Феликс. Забыл… – Старик сделал жест рукой. – Извините. Неловко получилось.

– Ничего страшного.

– Привыкли?

– Перестал обращать внимание.

– Мало кто знает, что у вас каноническое имя?

– Мало кто спрашивает, под каким именем меня крестили.

– Вас это смущает?

– Мне безразлично.

– Но мой вопрос вас… – Старик намеренно сделал паузу, глядя Феликсу в глаза, а когда понял, что молчание затягивается, с улыбкой поинтересовался: – Не поможете?

– Вы знаете, что хотите сказать, – ровным голосом ответил Вербин.

– Верно, – не стал скрывать старик. – Кем вы работаете?

– Я полицейский.

– Чувствуется.

– В хорошем смысле или плохом?

– Просто – чувствуется. А цвет у вас будет такой, какой вы сами себе выберете.

– Чёрный или белый?

– Ну, не радужный же… – Старик помолчал, после чего вернулся к предыдущему вопросу: – Мой вопрос вам понравился.

– Потому что он редкий.

– Только поэтому?

Нет, не только, однако Феликс не захотел развивать эту тему, в очередной раз затянулся ароматной сигариллой и спросил:

– Часто здесь бываете?

– В Москве?

– В этом сквере.

– В сквере не очень, только когда есть время прогуляться. В Москве – часто.

– Вы приезжий? – удивился Вербин.

– Не похож?

– Выговор и поведение выдают в вас настоящего москвича.

– Я много времени здесь провожу и знаете, кем только не был… – Старик тихонько рассмеялся. – Вы не поверите, Феликс, но я даже извозчиком служил одно время… любил на Кузнецком Мосту стоять… Впрочем, не важно, это так, развлечение… как и прогулки зимним вечером… Вы ведь тоже прогуливались?

– Да, – кивнул Вербин.

– Субботним вечером один?

– Иногда такое случается.

Несколько мгновений старик обдумывал ответ, а затем спросил очень мягко, проникновенно:

– И что же случилось с ней?

– Умерла.

Старик не извинился, не выразил соболезнования – он замолчал. А затем произнёс фразу, которую Вербин чувствовал, но никогда не произносил. Она не приходила ему. Или должна была прийти вместе с худым стариком, любящим вдыхать запах табачного дыма.

– И бульвар стал тусклым, – сказал он таким голосом, что стало понятно – понимает. Понимает, как никто.

– Осенним, – поправил старика Феликс, разглядывая тлеющий кончик сигариллы. – В любое время года – осенним.

– Но осень поздняя: без ярких листьев и их запаха, лишь голые ветки тоскливые и небо едва светлее асфальта.

– Да…

С какой удивительной точностью описан мир, в котором нет Криденс.

– Но вам до осени далеко, Феликс, очень далеко. Не приближайте её и не отнимайте у себя то, что ваше по праву.

– А если осень ранняя?

– Никогда, – качнул головой старик.

– Иногда.

– Только если мы её зовём. Поверьте, Феликс, я знаю. Я видел. И знаю, к чему это приводит.

– Просто осень наступит чуть раньше.

– И ещё быстрее закончится, уступив место лютой зиме. А из зимы невозможно вернуться. И однажды вы поймёте, что большую часть жизни провели на осеннем бульваре в одиночестве ожидания смерти. Разве это правильно?

– Мы проводим всю жизнь в ожидании смерти.

– Вижу, вы достаточно зрелый человек, Феликс. Но именно достаточно, а не зрелый. Как вы примете смерть, если ждали её десятилетия?

– С облегчением.

– А должны – с ужасом. Вас должно трясти от страха при одной только мысли, что прекрасная жизнь, полная достижений и взлётов, шуток и веселья, дружбы и любви – закончилась. И вы не знаете, что будет дальше. Ужас – вот единственная нормальная реакция при встрече со смертью. Унылая покорность оставляет равнодушным, а дикий страх – наполняет эмоциями.

– Кого наполняет? – не понял Вербин.

– Смерть, разумеется, – ответил старик. И в его интонации скользнуло: «Разве непонятно?» – Неужели вы думаете, что она берёт за работу деньгами?

– То есть это всё-таки должность?

– Да, Феликс, не для всех это процесс. – И прежде, чем Вербин успел среагировать на странное замечание, старик продолжил: – Как бы быстро ни бежал человек, как бы высоко он ни забрался, в конце пути его всегда ожидает смерть. Встреча неизбежна, так зачем идти на свидание вместе? Там увидитесь.

– А вдруг это именно то, что мне нужно? – задался неожиданным вопросом Вербин.

– А вдруг нет? – весело ответил старик. И тут же вновь стал серьёзным: – Я видел много похорон, Феликс, но самые грустные из них те, в которых люди хоронили сами себя. Заживо. И все потом раскаивались. Ни одного нераскаявшегося, Феликс, за тысячи лет наблюдений.

– А что с вашей осенью? – вдруг спросил Вербин. – Как это было у вас?

– Моя наступила вовремя.

– Но ведь наступила.

– Таков ход вещей, и нет нужды его менять, – пожал плечами старик. – Осень обязательно наступит, а то, что вы её не приближаете, не значит, что вы забыли Криденс – это значит, что вы продолжаете жить.

– Что? – воскликнул Феликс. – Откуда вы знаете Криденс? Кто вы такой?

/ / /

– Просто прохожий, – изумлённо ответил светловолосый юноша, после чего повторил вопрос: – Сигаретки не будет?

– Сигареты? – Вербин огляделся. Он сидел на лавочке в позе глубоко задумавшегося человека: привалившись боком к спинке, подперев голову рукой и устремив взгляд в никуда. Вроде не спит, но и не здесь. Не замечая гуляющих по скверу людей, не слыша их и не чувствуя. Среди народа в полном одиночестве. Как долго сидит, непонятно, но вроде замёрзнуть не успел. – Сигареты? – Быстрый взгляд вправо, но скамейка пуста. Совсем пуста.

– С вами всё в порядке? – осторожно спросил молодой человек.

– Да, спасибо, нормально. – Вербин тряхнул головой. – На работе проблемы, вот и задумался.

