Александра Маринина
Генрих Четвертый и Генрих Пятый глазами Шекспира

© Алексеева М.А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Портрет короля Англии Генриха Четвертого.

Неизвестный художник, XVI век, National Portrait Gallery, London.

Генрих Четвертый. Часть первая

Если вы ознакомились с текстом пьесы «Ричард Второй», то помните, что действие заканчивается в феврале 1400 года смертью низложенного короля в далеком и хорошо укрепленном замке Помфрет. Свергнувший его Генрих Болингброк восседает на троне, теперь он именуется королем Генрихом Четвертым. Следующая пьеса-хроника Шекспира посвящена именно этому монарху.

Попробуем прикинуть, с каким багажом персонажи подошли к началу первого акта. Заодно и определим, когда именно происходят события, а то ведь автор нам точную дату не указывает, так что приходится догадываться по косвенным признакам.

Строго говоря, Генрих надел на себя корону незаконно. Ричард, севший на престол после своего деда Эдуарда Третьего, был в полном, так сказать, праве: он – сын покойного старшего сына, Эдуарда Черного Принца, так что никаких вопросов. После него в очереди стоят потомки мужского пола по линии следующего выжившего сына, Лайонела, а уж только потом дело дойдет до третьего сына, Джона Гонта, или его потомков, одним из которых как раз и являлся Генрих Болингброк. Ричард Второй в полном соответствии с законами престолонаследия назвал своим преемником Роджера Мортимера, поскольку сыновей у дяди Лайонела не случилось. Однако его дочка Филиппа вышла замуж за Эдмунда Мортимера, 3-го графа Марча, и подарила Лайонелу внука, этого самого Роджера, который и должен был стать следующим королем Англии, ежели у Ричарда не останется сыновей. Но Роджер Мортимер, 4-й граф Марч, к сожалению, погиб в Ирландии в 1398 году. Помните, в «Ричарде Втором» приводится сей прискорбный факт? Именно поэтому, собственно говоря, король Ричард и собрался в тот ирландский поход, который в итоге обошелся ему слишком дорого. Убийство наместника короля в Ирландии нельзя было оставлять безнаказанным.

Хотя 4-й граф Марч погиб в относительно молодом возрасте (ему было всего 24 года), обзавестись двумя сыновьями он успел, не говоря уж о двух дочерях. И сразу после убийства Роджера король Ричард провозгласил своим преемником его старшего сына Эдмунда, 5-го графа Марча. Мальчику в момент гибели отца было всего 6 лет. Если вы уже читали пьесу «Генрих Шестой», то помните сцену в Тауэре, когда Ричард Йорк приходит к умирающему старому родственнику по имени Эдмунд Мортимер. Вот это он и есть, тот самый 5-й граф Марч. Правда, на самом деле ему на момент той беседы было 33 года и ни в каком Тауэре он тогда не сидел, но Шекспира это ни в малейшей степени не смущало. Ему для развития фабулы нужен был старый умирающий узник – и хоть трава не расти.

Это я к чему веду-то? А к тому, что в 1399 году, когда Генрих Болингброк самовольно вернулся в Англию из изгнания, в королевстве имелся совершенно официально признанный наследник престола: малолетний Эдмунд Мортимер, 5-й граф Марч, прямой потомок (правнук) Лайонела Кларенса, второго (из выживших) сына Эдуарда Третьего, в то время как мятежник Генрих Болингброк являлся сыном всего лишь третьего сына, Джона Гонта. Таким образом, транзит власти от Ричарда Второго к Генриху Четвертому был самой обычной узурпацией трона «по праву сильного», а не передачей полномочий в строгом соответствии с законом.

При таком раскладе в стране неизбежно начнутся брожение, раскол и недовольство, а там и до открытого противостояния недалеко. Как пишет П. Акройд, «Генрих Болингброк… получил трон с помощью насилия и, возможно, обмана. Корона на такой голове сидела не слишком хорошо и надежно»[1]. Поэтому в первые годы правления все силы короля-узурпатора были брошены на то, чтобы устранить любые сомнения в легитимности своей власти.

