Дарья Аркадьевна Донцова
Записки счастливой прихожанки

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Донцова Д. А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

* * *

«Помни, что к Царству Небесному идут не от победы к победе, а от поражения к поражению, но доходят только те, которые не садятся в отчаянии на обочине, но встают и идут дальше. Идут и плачут по дороге о грехах…»

Святитель Тихон Задонский

Посвящается отцу Александру, Настоятелю Храма Спаса Нерукотворного Образа в селе Уборы Московской области, Матушке Ирине и всем прихожанам Храма.

6 января 1960 года

В школу семилетняя Груня Васильева[1] пошла первого сентября тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. Девочке купили коричневое школьное платье, два фартука – черный и белый, такие же туфельки и ранец.

Первый раз в первый класс я отправилась в сопровождении бабушки, Афанасии Константиновны. Отец уехал куда-то по работе, мама оказалась на гастролях. Букет бабуля не покупала. У нас дома на окнах буйно цвела герань, в моем детстве ее считали лучшим средством от моли. Баба Фася, или бабася, так я называла Афанасию Константиновну, срезала цветы, завернула их в белую бумагу, перевязала ленточкой. Разбудили меня рано, велели съесть кашу, выпить какао, потом мы пошагали в школу. Сначала пересекли Ленинградский проспект, потом двинулись через парк, вышли в Чапаевский проезд, и вот она, тогда спецшкола номер три с преподаванием ряда предметов на немецком языке. В первый день мне там понравилось, второй тоже прошел ничего, на третий я поняла: вставать по звонку будильника отвратительно. А через неделю Груня возненавидела сие учебное заведение всеми фибрами своей детской души. Почему? Там скучно! Учительница велит читать букварь: «Мама мыла раму». А первоклассница Васильева жила в квартире, где повсюду: на кухне, в коридорах, даже в туалете – висели полки, забитые томами. Я не любила играть во дворе, маленькой Груне нравились книги. Запах страниц, иллюстрации, предвкушение новых приключений…

Читать я научилась сама в пять лет, чем весьма удивила бабушку. Когда мы с ней один раз пошли в магазин, я громко спросила:

– Булочная… Бабуля, почему так написано? «БулоЧная»? Надо же – «БулоШная».

Афанасия Константиновна жила в Москве с начала двадцатых годов прошлого века и давно научилась произносить слова как все москвичи: «молоШная» – вместо «молочная». «МАлАко» – вместо «молоко». А я появилась на свет в столице и, естественно, тоже акала и шикала.

– Правильное написание – «Булочная», – ответила баба Фася и спохватилась: – Грушенька, ты умеешь читать?

Вопрос удивил. Бабуля часто сидит с книгой, папа мой в свободное время тоже с каким-то томом. Летом во дворе жильцы дома на лавочках читают. И тетя Катя, наша лифтерша, в подъезде с книжкой время проводит.

– Кто тебя научил? – не утихала баба Фася.

Никто. Буквы у Грушеньки сами собой сложились вместе. Это же очень просто! Смотришь на «а», «б», «в», «г», «д» – видишь слово. До первого класса я прочитала много сказок, в семь лет взялась за Майн Рида. А теперь скажите, радостно ли ученице Васильевой бормотать вслух по слогам про маму и раму? Чтобы не дай Бог вы не посчитали меня вундеркиндом, сразу скажу: арифметика давалась девочке с огромным трудом. А урок труда просто кошмар. Нас учили шить нарукавники и фартуки, но ученица Васильева даже такие вещи сострочить не сумела.

Когда в начале ноября бабуля сказала: «Скоро каникулы», то внучка не поняла, о чем она говорит. Афанасия Константиновна уточнила:

– Чтобы дети очень уж не уставали, для них сделано четыре отпуска, их называют каникулы. В ноябре вы не учитесь неделю, в январе десять дней, в марте столько же, а потом целое лето гуляете.

Я заплакала. При этом разговоре присутствовала тетя Фира Костюковская, она умилилась:

– Фасенька, как Грушенька любит школу.

Услыхав эти слова, я живо удрала из кухни в спальню, которая служила общей нашей с бабушкой комнатой. Я обожала нашу соседку по подъезду, она добрая, всегда при встрече хвалит Груню, а какие вкусные пироги печет! Девочке не захотелось, чтобы Эсфирь Григорьевна узнала правду: Грушенька рыдает от счастья, что она хоть на время избавится от учебы!