– Понятно.

Феликс вытащил из кармана пачку, угостил парня, бросил окурок в урну, подумал и раскурил следующую.

«Что произошло? У меня начались видения? Или я просто присел покурить и заснул?»

Второе предположение казалось очевидным, но Феликса смущали два момента: во-первых, он совершенно не помнил, как оказался на лавочке, точнее, помнил – его позвал старик, но в каком мире прозвучал зов: в реальности или во сне? Во-вторых, разговор показался чересчур реалистичным для сна. Нет, не во сне таким казался, а сейчас, проснувшись, Вербин помнил его во всех деталях, чего никогда не бывает с разговорами, случившимися во сне. И старик… Анатолий Евгеньевич…

«Если мы встретились в реальности, то куда он делся? Если во сне, то почему я так хорошо его помню? И почему сейчас меньше времени, чем было, когда мы встретились? Или нам только предстоит встретиться?»

Феликс криво усмехнулся, поднялся, сделал шаг прочь, но задержался возле урны – смял сигарету и вздрогнул, увидев лежащий в урне окурок сигариллы.

19 февраля, воскресенье

Остаток субботы Феликс провёл дома. Выйдя от Нарцисс, подумал было отправиться в «Грязные небеса», но накопленной за день информации оказалось так много, что её требовалось обдумать в спокойной обстановке и, желательно, в полной тишине. Поэтому Вербин поехал домой, по дороге купил большую острую пиццу, плюхнулся в кресло, включил бра и просидел в его приглушённом свете почти двадцать минут. И отдохнул, и разложил по полочкам всё, что узнал за день, взвесив и оценив каждый бит полученной информации, продумывая, в какую версию – или версии! – укладываются полученные факты.

Поняв, что достаточно расслабился, Феликс съел кусок едва тёплой пиццы, запив его горячим чаем, открыл ноутбук и поискал в Сети общедоступную информацию о Наиле Зарипове, которой оказалось достаточно много – молодой писатель прилагал массу усилий, чтобы стать по-настоящему медийной личностью, и несмотря на то, что в активе Зарипова была всего одна книга, количеству рецензий на неё и данных Наилем интервью мог позавидовать иной маститый автор. Чем, возможно, и объяснялась завышенная самооценка Зарипова. С другой стороны, книга вышла в ноябре позапрошлого года, тогда же прозвучало большинство рецензий, а последнее выложенное на сайте интервью у Наиля взяли летом. Его начали забывать, не потому ли в голосе Зарипова отчётливо сквозило раздражение? Что касается рецензий, которые быстро просмотрел Вербин, то они оказались чрезмерно хвалебными, а в интервью Наиль показал себя настолько напыщенным, что Феликс поймал себя на мысли, что, не случись преступления, он бы никогда не заинтересовался ни личностью приятеля Виктории Рыковой, ни его творчеством. Теперь же придётся с ним разбираться…

Но не завтра. Подумав, Вербин решил оставить Зарипова в покое до понедельника и тогда напомнить о своём существовании. А к понедельнику, глядишь, появятся какие-нибудь факты, которые позволят хотя бы чуть надавить на молодого талантливого автора и слегка сбить с него спесь.

Феликс налил ещё одну кружку чая, спрятал остатки пиццы в холодильник, мысленно порадовавшись, что вопрос с завтраком решён, и отправился изучать содержимое ноутбука Виктории Рыковой: посмотрел календарь, содержимое мессенджеров, социальных сетей, отметил в записной книжке, на что нужно обратить особое внимание, но копать глубже не стал – такими исследованиями лучше заниматься на свежую голову. Вместо этого поискал информацию на Марту Карскую, почитал отзывы, как обычно в Сети – самые разные. Отметил, что явно заказных сообщений или же написанных самим врачом среди отзывов нет, зевнул, решил отвлечься и включил телевизор. Проснулся примерно через два часа, сразу после того, как увидел лежащий на краю урны окурок сигариллы. Проснулся и несколько мгновений просто сидел, невидяще таращась в бубнящий телевизор и пытаясь понять, не получилось ли так, что он принял за сон со стариком кусок какого-то фильма? Решил, что нет, выключил телевизор и побрёл спать, поминая «добрым» словом Нарцисс, разговор с которой скорее всего и стал причиной странного сна о странном старике. Разговор, который не закончился в тот момент, когда Изольда разогрела пирог…

/ / /

– Человек может увидеть свою смерть?

– Человек может увидеть всё: что было, что будет, что скрыто, чего никогда не было и не будет. А то, что сейчас, человек видит постоянно.

– Я говорю с врачом или ведьмой?

– А это уж вы сами решайте. – Нарцисс едва заметно передёрнула плечами. – На протяжении всей истории человечества фиксировались случаи предвидения, в том числе – смерти, в том числе – собственной. Как вы понимаете, я говорю только о сбывшихся прогнозах. Но как к ним относиться…

– Каждый решает для себя сам, – закончил за неё Вербин.

– Потому что это зависит только от того…

– Верит человек или нет.

Женщина помолчала, глядя Феликсу в глаза, и чуть улыбнулась, показывая, что он не перебивает, а продолжает её мысли. Но при этом уточнила:

– Такова ваша позиция?

– Такова единственно возможная позиция, Изольда, поскольку трудно, а скорее всего – невозможно, доказать человеку, уверенному в том, что он стал свидетелем чуда, или ворожбы, что в действительности мы имеем дело с оптическим обманом или галлюцинацией. В обратном случае правило тоже работает: если человек изначально настроен скептически, превратить его в верующего весьма и весьма проблематично. – Феликс помолчал. – Кто-то называет проявление сверхъестественного уникальным стечением обстоятельств, кто-то – Промыслом.

– Вы очень уверенны, – заметила Нарцисс.

Пирог оказался вкусным. Чай почти закончился, но они решили не заваривать ещё один чайник. Просто говорили, сидя друг напротив друга за кухонным столиком.

– Недавно обсуждали этот вопрос?