А устранять эти сомнения было ох как нелегко! Во-первых, наличествует законный преемник, мальчик Мортимер, о чем известно всему королевству. Во-вторых, по стране начали усиленно распространяться слухи о том, что и свергнутый король Ричард тоже совсем не умер, а очень даже жив и находится не то в Шотландии, не то в Уэльсе, не то еще где-то. Монахи доминиканского и францисканского орденов читали перед населением проповеди, в которых утверждали, что поверженный король выжил. Генрих Четвертый даже лично общался с некоторыми такими монахами и пытался выяснить у них, откуда сведения и кто своими глазами видел Ричарда, о чем имеются записи хронистов того времени. Только представьте: первое лицо государства лично (!) встречается с какими-то там простыми монахами. Вот до чего неспокойно было на сердце у короля-узурпатора. Он не мог чувствовать себя в безопасности, если Ричард все еще жив.

В начале 1400 года имела место попытка мятежа, устроенная приверженцами Ричарда. Попытку пресекли, мятежников выловили и жестоко наказали. Но этим дело не кончилось. Известно как минимум о двух покушениях на жизнь нового короля в течение 1401–1402 годов. В первый раз ему в постель подложили некую штуковину с отравленными шипами, во второй раз намазали ядом седло. Генрих постоянно был настороже, его слуги все проверяли и перепроверяли по десять раз, так что обошлось.

С бюджетными деньгами тоже как-то неладно вышло. Генрих очень хотел завоевать любовь парламента, поэтому сразу же отменил некоторые из самых жестоких законов Ричарда Второго, а заодно и пообещал, что никогда и ни за что не станет поднимать налоги. Однако в 1401 году во время заседания парламента выяснилось, что сокровищница прежнего короля почему-то пуста. Куда все подевалось – неизвестно, было ли там что-то вообще и если было, то сколько именно, неизвестно тоже. Королю пришлось просить парламент увеличить налоги, а парламент взамен потребовал удовлетворить ряд петиций и жалоб. Компромисс – дело хорошее, конечно, но король быстро сообразил, что каждый раз в ответ на просьбу «дать денег» от его власти будут откусывать по кусочку, и что же ему в итоге останется? Парламент в 1399 году санкционировал коронацию, хотя полномочий свергать королей у него не было. То есть все прошло не вполне законно. Но коль проскочило один раз, может проскочить и в другой. Прецедент – страшная сила! Одного короля низложили – точно так же поступят и с ним, Генрихом, а посему ссориться с парламентом нельзя.

Одним словом, чувствовал себя Генрих Четвертый крайне неуютно.

Вот теперь уже можно обратиться напрямую к тексту пьесы, которую мы будем изучать в переводе Е. Бируковой по изданию 1959 года[2]. Позволю себе напомнить, что в тех местах, где идет пересказ текста пьесы, имена персонажей и топографические названия приводятся так, как их написал переводчик. Там же, где речь идет о реально происходивших событиях, те же самые имена и названия даются в современной транслитерации, как это принято сегодня. Например, если у Шекспира действие происходит в Уэстминстере или в Гарфлере, то в комментариях я пишу «Вестминстер» и «Арфлер»; если мы рассматриваем эпизод с участием графа Нортемберленда (как написано в переводе), то не удивляйтесь, что в комментариях о реальных событиях в жизни этого графа я называю Нортумберлендом. Прямые цитаты выделены, как обычно, курсивом и приводятся с теми знаками пунктуации, которые стоят в издании 1959 года. Вы же понимаете, что правила синтаксиса с тех пор несколько изменились, равно как и правила написания некоторых слов со строчной или заглавной буквы.

Акт первый

Cцена 1

Лондон. Дворец

Входят король Генрих, принц Джон Ланкастерский, граф Уэстморленд, сэр Уолтер Блент и другие.

Принц Джон Ланкастерский – третий по старшинству сын короля Генриха, он родился в 1389 году, а его возраст на момент сценического действия мы с вами подсчитаем, когда определимся с точной датировкой происходящего. Обычно это удается сделать уже в первой сцене первого акта. Принц Джон – это в будущем тот самый герцог Бедфорд, которого мы встречаем в «Генрихе Шестом» (именно его после смерти Генриха Пятого назначили регентом английских владений во Франции).