Осенние каникулы я провела великолепно, потом началась вторая четверть, но жизнь уже не казалась беспросветной. Первоклашка знала: впереди десять восхитительных дней, когда можно спать сколько хочется, читать вволю интересные книги, а не скучать над текстом про маму, раму и яблоки, которые покупает Петя.

Шестого января вечером я сидела в кресле, поджав ноги, и тихо плакала над книгой Януша Корчака «Король Матиуш Первый». Ну почему народ так несправедливо поступил с юным государем? И тут в комнату вошла бабушка. Сначала я подумала, Фася сделает внучке справедливое замечание: воспитанные дети не втягивают ноги в кресло и уж точно они не вытирают слезы кружевной салфеткой, которая лежит на столике. За такое поведение могут и в угол поставить.

Но бабася повела себя иначе.

– Мороз на улице, – весело сказала она, – надо тебе натянуть рейтузы и теплый свитер на платье. Иначе замерзнешь.

Я заморгала. Время – семь часов, в восемь следует отправляться спать. Какие рейтузы?

– Бабася, мы гулять пойдем? – осторожно уточнила внучка.

– Поедем в гости, – огорошила известием бабуля.

Я растерялась. У Афанасии Константиновны имелся брат, дядя Миша. Он жил на другом конце Москвы, возле станции метро «Автозаводская», иногда мы его навещали. Еще бабуля дружила с тетей Фирой и Надеждой Варфоломеевной Розовой, та тоже обитала в нашем подъезде, на третьем этаже. А к моей маме часто приходили разные артисты: Тамара Степановна служила в Москонцерте главным режиссером. Папа писал дома книги и был парторгом Союза писателей, к нему тоже заглядывали разные люди. Но меня укладывали в восемь, я никогда не сидела со взрослыми. У Груни была одна подруга – Маша. Мы с ней по сей день вместе, Манюня мне как сестра. Она жила в соседнем доме, а ее бабушка Анна Ивановна и мама Тамара Владимировна очень вкусно готовили, Грушеньку всегда угощали до отвала. Если родители уходили к друзьям, дочку они никогда с собой не брали. Я с бабушкой только дядю Мишу посещала. Девочка жила по строгому распорядку. В девятнадцать сорок пять мне следовало принять душ, почистить зубы и лечь в постель. До двадцати пятнадцати разрешалось почитать книгу, потом свет выключали, несмотря на мое нытье: «Бабасенька, только еще одну страничку».

Но Афанасия Константиновна никогда не давала внучке поблажку. Томик откладывался, свет гас. Но Грушенька-то знала: бабушка сейчас сядет пить чай, станет просматривать газеты, потом отправится в гостиную смотреть телевизор.

Стараясь не шуметь, школьница вынимала из тумбочки фонарик, накрывалась с головой одеялом и упивалась приключениями трех мушкетеров, сочувствовала графу Монте-Кристо, пугалась всадника без головы, тихо смеялась над проделками Тома Сойера.

Но сегодня бабася ведет себя очень странно. Семь вечера! А мне дали самое праздничное, красивое, кружевное платье, белые колготки. Сама Фася нарядилась в шелковую блузку, парадную юбку, положила в сумку свои лаковые «лодочки» и мои выходные туфельки. Потом мы обе натянули рейтузы, свитера, шубы, шапки и… пошли к метро!

Я не понимала, что происходит, но на всякий случай не задавала вопросов. Афанасия Константиновна пребывала в распрекрасном настроении, она всем улыбалась и выглядела как невеста, которая едет на свадьбу. Выйдя из метро, мы оказались на вокзале.

– Надо поторопиться, – весело сказала бабася и ринулась к кассам.

Семилетняя Груня считала, что восемь вечера – глубокая ночь и большинство людей в это время уже читают в кровати перед сном книги. Но и в метро, и на вокзале было много народа. И что особенно удивило: рядом со взрослыми находились дети. Мы сели в электричку и куда-то поехали. Через какое-то время по проходу между деревянными скамьями с высокими спинками побрела женщина в ватнике, поверх которого натянут белый халат.