Не так давно Феликс очень много думал на эту тему, пытаясь понять, насколько сильно нужно верить, чтобы убедить себя, что заключил сделку со сверхъестественной силой. Однако рассказывать о поездке на Байкал Вербин не захотел. Может, потом, не сейчас. Ответил коротко:

– Не важно. – Постаравшись, чтобы фраза не прозвучала грубо.

– Как скажете, – покладисто согласилась Нарцисс.

Они помолчали, после чего Вербин вернул разговор в прежнее русло:

– Известны случаи, когда люди предвидели свою смерть?

– На эту тему можно подобрать множество фактов, похожих на легенды, и ещё больше фактов, похожих на сказки. Каждый случай, который можно притянуть к предвидению смерти хоть за уши, хоть за хвост, особенно если речь идёт о знаменитостях, старательно раздувается до уровня абсолютно достоверного и подкреплённого деталями факта. Например, Джон Леннон[4] часто говорил, что не представляет себе жизни после сорока – и был убит в этом возрасте. Можно ли считать это предвидением?

– Сомневаюсь.

– Согласна. – Нарцисс задумчиво покрутила чашку. – Одно из самых точных предсказаний сделал Марк Твен. Он родился в год прилёта кометы Галлея и всем говорил, что уйдёт, когда она появится в следующий раз. Так и получилось.

– То есть стандартная точность предсказания – год? – Вербин постарался, чтобы в голосе не прозвучало ни грана иронии.

– Получается, так, – согласилась Нарцисс. – Чаще и с большей точностью можно говорить о предчувствии скорой гибели, которая, к примеру, наступит на следующий день. Таких случаев известно немало.

– Но большинство из них произошло во время какой-нибудь войны? – догадался Феликс.

– Совершенно верно, – подтвердила Нарцисс. – Я понимаю, что в ходе боевых действий вероятность умереть, мягко говоря, намного выше, чем в обычное время, но трудно предположить, что люди, чувствующие, что не переживут завтрашний день, шли на смерть осознанно… – Решила, что высказалась слишком туманно, и пояснила: – Я имею в виду, вряд ли они делали так, чтобы их убили.

– Я понял, что вы имели в виду, и согласен. – Вербин прищурился. – С другой стороны, ожидание гибели их, безусловно, угнетало. Возможно, под влиянием предчувствия, люди теряли в ловкости, осторожности, внимательности и тем, неосознанно, приближали свою смерть.

– Звучит логично, – признала потомственная ведьма. – И… спасибо вам.

– За что? – изумился Феликс.

– За то, что вы въедливый. За то, что не остановитесь, пока не узнаете правду.

Несколько мгновений Вербин молчал, но отвечать не стал, просто перешёл к другой теме:

– Предвидение, которое преследовало Вику, оказалось на удивление точным.

– Для бедной девочки оно стало пыткой.

– Насколько сильной?

– Чудовищно сильной.

– Вы допускаете, что видения могли заставить Викторию покончить с собой?

Он должен был об этом спросить, она знала, что услышит этот вопрос.

– Вас когда-нибудь пытали? – Ведьма помолчала, давая Вербину возможность высказаться, поняла, что ответа не будет, и продолжила: – Я не случайно сравнила происходящее с пыткой. Вика страдала, избавление стало её навязчивой идеей. Сначала она терпела, но, если ничего не меняется, любому терпению приходит конец. Вика искала способы избавиться от мучений, но ни один из них не давал результатов. А страдания не прекращались, временами даже усиливались, и нет ничего удивительного… точнее, я бы не удивилась, узнав, что Вика… что Вике пришло в голову…

Женщине было трудно произнести следующие слова, поэтому Вербин пришёл на помощь:

– Пойти на всё, чтобы прекратить страдания?

– Да. – Изольда помолчала, беззвучно поблагодарив Феликса. – Вика начала с врачей, затем обратилась к ведьме, но не получила того, что жаждала. Так что да, мне кажется, она была готова на всё. И могла… убить себя.

Слово произнесено. С трудом, но произнесено.

– Это ещё нужно доказать… – протянул Вербин.

– Вы человек действия, Феликс. Вы должны всё проверить, уточнить и при этом полностью контролировать происходящее.

– Существуют другие работающие схемы? Не слышал.

– Мир состоит не только из того, что можно пощупать, – убеждённо ответила Нарцисс. – Попробуйте взять в руки свои ощущения после прочтения «Тихого Дона» или «1984». Попробуйте пощупать свой стыд после того, как толкнули девочку на школьной лестнице. Или…

– Я могу пощупать смерть, – с деланным равнодушием перебил женщину Феликс. – Я видел разную.

– Привыкли?

– Не думаю, что когда-нибудь привыкну.

– Спасибо за такой ответ.

– Он честный.

– И за это тоже спасибо. – Нарцисс провела пальцами по краю чашки. – Феликс, о чём вы думаете, когда видите мёртвого?

– У меня возникают вопросы.

– Всегда?

– Всегда.

– Вопросы о том, как получилось, что человек умер?

– Да.

– Даже если кажется, что по естественным причинам?

– Даже если всё выглядит как самоубийство.

Несколько мгновений на кухне царила тишина, после чего Нарцисс криво улыбнулась:

– Почему-то вспомнила американскую поговорку: «Неизбежны только смерть и налоги».

– Англичане приписывают авторство Адаму Смиту.

– А американцы Бенджамину Франклину.

– Знаю.

– А как думаете, кто на самом деле произнёс эту фразу?

– Скромный сотрудник Министерства финансов после того, как посадил Аль Капоне за неуплату налогов, – рассмеялся Вербин. – Посадил и зафиксировал для сограждан, что каким бы крутым ты ни был – не становись чересчур заметным, потому что рано или поздно государство найдёт способ от тебя избавиться.

– Я должна была догадаться, что вы так скажете, – рассмеялась в ответ женщина. – Но при этом считаю, что налогов можно избежать.

– Уверен, что можно.