Граф Уэстморленд – это Ральф де Невилл, английский аристократ и государственный деятель. За лояльность, продемонстрированную в борьбе с лордами-апеллянтами, предыдущий король Ричард Второй в 1397 году пожаловал барону Невиллу титул графа Уэстморленда. Однако ситуация с грубым и явным нарушением законов наследования после смерти Джона Гонта поколебала преданность графа. Кроме того, вконец распоясавшийся Ричард еще кое в чем ущемил интересы Уэстморленда, который махнул рукой на короля и в 1399 году примкнул к Генриху Болингброку, вернувшемуся из изгнания с целью отвоевать наследство своего отца, Джона Гонта, которое у него отняли самым беспардонным образом. В сентябре 1399 года Уэстморленд вместе с уже знакомым по пьесе «Ричард Второй» Нортумберлендом входил в состав делегации, которая отправилась в Тауэр к королю Ричарду, чтобы убедить его отречься от престола. На документе об отречении присутствует помимо прочих и подпись Ральфа де Невилла, графа Уэстморленда. Родился этот дворянин около 1364 года, точный возраст определим чуть позднее.

Сэр Уолтер Блент – это рыцарь по имени Уолтер Блаунт. В юности он был в свите Джона Гонта, герцога Ланкастера, отца нынешнего короля Генриха Четвертого, участвовал в военных походах. Благодаря близости к Ланкастерам разбогател и обрел определенное влияние при дворе. После смерти Гонта был его душеприказчиком, поэтому немудрено, что в 1399 году Блаунт искренне поддержал сына покойного герцога в его борьбе сперва за возвращение наследства, а потом и за власть.

Ну а с королем Генрихом вам и без моих пояснений все должно быть понятно. Добавлю только отсылку к А. Азимову, который пишет, указывая на источники, что Генрих Четвертый страдал хронической болезнью, одним из симптомов которой было выраженное повреждение кожных покровов, из-за чего он казался старше своих лет. Существовали подозрения, что у короля был сифилис, но Азимов считает это маловероятным, поскольку «в то время сифилис в Европе еще не был распространен. Скорее всего, это был самый обычный псориаз»[3]. Псориаз, как известно, зачастую связан с затяжными стрессами и нервно-психическими нагрузками, так что все может быть, учитывая непростую жизнь Генриха.

Генрих Четвертый в исполнении актера Уильяма Макриди.

Неизвестный художник, XIX век.

Появившись на сцене, Генрих Четвертый произносит речь, из которой следует, что он наконец собрался в крестовый поход. О своем намерении Генрих объявил, едва став королем (в самом конце пьесы «Ричард Второй»), но до сих пор, как видим, никуда не ушел, так и сидит в Англии. «Уж скоро год, как принято решенье», – говорит он. Стало быть, с момента восшествия на трон прошло не так много времени, примерно год или чуть больше.

– Я так сказал, и больше это не обсуждается, – заявляет король. – Мы собрались для решения других вопросов. Кузен Уэстморленд, расскажи-ка нам, что там Совет надумал. Какую помощь он предлагает для похода в Святую землю?

Почему Генрих называет Уэстморленда кузеном? Да потому что родня. Уэстморленд вторым браком был женат на Джоан Бофор (Бофорт), дочери Джона Гонта, рожденной от связи с Кэтрин Суинфорд. Генрих-то появился в законном браке, а вот от Кэтрин Суинфорд у Джона Гонта родились другие дети, которые позже были легитимизированы при помощи папской буллы, признаны законнорожденными и носили фамилию Бофор. Все эти детки Бофоры (а их немало) приходились королю Генриху Четвертому единокровными братьями и сестрами. Строго говоря, Уэстморленд – не двоюродный брат короля (в нашем понимании – кузен), а зять, но для англичан именовать «кузенами» почти всю родню было в порядке вещей. Были отцы, матери, дети, родные братья и сестры, дядья и тетки; все же прочие вплоть до самых дальних родственников и свойственников – кузены.

– Государь, мы вчера обсудили и утвердили многие статьи расходов по вашему походу, – докладывает Уэстморленд, – но вдруг из Уэльса примчался гонец с ужасными новостями: Мортимер вступил в бой с «лютым, необузданным Глендауром», потерял около тысячи бойцов и попал в плен. А уж о том, как уэльки надругались над трупами наших солдат, мне даже рассказывать тошно.