– Мороженое, – кричала она, – лучшее, московское!

Я даже не мечтала получить лакомство. И вдруг Фася остановила торговку, взяла эскимо и протянула внучке. Кабы сейчас вагон перевернулся вверх колесами и так поехал дальше, Грушенька бы меньше удивилась. Мне дали мороженое? И я могу его слопать прямо сейчас? В вагоне? Ночью? Афанасия Константиновна, похоже, сошла с ума! Она никогда не разрешает внучке вне дома даже конфету в рот положить, всегда говорит:

– На улице только собаки едят.

И вдруг! Бабася предложила лакомство!!!

Наверное, мысли отразились на моем лице, потому что бабуля засмеялась:

– Угощайся, – а потом добавила: – Сегодня все можно, сегодня нужно только радоваться.

Размышлять над ее словами я не стала, боясь, что бабуля передумает, живо слопала пломбир в шоколаде. Но на этом сюрпризы не завершились.

Мы вышли на каком-то полустанке, и к нам со всех ног бросился мужчина.

– Бабусенька, – закричал он, – жду вас! Ой как радостно! Ой как хорошо!

Потом незнакомец распростер объятия, обнял Фасю и три раза чмокнул ее.

Я вжала голову в плечи. Афанасия Константиновна терпеть не может, когда ее целуют посторонние. Сейчас она схватит внучку за руку, и мы вернемся домой. А я сгораю от любопытства: куда и зачем сейчас приехали?

Но бабася вдруг прижала к себе мужчину, тоже поцеловала его и воскликнула:

– Лук! Как соскучилась по тебе! Марфа здорова?

– Пятого родила, – доложил мужчина, – садитесь скорей! Поедем скоро, не дай Боже, опоздаем. Отец Владимир опечалится.

Я с трудом удержала смех. Странного дядечку называют как овощ: Лук! И куда нам садиться? Машины нет, лишь поодаль стоит старый грузовик, на таком в нашу булочную привозят хлеб. Только московский автомобиль новый, а этот весь ободранный. Но бабушка бодро пошагала к нему. Именно в этот момент Грушенька окончательно поняла: удивляться ничему не следует. Сегодня необычный вечер, значит, все должно происходить не так, как всегда, и поспешила за бабасей.

Лук тоже двинулся вперед, потом вдруг остановился и бросился ко мне:

– Агриппинушка, простите меня, глупого.

– За что? – прошептала я, которая совершенно не ожидала подобного проявления чувств, и до сих пор ко мне никто не обращался на «вы».

Лук присел, его лицо оказалось на одном уровне с моим:

– Очень ждал вас, хотел познакомиться. Афанасия нам рассказывала, какая у нее внучка, показывала фото, вы красавица. А сейчас так возликовал, когда Фасеньку увидел, что даже с вами не поздоровался. Не велите казнить, велите миловать. Разрешите вас обнять? И поприветствовать.

Я покосилась на бабушку, та улыбалась:

– Лука, обнимай! И поехали. Грушенька, поцелуй Луку.

И я сообразила: человека зовут не как овощ, он Лука. Мужчина обхватил меня руками, от него приятно пахло одеколоном и почему-то конфетами. Потом он взял девочку на руки, посадил в машину, устроил около водителя, прикрыл одеялом. Рядом расположилась Фася, ей тоже достался плед.

– Печка в моем «Буцефале» не работает, – забормотал наш провожатый.

– Его укротил Александр Македонский, – невесть зачем сообщила я, которая уже успела прочитать не только легендарную книгу Куна «Легенды и мифы Древней Греции», но и осилила предисловие ко многотомному труду «Всемирная история». Правда, совсем ничего не поняла, единственное, что запомнила, – рассказ про полководца и его коня.

– Ну и ну… – пробормотал Лука.

Бабушка махнула рукой:

– Глотает книги как пирожки.

И мы поехали. «Буцефала» трясло так, что у девочки лязгали зубы. Сквозь одеяло пробрался холод, кончик носа у меня заледенел. Я закрыла лицо варежкой.

– Скоро прикатим, – решил приободрить ребенка водитель, – потерпи. Если не сетовать на неудобства, то потом непременно что-то хорошее случится.