– Остаётся только смерть. – Нарцисс вновь стала серьёзной. – Мы знаем, что она обязательно придёт, и каждый справляется с этим знанием по-своему. Большинство предпочитает о ней не думать, и я соглашусь с тем, что это неплохой способ сохранить душевное равновесие. Многих спасает религия, которая даёт надежду, что впереди нас ожидает нечто хорошее. Не все верят, что ожидает, не все верят, что именно хорошее, но надеются, и надежда позволяет жить, не думая о том, что однажды всё закончится. Смерть – это важнейшее событие в жизни каждого человека, и она оказала грандиозное воздействие на все цивилизации и культуры, начиная с самых древних. Вы слышали о Дне мёртвых? Его празднуют в Латинской Америке.

– Вроде был такой мультик, – припомнил Вербин.

– Вы смотрите мультики?

– Стал жертвой навязчивой рекламной кампании.

– Понимаю. – Нарцисс одобрила шутку очень короткой улыбкой и продолжила: – Этот праздник уходит корнями в далёкое прошлое, ацтеки праздновали его в течение целого месяца, поклоняясь богине Миктлансиуатль, которая, вместе со своим супругом Миктлантекутли правит Миктланом.

– Загробным миром?

– Да. И главный образ современного Дня мёртвых – это отсылка к ней, к Миктлансиуатль. – Нарцисс поднялась, жестом предложила Феликсу следовать за ней во вторую из трёх комнат, оказавшуюся кабинетом, и подвела к стене, на которой висела женская маска.

– Эта композиция называется «Grace Sculpture» художницы Krisztianna. Я безумно влюблена в её работы, потому что мне кажется – только кажется, ведь я с ней не знакома, что Krisztianna идеально чувствует эстетику смерти. – Ведьма выдержала короткую паузу. – О чём вы думаете, глядя на эту работу?

Женское лицо не казалось живым, но оно и не должно было казаться живым. Женское лицо не казалось мёртвым, но оно и не должно было казаться мёртвым. Женское лицо застыло в переходе, в окружении красных роз и красных крыльев, и если в этом заключался замысел, то Феликс был готов полностью согласиться с ведьмой – художница ощущала смерть едва ли не идеально. Но как же это жестоко – сделать маску женщины, которая остановилась во время перехода. Ведь нет ничего ужаснее, чем не закончить путь на тот берег…

– О чём вы думаете, глядя на эту работу?

– Почему вас это интересует? – тихо спросил Феликс.

– Хочу знать, понимаете ли вы, с чем столкнулись? Понимаете ли вы, каково это – жить, постоянно думая… нет, даже не думая… постоянно видя свою смерть и периодически переживая её в ощущениях? Переживая, как это будет. Жить в постоянном ужасе и ожидании конца.

– Это как остановиться во время перехода. – Теперь Вербин понял, почему ведьма подвела его именно к этой маске.

– Значит, понимаете…

Нет, чтобы понять – нужно пережить, нужно испытать. И можно лишь пытаться представить, какие муки испытывала несчастная девушка. И, если хватит фантазии это представить, сомнения в том, что Рыкова покончила с собой, почти исчезнут. При этом Нарцисс, которая лечила девушку, должна изо всех сил противиться версии суицида, а не подталкивать к ней.

– Вы говорите так, будто смерть стала для Виктории облегчением. Выходом из кошмара, в котором она пребывала.

– К сожалению, можно сказать и так, – грустно ответила Нарцисс. – Расстройство Вики было не простым страхом смерти: бедная девочка раз за разом переживала её, видела себя мёртвой, что превращало жизнь Вики в сущий ад. Как я уже сказала: бесконечная пытка.

«А ведь кто-то мог решить, что оказывает Виктории помощь? – вдруг подумал Феликс. – Что избавляет бедную девочку от кошмара, преследующего её и днём, и ночью…»

Неожиданная мысль не показалась странной. Теперь, после общения с Нарцисс, не показалась. Может ли глубокое, как у художницы, ощущение смерти настолько сильно повлиять на человека, так извратить его мировоззрение, чтобы в конечном счёте превратить в убийцу?

– О чём вы задумались? – тихо спросила Нарцисс.

– Насколько подробно Виктория описывала свои видения? – спросил Феликс, продолжая разглядывать маску.

– Достаточно подробно.

– Вы ведь не считали, что Виктория всё это выдумала?

– Конечно, нет.

– Тогда почему вас не было с ней четырнадцатого февраля? В день, когда Виктория должна была умереть.

Нарцисс шумно выдохнула, такого удара она не ожидала, и, после паузы, произнесла:

– Жестоко.

Комментировать очевидное Вербин не стал. Да, жестоко, но ему нужно было это спросить и услышать ответ. И увидеть реакцию ведьмы.

– Почему вы не спросили сразу?

– Я спросил, потому что из ваших слов сделал вывод, что вы должны были быть с Викторией. Обязательно должны были.

– Я хотела. – Нарцисс отвернулась и быстро смахнула слезу. – Это и есть моя ошибка, Феликс, я не подготовилась как следует. Я не узнала, где живёт Вика, а за пару дней до четырнадцатого февраля она перестала отвечать на мои звонки. У вас есть её телефон?

– Да.

– На нём вы увидите то же самое. – Нарцисс разблокировала смартфон и показала Феликсу экран с пятью десятками оставшихся без ответа вызовов. – Вика не хотела со мной говорить, а я не знала, как её найти. А теперь не знаю, как убедить себя в том, что не виновата в её смерти.

/ / /

Красная маска приснилась Феликсу перед пробуждением. Однако этот сон, в отличие от истории со стариком, не был наполнен ощущением реальности происходящего: Вербин понимал, что видит сон, в котором он был экспертом-искусствоведом в крупном аукционном доме, и маска вызывала у него исключительно профессиональный интерес – Феликс внимательно её рассматривал, фотографировал, описывал короткими заметками в записной книжке, и даже когда маска неожиданно распахнула глаза и произнесла: «Однажды…», не испугался, а лишь уточнил в конце исписанной страницы: «Говорящая…»

После чего проснулся и долго лежал в кровати, пребывая между сном и явью, думая о чём-то и мгновенно забывая, о чём думал. Пока не сообразил, что разбудила его не распахнувшая глаза маска, а перезвон будильника, который не прекращался всё то время, что Феликс пялился в тёмный потолок, выдал короткое:

– Чёрт!