Уэльки – это, как вы сами понимаете, валлийцы, то есть коренные жители Уэльса. Но со словами Уэстморленда нам придется тщательно разобраться, потому что упоминание Мортимера меня, например, поставило в тупик. Смотрим в перечень действующих лиц – видим «Эдмунд Мортимер, граф Марч». Но мы уже выяснили, что Эдмунд Мортимер, 5-й граф Марч, который был при жизни Ричарда Второго официально признанным наследником престола, родился всего лишь в 1391 году, он должен быть еще слишком мал, чтобы воевать в Уэльсе с Оуэном Глендауром. В чем же подвох? А в том, что Шекспир в очередной раз что-то напутал. Всему виной ужасающее однообразие имен, которые дворяне давали своим детям. Итак, дочь Лайонела Кларенса, Филиппа Плантагенет, вышла замуж за Эдмунда Мортимера, 3-го графа Марча. В этом браке родились сыновья Роджер и Эдмунд. Роджер на правах старшего брата унаследовал после отца титул и стал 4-м графом Марчем, а заодно и наследником престола, как мы уже знаем. После его гибели в Ирландии право на корону перешло к его маленькому сыну Эдмунду, 5-му графу Марчу. А тот Эдмунд, который был младшим братом Роджера, никакого титула не получил и остался просто рыцарем. Что получается? Получается, что Эдмунд-рыцарь – это родной дядюшка Эдмунда-наследника, вот и весь сказ. Шекспир, создавая исторические пьесы, опирался на «Хроники» Холиншеда, и если в «Хрониках» появлялась ошибка, то она плавно перекочевывала в пьесы. Бедняга Холиншед, видимо, совершенно запутался в бесконечных Эдмундах и Роджерах Мортимерах. А Шекспиру-то где было взять другие источники, чтобы что-то сравнить или уточнить? Ни тебе Ленинской библиотеки, ни Британской энциклопедии, ни монографий, даже «Википедии» не было.

Таким образом, тот Эдмунд Мортимер, который попал в плен во время военных действий в Уэльсе, никакой не граф и не наследник престола. Зато дата его пленения известна абсолютно точно: 22 июня 1402 года. В 1402 году в Уэльсе вспыхнуло восстание под руководством Оуайна (Оуэна) Глиндура (Глендаура, Глендауэра), на подавление которого и выступил рыцарь Эдмунд Мортимер. В этом пункте у Шекспира все достоверно. Настоящему Эдмунду должно быть 25 лет, он родился в ноябре 1376 года.

Теперь, когда мы определились с более или менее точной датой (лето 1402 года), у нас есть возможность подсчитать возраст всех действующих лиц. Правда, не факт, что Шекспир пользовался теми же правилами арифметики; возраст его персонажей частенько оказывается совсем иным. Итак, что мы имеем? Королю Генриху Четвертому, который родился весной 1367 года, должно быть 35 лет. Его сыну принцу Джону Ланкастерскому – 13 лет. Уэстморленду примерно 38 лет, дата его рождения определяется «около 1364 года». Уолтер Блент здесь самый солидный по возрасту персонаж, ему около 54 лет (дата его рождения тоже указывается приблизительно, около 1348 года). Ну вот, появилась некоторая ясность.

Как же реагирует король Генрих на известие о том, что его родственник Мортимер попал в плен к валлийскому военачальнику Глендауру? Кстати, если вы забыли: речь идет о том самом Глендауре, войска которого в предыдущей пьесе «Ричард Второй» ждали короля, плывущего из Ирландии, да так и не дождались.

– Ну, если так, то мы ни в какой крестовый поход идти, конечно, не можем, – тут же решает Генрих без малейших колебаний.

Оно и понятно, Мортимер все-таки родня, надо выручать. А по разумению Шекспира, который перепутал двух разных Эдмундов, речь вообще идет о потенциальном наследнике престола. Но складывается впечатление, что королю на самом деле ужасно неохота затеваться с этим походом в Святую землю. Он уже и так протянул целый год (это по Шекспиру, а на самом деле – полтора года), все откладывал, а тут такой замечательный повод подвернулся не идти! Конечно, этот поход был бы очень полезен для легитимизации правления хотя бы в глазах народа, но разве можно оставить страну, когда в ней так неспокойно! И мятежи зреют, и законность престолонаследия под большим вопросом…

– Вторая новость тоже не особо радостная, ваше величество, – продолжает докладывать Уэстморленд. – Она касается положения на севере страны. На Воздвиженье началась битва при Холмдоне, и в ней юный Гарри Перси сражается с прославленным военачальником Арчиболдом. Там такая кровавая рубка идет! Гонец не стал дожидаться окончания битвы, вскочил на коня и помчался сюда с вестями.