Слово «сетовать» меня не удивило, оно часто встречалось в русских сказках, поэтому тихо ответила:

– Совсем не сетую, у вас же печка не работает.

Лука порылся в кармане и вытащил карамельку:

– На! Веселее ехать, когда во рту сладко.

И моя бабушка, которая всегда негативно относилась к конфетам, говорила: «От них зубы портятся и лень развивается», одобрительно кивнула и спросила:

– Что сказать надо?

– Спасибо, – прошептала я, запихивая в рот сладкий кругляш.

А Лука вдруг запел:

– «Рождество Христово, Ангел прилетел. Он летел по небу, людям песню пел…»

Голос у мужчины оказался мощным, красивым, прямо оперным. Бабушка подхватила:

– «Вы, люди, ликуйте, все днесь торжествуйте. Днесь Христово Рождество».

То, что у Фаси прекрасное сопрано, я знала. Бабуля рассказывала, что в молодости она училась петь, мечтала попасть на театральную сцену, но ее отец запретил дочери даже думать о таком. Афанасия Константиновна родилась в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году в очень богатой семье. В те времена девушка подобного происхождения могла исполнять арии только дома или на благотворительных концертах. Бабуля любила оперу, посещала Консерваторию, Большой театр, брала меня с собой. Благодаря ей внучка познакомилась с миром музыки. Вот только ни голоса, ни слуха у Грушеньки не имелось. Как-то раз к маме пришла известная оперная певица. Они о чем-то говорили в кабинете, и вдруг посетительница запела. Мне тогда лет пятнадцать было, я сразу поняла: сейчас звучит очень сложная ария Нормы из одноименной оперы Беллини. И вдруг бабуля принялась подпевать. Я замерла: голос Фаси оказался сильнее, ярче. Через пару секунд певица вбежала в нашу комнату:

– Афанасия Константиновна, вам надо срочно идти на конкурс в Большой! Нельзя зарывать в землю уникальный талант. Готова вас привести за руку…

– Спасибо, – улыбнулась бабася, – у меня отсутствует тяга к публичным выступлениям.

Я много раз слышала, как прекрасно поет Фася, но никогда более не испытывала такого прилива счастья и радости, как в момент, когда они с Лукой исполняли дуэтом:

«Пастыри в пещеру первые пришли
И младенца Бога с Матерью нашли,
Стояли, молились, Христу поклонились —
Днесь Христово Рождество!»

Грузовичок дрожал, кашлял, грозил развалиться. Руки, ноги, нос у первоклассницы превратились в сосульки. За окном маячил темный лес, не светила луна. Голоса Луки и бабушки сливались вместе. И вдруг на темном небе ярко-ярко вспыхнула одна звезда. И меня охватила такая радость, что не хватит слов, дабы описать весь восторг, который обрушился на девочку. Я заплакала от счастья. А бабася и мужчина пели:

«Все мы согрешили, Спасе, пред Тобой,
Все мы, люди, грешны – Ты Один Святой».

Машина кое-как ехала по дороге, я забыла, что хочу спать, есть, пить. Я только мечтала, чтобы эта дорога оказалась бесконечной, чтобы Лука и Фася пели и пели. Вдруг автомобиль замер.

– Успели! – воскликнул мужчина, потом он живо выбрался из-за руля, открыл дверь, помог выйти бабушке, затем вынул меня и внес в дом.

* * *

В избе оказалось очень тепло. Бабуля быстро сняла с внучки шубку, свитер, рейтузы, кофту. Вскоре Грушенька оказалась в своем праздничном платье, белых туфельках. А на голову мне повязали кружевную косынку. Я уже ничему не удивлялась. Бабушка тоже украсилась платком, потом мы прошли по длинному коридору, вступили в комнату, где оказалось много народа.

– Афанасия приехала, Грушеньку привезла! – закричал кто-то.

К нам бросились люди. Они обнимали бабулю, меня, целовали. Откуда ни возьмись появились дети: мои ровесники, подростки, совсем малыши. Все они радовались, все оказались в белой одежде, девочки, как одна, в платочках. Я растерялась, не знала, что следует делать, но старательно обнимала, целовала всех в ответ. Неожиданно шум стих, к нам подошла круглолицая женщина, за ней шагал высокий черноволосый старик с бородой.

– Матушка, – воскликнула Фася, – Отец Владимир!