Подскочил с кровати и бросился в ванную – времени до встречи с Анзоровым оставалось впритык.

Сначала следователь хотел увидеться утром в понедельник, но Феликс напомнил о совещании, которое никак не мог пропустить, и услышал в ответ, что можно пересечься в воскресенье. Весьма неожиданное предложение, учитывая, что Анзоров терпеть не мог работать по выходным. Но ещё больше Вербин удивился месту встречи, которым стала небольшая кофейня на севере Москвы – Анзоров сказал, что будет возвращаться с дачи и ему удобно увидеться там. Возможно, следователь действительно жил неподалёку или проезжал по этой улице по дороге из пригорода, но припомнив несколько известных ему фактов, Феликс предположил, что удалённая кофейня выбрана по другим причинам. Однако с вопросами торопиться не стал, решив послушать, как поведёт разговор Анзоров.

Что же касается следователя, то выглядел он по обыкновению чуточку отстранённым, ненавязчиво демонстрируя, что, несмотря на неофициальный формат встречи, это не посиделки старых друзей, а Вербин явился с докладом.

Есть не стали. Проспавший Феликс, конечно, позавтракал бы, но поскольку следователь от еды отказался, тоже ограничился большой кружкой чёрного кофе. Анзоров же тянуть резину не стал и сразу поинтересовался:

– Что скажешь о деле Рыковой?

– Скажу, что о нём пошли слухи и Викторию у нас называют «Девочкой с куклами».

– Дело «Девочки с куклами»? – уточнил Анзоров.

– Дела пока нет, – напомнил Феликс. – Саму Викторию так называют.

– Поэтично.

– Такой её увидели.

– Поэтично и звучно.

– Название понравится журналистам, – обронил Вербин. – К тому же, уверен, скоро слухи выползут за пределы Системы, и они начнут расспрашивать знакомых сотрудников о «Девочке с куклами».

– И что знакомые сотрудники будут им отвечать? – поинтересовался Анзоров, который прекрасно понял намёк, но сделал вид, что пропустил его мимо ушей. – Там самоубийство?

Феликс промолчал, уверенно глядя собеседнику в глаза. Следователь поморщился, а потом улыбнулся:

– Да ладно?

– Сразу скажу: улик никаких. Но куча косвенных и серьёзных сомнений. И ещё одна версия появилась вчера, но о ней я пока промолчу, потому что совсем сырая.

– Куча косвенных большая? – Сомнения Анзорова интересовали мало. – Дело на основании этой кучи открыть можно?

– Тебе решать, Амир.

– Ты бы открыл?

– Я да, – твёрдо произнёс Вербин. – Я не сомневаюсь, что Викторию убили.

– Значит, я угадал, предложив тебе покопаться в Кожухове.

– Что значит «угадал»? – не понял Феликс.

– Я говорил с Дарьей, она приезжала в Москву на совещание. – Анзоров покрутил по столу кружку, но пить не стал. – Помнишь её?

Дарью, следователя из Иркутска, с которой они прошлым летом взяли серийного убийцу, Феликс не просто помнил, а подружился. И когда она приезжала в Москву, накормил обедом в «Грязных небесах». Вернувшись в Иркутск, Дарья написала Феликсу, что Анзоров о нём расспрашивал, на что Вербин ответил, что всё в порядке и он уже не раз работал с Анзоровым. И стал ждать, во что расспросы выльются. И вот дождался.

Но ответил коротко:

– Конечно, помню.

– Дарья рассказала о деталях твоего… гм… отпуска. Плодотворного отпуска, прямо скажем. – Анзоров покрутил в руке чайную ложку. – И её рассказ в очередной раз подтвердил твоё умение видеть то, чего никто не видит. Ты улавливаешь связи, которых нет на виду и которые становятся очевидными после того, как ты на них указываешь. Надеюсь, ты не воспринимаешь мои слова как лесть?

– Я не настолько наивен.

– Правильнее сказать – не настолько глуп.

– И это тоже.

– И это тоже, – эхом повторил Анзоров. И усмехнулся. То ли задумчиво, то ли с грустью. – Мы все замотаны повседневностью. Я не жалуюсь и не оправдываюсь, я говорю, как есть, и ты знаешь, что я говорю правду – так есть. Мы стараемся делать хорошо, но мы всё равно замотанные люди, а искусственный интеллект пока не научился бегать по «полю» в поисках улик. Мы ошибаемся. Я сейчас не стану говорить, что иногда мы ошибаемся намеренно – это ты тоже знаешь. Но чаще мы просто ошибаемся или, из-за всё той же замотанности, в упор не видим очевидных улик. И ты ошибаешься, но реже, потому что у тебя есть отличный нюх. В Иркутске ты пошёл по следу, которого никто не видел и в который никто не верил, и нашёл «серийника»… Сколько девушек он убил? Двадцать пять?

– Двадцать семь.

– Ты его нашёл. Ты, такой же вымотанный и затраханный, как все мы, его нашёл. Поехал, мать твою, в отпуск, и взял «серийника», который убивал на протяжении десяти лет. Поэтому я и попросил тебя послушать Крылова: твой нюх должен был подсказать, есть в смерти Рыковой криминал или нет… – И резко: – Что ты нашёл?

– Крылов отличный парень, – медленно произнёс Феликс. – Он первым унюхал криминал в деле Рыковой. Он цепкий и может вырасти в хорошего опера.

А может и не вырасти, если замотанность и повседневность превратят его в циничного сотрудника, которому будет плевать на всё, кроме показателя раскрываемости.

– Он упрямый и ради мёртвой девочки поругался со своими, – сообщил Анзоров то, о чём Вербин уже догадался. – Есть ощущение, что Крылова нужно будет забрать с той «земли», потому что работать ему не дадут.

Циничным сотрудникам не нравится, когда кто-то проявляет энтузиазм. Пусть даже юношеский.

– Это намёк?

– Посмотри на парня ещё и с этой точки зрения, – предложил Анзоров.

– Шиповнику скажи.

– Обязательно. – Следователь бросил взгляд на часы. – А теперь давай по делу, а то времени у меня не так много.

Ну, по делу, значит, по делу.

Кофе почти остыл, но его оставалось больше половины кружки, и Феликс решил не заказывать новый. Да и отвлекаться сейчас было бы неправильным.

– В общем, изначально меня смутило то же, что Крылова: Вика подробно описала в дневнике обстоятельства своей смерти – как она будет выглядеть, отчего умрёт, а главное – когда её найдут. То есть в какой день. И совпало, как ты знаешь, абсолютно всё. Возникает вопрос: имеем мы дело с мистикой, с чем-то непознанным, благодаря чему предсказание девчонки сбылось с невероятной точностью, или же с преступным умыслом.

– Или… суицид?

Вербин понял, что в первую очередь Анзорова интересует опровержение так сильно понравившейся ребятам с «земли» версии самоубийства, однако в этом вопросе пока ясности не было.

– Вчера у меня была встреча с… – Феликс на мгновение сбился, не желая называть Нарцисс ведьмой, но подумав, решил ничего от следователя не скрывать. – Встреча с дипломированным психиатром, выдающей себя за потомственную ведьму.

– Да ей, наверное, самой нужна помощь, – пробормотал Анзоров.

– Об этом не скажу – не специалист, – улыбнулся Вербин. – Но Нарцисс – это её фамилия – допускает, что Виктория так сильно страдала от видений, что у неё могли возникнуть мысли о самоубийстве.

– Так себе факт, – кислым тоном прокомментировал услышанное Анзоров.

Настолько кислым, что Феликс поспешил его приободрить:

– От ошибок никто не застрахован. К тому же Нарцисс выдаёт себя за ведьму, что можно использовать для дискредитации её показаний. А на сегодня у меня назначена встреча с психотерапевтом, которая выдаёт себя за психотерапевта. Послушаем, что скажет она.

– А если она скажет то же самое?

– Амир, давай не будем забегать вперёд? – предложил Вербин.

– Давай, – согласился следователь, но всё с той же кислой миной. – И теперь давай разгребать твою кучу косвенных. Что ты считаешь основным?

– Дневник, – твёрдо ответил Феликс. – Почему дневник, из которого мы узнали о психических проблемах Виктории, лежал на видном месте, с закладкой на нужной странице?

– Может, Рыкова его заполняла?

– Последняя запись сделана за день до смерти. Авторучки рядом не было.

– Рыкова могла перечитывать дневник.

– Вместо написания прощального письма? Представь картину: девочка перечитывает дневник, сентиментально вспоминает детали своей жизни, утирает платочком слёзы и убивает себя.

Анзоров пожал плечами:

– Я воссоздаю вопросы, которые нам обязательно зададут.

– Я понимаю, – кивнул Феликс. – И вижу только одну причину, по которой дневник оказался на видном месте: убийца хотел направить нас по ложному следу и решил, что, прочитав дневник, мы узнаем о психических проблемах Виктории и придём к выводу, что она покончила с собой.

– А вышло наоборот – вы ему не поверили?

– Ребята с «земли» наживку проглотили. А Крылов не поверил, что человек захочет убить себя точно так, как ему постоянно снилось в кошмарах, решил, что Виктория должна была от этих образов бежать подальше, а не воспроизводить их. И я с Ваней согласен. К тому же мне не понравилось, что дневник лежал на видном месте. Если бы мы нашли его при обыске, в тумбочке стола, под подушкой, в шкафу, я бы, возможно, стал склоняться к версии самоубийства: дверь заперта, следов борьбы нет, душевное расстройство есть – суицид. Но убийца испугался, что мы не найдём дневник, а если найдём – не станем читать, и выложил его, как товар на витрину, сформировав избыточное доказательство.

– Перестарался.

– Именно. Следующий факт: за несколько часов до якобы суицида у Виктории был секс. Трудно поверить, что после этого девушка решилась убить себя.

– Смотря каким был секс, – не удержался Анзоров.

Вербин замолчал, после чего спросил:

– Тут я должен засмеяться?

– Нет, – смутился следователь. – Тут ты должен продолжать.

– Спасибо. – Феликс выдержал ещё одну паузу, после чего продолжил: – В личной жизни Виктории есть подозрение на любовный треугольник: некоторое время назад девушка рассталась со своим молодым человеком, причём разрыв был болезненным, затем у неё завязались отношения с другим мужчиной, но прежний ухажёр недавно вновь появился на горизонте.

– Просто появился?

– Перед смертью Виктория была именно с ним.

– Это очень интересно, – прищурился Анзоров. – Это уже мотив.

– И этот молодой человек, его зовут Наиль Зарипов, отказывается от встречи, мотивируя отказ тем, что обо всём рассказал Крылову.

– Он что, тебя знает? – пошутил следователь. На этот раз – удачно пошутил.

– Возможно, – хмыкнул в ответ Феликс.

– Подозрительное поведение.

– Трудно не согласиться. – Вербин помолчал. – Если Наиль действительно имеет какое-то отношение к смерти Виктории, то его нынешнее поведение может свидетельствовать о панике, возникшей из-за того, что мы отказались от версии самоубийства.

– Или он идиот, решивший, что мы узнали о любовном треугольнике и захотели повесить преступление на него.

– Но для этого Зарипов должен знать о существовании треугольника. – Феликс допил кофе. – Например, из дневника.

– Ага… – Следователь понял, куда клонит Вербин, и одобрительно кивнул: – Ловко ты его обкладываешь.

– Работа такая.

– То есть с главным подозреваемым определились?

– То есть дело открываем?

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, после чего следователь кивнул:

– Думаю, имеет смысл.

– Хорошо.

Анзоров счёл встречу оконченной и, даже не глядя на часы, чуть откинулся назад, явно намереваясь встать из-за стола, но Феликс остановил его движение негромким вопросом:

– Амир, зачем тебе это нужно?

– Что значит «зачем»? – нахмурился следователь.

– Почему ты заинтересовался этим делом? – объяснил Вербин.

– Мы с тобой иногда встречаемся в здании, на котором висит табличка: «Следственный комитет»? – язвительно произнёс Анзоров. – Я там работаю. И я обязан интересоваться теми случаями, в которых есть подозрение на совершение преступления.