И потом она сделала странный жест, сложила кисти рук вместе, ладонями вверх, наклонилась. Я окончательно растерялась. А старик взял бабушку за руку, и Фася… поцеловала его запястье. Я обомлела. Пожилой мужчина повернулся ко мне, у него оказались не голубые, а прямо синие глаза. Я никогда не видела людей с таким взглядом. Каким? Необыкновенным!

– Грушенька, – улыбнулся он.

Я сообразила, что мне, наверное, следует поступить как бабушке, поэтому быстро сложила ладошки. Хозяин дома коснулся меня, я быстро чмокнула его в руку. От нее пахло чем-то совершенно незнакомым, но очень вкусным, приятным, необычным, как все вокруг, а еще конфетами, как от Луки.

Потом Отец Владимир вышел в коридор.

Все поспешили за ним, переместились в другую комнату. Окна здесь тщательно занавесили. В помещении у стены находился стол, покрытый скатертью, на нем сверкал большой, ранее мною никогда не виданный высокий подсвечник, имелась корзина с булочками, ножик. На полках стояли книги. Несколько бородатых мужчин надели вышитые халаты и окружили стол. Потом появился Отец Владимир в такой же одежде. Он произнес какую-то фразу, я поняла только одно слово. «Царство»!

Батюшка начал говорить, я его речь не понимала, потом несколько женщин и мужчин громко, красиво запели, но лучше всех оказался голос Фаси. И только тогда до Грушеньки дошло: это спектакль, нам показывают какую-то сказку, не зря же произнесли: «Царство». Долгая дорога утомила, вскоре мне захотелось спать, но поскольку остальные дети, даже те, кто определенно младше первоклассницы, старательно подпевали хору, я изо всех сил растопыривала глаза. Через какое-то время круглолицая женщина, которую называли Матушка, взяла меня за правую руку и зашептала:

– Сложи пальчики так, словно хочешь соль взять!

Поскольку в этот вечер, который уже превратился в ночь, все вокруг вели себя ну очень необычно, я не удивилась, соединила указательный, средний и большой пальцы и прошептала:

– Правильно?

– Да-да, – очень тихо одобрила тетенька, – и когда все крестятся, тоже так делай.

Я уставилась на свои пальцы, потом посмотрела по сторонам, увидела, что все, включая ребят, подносят руку ко лбу, потом к животу, правому и левому плечу, и повторила движения.

– Умница, Агриппинушка, – зашептала круглолицая женщина, – пусть Матушка Богородица тебя всегда хранит.

– Мою маму зовут Тамара Степановна, – уточнила я.

Собеседница прижала девочку к себе:

– Ах ты, горемыка!

Тем временем сказочное представление продолжалось. Отец Владимир несколько раз поднимал над головой толстую книгу в переплете из желтого металла. А еще он ходил вокруг стола, размахивая банкой, родной сестрой обложки тома. Склянку тоже сделали из материала, который по виду напоминал золото, она висела на цепочке, из нее валил дым. Странно, но я не закашлялась, пахло чем-то приятным, как от Луки.

Стоять пришлось долго, у меня устали ноги. Другие дети не жаловались, поэтому и я решила потерпеть. Но очень обрадовалась, когда Отец Владимир наконец-то перестал бубнить что-то на непонятном языке.

И тут все выстроились в очередь к столу – вначале мужчины, за ними женщины, дети. Я оказалась последней.

Отец Владимир взял большую, яркую, желтую вазу и вдруг сказал:

– Пусть Агриппина подойдет первой.

Я растерялась, бабушка взяла внучку за руку и подвела к Отцу Владимиру, двое мужчин в халатах подсунули девочке под подбородок красное полотенце, перед моим лицом замаячила позолоченная ложка.

– Ротик открой, – тихо подсказал один из дяденек, – потом закрой, проглоти.

Я послушно выполнила указание, какая-то из женщин быстро схватила девочку, подвела к небольшому столику, протянула чашку, в которой плескался, как мне показалось, компот, вручила небольшой кусок белого хлеба со словами:

– Съешь и запей.