Вербин ответил долгим взглядом, после чего повторил:

– Зачем тебе это?

Анзоров понял, что «соскочить» с вопроса не получится, и прищурился:

– Почему спрашиваешь?

– Потому что поговорил с Крыловым.

– Я мог бы догадаться, что ты выудишь из него всё, что связано с делом, – усмехнулся следователь.

– Крылов подтвердил мои подозрения, – пожал плечами Вербин. – Ну, естественно, сам того не желая.

– Сомневаюсь, что он вообще понял, что ты его допрашиваешь.

Эту реплику Феликс комментировать не стал.

– Ты мог сам открыть дело, косвенных вполне достаточно, чтобы поковыряться, но ты обратился к нам. Почему обратился – понятно, не люблю хвастаться, но мы хороши, мы умеем распутывать головоломки, и ты обратился к нам. Почему?

– Уверен, что тебе нужна правда?

Ещё один долгий взгляд.

– Иначе ты скажешь Шиповнику, что дела там нет? – догадался следователь.

– Дело там есть, но я скажу, что лучше не связываться.

– Не скажешь, – буркнул Анзоров. – Раз там есть дело, ты уже в нём. И теперь не отступишь.

– Но тебе с нами ещё работать, – обронил Феликс, намекая, что доверие, возникшее между следователем и командой Шиповника за последние месяцы, может быть безнадёжно утрачено. И вряд ли когда-нибудь восстановится.

– Я не собирался тебя подставлять, – проворчал Анзоров.

Вербин вновь промолчал.

– Ладно, ладно… – Следователь погонял по столу пустую кружку и посмотрел Феликсу в глаза. – У меня с самого начала было ощущение, что с делом Рыковой – с возможным делом Рыковой – что-то не так, а потом мне намекнули… только намекнули, не более, очень вскользь что всем будет хорошо, если смерть Рыковой окажется самоубийством. И сразу говорю: никаких предложений сделано не было. Прозвучал намёк – и только.

– А ты?

– А я… – Кружка сделала ещё несколько коротких заездов между рук Анзорова. – А я, идиот, неожиданно понял, что родители заберут тело, уедут, какое-то время будут писать, что их дочь не принимала наркотики и не собиралась совершать самоубийство, мне будут задавать вопросы, я буду ссылаться на дневник и отсутствие следов, и примерно через год всё затихнет. Останется только надгробный камень, к которому будут приходить стареющие люди. И добиться для девочки справедливости можем только мы: я, ты, Шиповник и этот мальчишка Крылов, с которого всё началось. И всё. Но вы в стороне. А я не хочу оказаться тем человеком, который будет отвечать родителям Виктории, что их дочь умерла от передоза, но не будет в этом уверен. – Пауза. – И будет чувствовать, что врёт.

– С такими мыслями ты генералом не станешь, – заметил Вербин. – Ты ведь это знаешь?

– Может, и стану, – хмыкнул в ответ Анзоров. – Вдруг у них покладистые кандидаты закончатся?

Мужчины коротко рассмеялись. После чего Феликс тихо начал:

– Знаешь, когда приезжаешь на чужую землю…

– Только не начинай, – поморщился следователь.

– Амир, выслушай меня, пожалуйста, – попросил Вербин. – Если не понравится, я извинюсь.

– Хорошо, – сказал, после паузы, Анзоров. – Продолжай.

– Когда приезжаешь на чужую землю, ты либо её принимаешь, либо нет. Если не принимаешь землю, она навсегда остаётся для тебя чужой, а людей, которые на ней живут, ты будешь или презирать, или просто не замечать. Тебе будет абсолютно всё равно, что ты им говоришь: правду или ложь, ты будешь только брать, ничего не давая взамен.

– Хочешь сказать, что я русифицировался?

– Обрусел, – поправил следователя Вербин.

– Ещё нет.

– Тебе виднее.

– Ты так говоришь только потому, что я хочу найти убийцу?

– Я так говорю, потому что тебе не всё равно.

– Рыкова тоже не местная, она из Самары, – напомнил следователь.

– Её убили на твоей земле. Поэтому тебе не всё равно.

Некоторое время мужчины смотрели друг на друга, после чего Анзоров кивнул и поднялся:

– Я поговорю с Шиповником. Лично. Ты ему пока не звони.

– От кого пришёл намёк?

– От ребят с «земли».

– Может, им просто не нужен «висяк»?

– Может быть, – пожал плечами следователь. И, повернувшись к двери, через плечо бросил: – Увидимся.

* * *

Конечно, увидятся, куда им деваться?

Вербин знал, что если Анзоров пообещал поговорить с Шиповником и честно обо всём рассказать, значит, поговорит и расскажет. Поэтому, попрощавшись со следователем, Феликс со спокойной душой отправился в Замоскворечье, на встречу с Мартой Карской. Жила она в большом угловом доме на пересечении Мытной с Павла Андреева, в благородном, выстроенном при Сталине здании, неподалёку от которого нынешние девелоперы возвели условно «английский» квартал, название которого было столь же уместным для центра Москвы, как «Грандъ-Отель» на окраине какого-нибудь Дальне-Захолустинска. Впрочем, столичные застройщики так давно смешивали «французское с нижегородским», что даже название «Вайт Хамовники» вызывало не смех, а зевоту: ну, «вайт», хорошо, что не «бленд». Кому-то дешёвая англофикация могла показаться скоординированным заговором девелоперского маркетинга, но Вербин предпочитал другое объяснение: чтобы подобрать название и по смыслу и звучанию, русский язык нужно знать и понимать, чувствовать его, владеть им… А словарик английского всегда под рукой: открыл, ткнул пальцем куда угодно, вот и готов очередной «Эсквайр Хаус». Звучит по-иностранному, клиенты довольны – им нравится, когда модно, по-заграничному.

Поднявшись на шестой этаж, Феликс почему-то сразу понял, в какую квартиру ему нужно, ещё до того, как увидел номер на самой мощной из выходящих на площадку дверей. Она не сильно отличалась от прочих, старалась не бросаться в глаза, но Вербину по долгу службы доводилось видеть разные двери, поэтому он мгновенно оценил высочайший уровень, который выбрала хозяйка для защиты жилища.

«У неё паранойя?»

«Глазок», разумеется, отсутствовал, его заменяли две видеокамеры: одна направлена на гостя, другая на площадку этажа. По уму, вполне хватило бы и одной, но, по всей видимости, менеджер из охранной компании убедил хозяйку, что так будет «надёжнее», потому что вторая камера была скрытой, заметить её мог только профессионал.

На звонок Марта Карская ответила почти сразу:

– Кто там? – Узнаваемый голос: очень приятный, глубокий, с лёгкой хрипотцой.

– Майор Вербин, Московский уголовный розыск. Мы созванивались.

– Вы не могли бы показать удостоверение? Только не подносите близко к камере.

– Конечно. – Феликс выполнил просьбу женщины.

– Одну минуту.

Щёлкнуло как минимум три замка, после чего дверь отворилась, и Вербин шагнул в прихожую, освещённую не ярко, но и не прячущуюся в полумраке: свет приглушён, однако всё прекрасно видно.

– Добрый день.

– Здравствуйте. – Женщина прищурилась. – А по голосу не скажешь.

– Вы о моём росте? – улыбнулся в ответ Вербин.

– Да.

– Это от папы.

– А от мамы?

– Любовь к чтению.

– С возрастом не исчезла?

– Времени меньше, но я стараюсь.

– Вы молодец. – Марта сделала приглашающий жест рукой. – Прошу вас.

– Спасибо.

За спиной щёлкнул один замок, судя по всему, в присутствии полицейского хозяйка чувствовала себя спокойнее.

В отличие от комнаты, в которой Феликса принимала Нарцисс, эта гостиная походила на кабинет: два кресла, кушетка, невысокая пальма в напольном вазоне и книжные шкафы вдоль стен. Письменный стол отсутствовал, но он был неуместен.

– У вас отличная библиотека.

– Успели изучить названия книг?

– У вас большая библиотека, – поправился Вербин. – Сейчас это редкость.

– А у вас?

– С вашей не сравнится.

– Осталась от родителей?

– Я немножко добавил.

– Почему немножко?

– Я разборчив и не присоединяю к библиотеке книги, которые меня разочаровывают.

– Выбрасываете их?

– Недалеко от моего дома есть районная библиотека, а в ней – книгообменник.

– Бук-кроссинг?

– Книгообменник.

– Для вас важно?

– Я ещё в детстве узнал, что пиджин-инглиш придумали для сипаев.

– Интересное замечание.

– Вы спросили – я ответил, – пожал плечами Вербин. – Кресло очень удобное.

Оно действительно было таким: в меру жёстким, но приятно обволакивающим.

– Рада, что вам нравится.

– Вы всё-таки принимаете на дому? – Феликс указал на кушетку.

– Очень редко.

– Показать вам документы? Вряд ли вы хорошо разглядели их через видеокамеру.

– Не обязательно, – улыбнулась Карская.

– По мне видно, что я полицейский?

– Не видно, однако есть нечто неуловимое, но при этом совершенно определённое.

– Значит, с формальностями покончено.

Марта Карская оказалась яркой брюнеткой с прямыми волосами до лопаток – сейчас они были распущены и расчёсаны на прямой пробор, чёрными бровями и чёрными глазами. Лицо узкое, востроносое, что делало Марту похожей на птицу, особенно в профиль. Рот небольшой, но губы полные, красиво очерченные, сейчас ярко-красные, словно Карская договорилась с Нарцисс встретить Феликса, накрасившись одинаковой помадой. Довольно высокая, как прикинул Вербин, под сто восемьдесят сантиметров, с развитой женственной фигурой, она держалась очень прямо, но при этом не скованно прямо, как если бы её затянули в неудобный корсет, а естественно, очень уверенно прямо. Судя по всему, когда-то давно Марте профессионально поставили осанку, которую она не потеряла.

Карская встретила Вербина в свободном красном джемпере под горло и домашних брюках. Одежда соответствовала царящей в квартире прохладе, и женщина объяснила:

– Я люблю, когда свежо – так легче дышится, но не люблю мёрзнуть.

– А руки? – машинально спросил Феликс.

– Руки не мёрзнут. – Марта улыбнулась. – Спасибо.

– За что?

– За то, что спросили.

– Я просто спросил.

– Я понимаю. – Она подобрала ноги, свободно облокотилась на спинку, подперев голову левой рукой, и продолжила: – После разговора по телефону я представляла вас другим.

– Коротко стриженным, в кожаной куртке на меху, возможно, с золотой «гайкой» на пальце?

Вербин специально использовал жаргонизм девяностых, в которых жили создатели сериалов «про ментов», и Карская это поняла.

– Представляете себя решалой из кино?

– По опыту знаю, что именно такими видят оперативников молодые женщины.

– Спасибо, что не сказали: «молодые, романтичные женщины».

– Что может быть романтичного в золотой «гайке»?

– Согласна… – Она умела улыбаться чуть-чуть, демонстрируя лишь тень улыбки, но не ироничной или насмешливой, а доброй, смягчающей беседу и создающей очень благоприятный фон. – На самом деле я представила вас потрёпанным, замотанным, немного злым и немного алкоголиком… Ну, как в книгах представляют крутых полицейских.

– Вы специально меня подначиваете?

– Вы заметили?

– Лучше не надо, – мягко попросил Вербин.

– Почему?

– Потому что мой внутренний опер начинает задаваться вопросом, для чего вы это делаете?

– Может, я нервничаю?

– Почему вы нервничаете?

– Это вы спросили или ваш внутренний опер?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

УК РФ Статья 110. Доведение до самоубийства. Доведение лица до самоубийства или до покушения на самоубийство путём угроз, жестокого обращения или систематического унижения человеческого достоинства.

Вернуться

2

«Против счастливых даже бог бессилен» (лат.).

Вернуться

3

«Ищи, кому выгодно» – знаменитое выражение римского юриста Кассиана Лонгина Равиллы (I в. до н. э.).

Вернуться

4

Один из участников популярного в середине ХХ века ансамбля The beatles.

Вернуться