Маленький ломтик булочки оказался волшебно вкусным. А в чашку налили не компот, красное вино. Я знала его вкус. Когда маленькая Грушенька заболевала, бабуля подогревала чайную ложку кагора и говорила:

– Выпей, потом наденем шерстяные носочки с горчицей – и спать. Завтра проснешься здоровой. Немного настоящего кагора, носки, горчица – и нет болезни.

Бабушка никогда не ошибалась, температура наутро оказывалась нормальной.

После того как все съели свои кусочки хлеба, выпили вино, Отец Владимир вдруг встал на колени, и все, выключая меня, поступили так же. Мужчина некоторое время стоял молча, потом поднялся, поцеловал стол, перекрестил его и неожиданно сказал:

– Господи, прости нас.

И тут все, даже мужчины, заплакали, а я испугалась.

– Не надо, – громко произнес Отец Владимир, – сегодня у нас радость огромная, пошли.

Я, которая решила, что все необычное, непонятное уже произошло, встрепенулась. Теперь нас куда-то поведут? Взрослые и дети начали разбирать верхнюю одежду. Бабушка хотела застегнуть на моей шубке пуговицы, но Грушенька увидела, что даже самые маленькие одеваются без взрослых, и впервые в жизни сказала:

– Нет! Я сама.

Затем мы оказались во дворе. Стоял лютый холод, я начала прыгать на месте, но события стали разворачиваться таким образом, что Грушенька начисто забыла про заледеневшие ноги.

Четверо мужчин вынесли из избы стол. Странный большой подсвечник, скатерть, книгу в золотом переплете оставили дома. А потом!!! Вы не поверите! Мебель разрубили топором, облили жидкостью, я по запаху поняла: бензин. Мне иногда случалось сидеть в машине, когда мама приезжает на заправку. Все стояли молча. Отец Владимир бросил на деревяшки горящую спичку. Вмиг вспыхнуло жадное пламя, Лука запел. К нему присоединились все бородатые мужчины, женщины, дети, и те, кто постарше, и маленькие. Я поискала в толпе бабушку, увидела ее черную шубку, пробралась меж людей, схватила Фасю за руку и прижалась к бабуле всем телом. Афанасия Константиновна обняла внучку и сказала не своим голосом:

– Грушенька, все будет хорошо.

Я подняла голову и поняла, со мной сейчас беседует не бабушка, а женщина, которую люди называли Матушкой.

– Не бойся, – продолжила она, – все уладится. Он все видит, знает. Все это для того, чтобы мы стали крепкими, сильными. Тьма сгущается перед рассветом, после долгой непогоды всегда светит солнце. Мы не ходили сорок лет по пустыне, но у нас своя дорога, свое испытание, свои сорок лет в пустыне. Никогда не бойся, Грушенька, нас можно убить, но нас нельзя лишить веры.

Голос Матушки звучал тихо, ласково, от нее пахло какими-то незнакомыми, но очень приятными духами, как от Луки, Отца Владимира, такой же аромат издавал дым из «золотой» банки. Я не поняла ничего из того, что говорила женщина. Кто ходит по пустыне? Разве около Москвы она есть? Почему все станут крепкими и сильными, глядя на горящий стол? Какая дорога? Что такое «лишить веры»? Вера – это женское имя. В Переделкине, где у нас была дача, в магазине работает тетя Вера. Но навряд ли Матушка ее знает.

Стол догорел, несколько мужчин засыпали пепелище снегом, народ вернулся в дом, а там ждал накрытый стол. Семилетняя Грушенька очень любила поесть, в особенности мне нравились сосиски, докторская и языковая колбаса. Но тарелок с такой снедью я не увидела. Зато стояли миски с отварной картошкой, жареная курочка, всякие соленья. Взрослые налили себе вина, детей угостили компотом. Потом нас уложили спать на огромную постель, рядом легли еще девочки. Я никогда не делила с кем-то кровать, но так устала, что оказалось все равно, кто сопит рядом под одеялом. И вдруг одна девочка вскочила:

– Мы не помолились на ночь!

Я, успевшая задремать, зевнула, хотела перевернуться на другой бок, и тут все мои соседки по постели, включая самую маленькую, слезли на пол, встали коленками на ковер и уставились на гостью. Я уж в который раз за вечер растерялась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дарья Донцова – псевдоним. Писательницу зовут Агриппина (Груня), Васильева ее девичья фамилия.

Вернуться