Уффф! Здесь снова придется сделать остановку для уточнения деталей. Воздвиженье отмечается 14 сентября вообще-то, а у нас «буквально только что» было 22 июня. Битва при Хомильдон-Хилле (у Шекспира – Холмдон) действительно состоялась 14 сентября 1402 года, командующими были Генри Перси «Горячая Шпора» (или Хотспер – от англ. Hot Spur) и Арчибальд, граф Дуглас. То есть по фактам все совпадает, только со временем беда. Ну да нам не привыкать, сжатие временных периодов – чисто шекспировский прием.

Только вот с Генри Перси не все ладно. Уэстморленд называет его «юным», а ведь ему на самом деле уже исполнилось 38 лет, он давным-давно женат, у него двое детей. И между прочим, женат он не на ком-нибудь, а на родной сестренке того самого Мортимера, который сейчас в плену у валлийцев. Вспоминаем, что в «Ричарде Втором», где действие происходит примерно на 3 года раньше, Горячую Шпору тоже называют юным и тоже безосновательно. Похоже, Шекспиру зачем-то очень нужно искусственно омолодить этого персонажа.

Но короля тревожные вести с поля битвы не беспокоят.

– А здесь у нас Уолтер Блент, как раз только что приехал оттуда. Прискакал из Холмдона и привез отличную новость: граф Дуглас разбит; наши ребята положили десять тысяч шотландских воинов; отважный Перси взял в плен кучу знатных вельмож. Правда же, хорошие трофеи? Ты согласен, кузен?

Ну, в общем, да, трофеи и впрямь знатные. Шекспир не пожалел места и перечислил взятых в плен дворян поименно, чтобы те, кто не ленится, навели справочки и сами убедились: в числе пленных оказался Мордек (Мердок), сын регента Шотландии, он же племянник шотландского короля. Король был стар и немощен, назначил регентом своего младшего брата, вот сынка этого брата и захватил бравый «юный» Генри Перси. Шекспир в этом месте тоже немножко промахнулся, назвав Мордека, графа Файфского, «наследником Дугласа», но это может быть вина не драматурга, а все того же Холиншеда. На суть это не влияет, потому как сын регента по-любому стоит больше, нежели сын даже самого крутого военачальника.

Уэстморленд согласен с королем: трофеи действительно ценные.

– Такой победой гордился бы даже принц королевской крови, – поддакивает он.

Но Генрих, вместо того чтобы радоваться, вдруг впадает в грусть-тоску.

– Мне так завидно, что у Нортемберленда вырос хороший сын, которым он может гордиться, а у меня – черт знает что, мой Гарри – олицетворение распутства и позора. Эх, если бы наших сыновей подменили, когда они еще лежали в колыбелях, у меня был бы такой чудесный Перси в наследниках, а Нортемберленду достался бы Плантагенет. «Да, мне б такого сына!.. Но бог с ним!» – Король перестает сетовать на генетические несправедливости и резко меняет тему: – Итак, кузен, что скажете о дерзком поведении юного Перси? Он решил оставить себе всех пленников, которых захватил в сражении, а мне готов передать только одного Мордека. Это что такое вообще?

– А это его Вустер против вас настраивает, – отвечает Уэстморленд. – Вустер же ваш заклятый враг, вот он и нашептывает племянничку, а тот и рад хорохориться и дерзить.

– Ничего, он мне за все ответит, я уже послал за ним. Но ситуация, как видим, сложная, и в этих обстоятельствах поход в Святую землю придется отложить. В будущую среду созовем Совет в Виндзоре и разработаем план действий. Известите лордов, кузен, и возвращайтесь поскорее, будем с вами думать, какие меры принимать.

– Будет исполнено, ваше величество.

Уходят.

Первая сцена закончилась, но прежде чем идти дальше, имеет смысл сделать комментарий для тех, кто еще не знаком с пьесой «Ричард Второй». В 1399 году Генри Перси, граф Нортумберленд, и его сын, тоже Генри Перси (а я предупреждала, что с именами у нас напряг) по прозвищу Горячая Шпора, а также младший брат Нортумберленда, Томас Перси, граф Вустер, переметнулись на сторону Генриха Болингброка в его противостоянии с королем Ричардом. Это исторический факт, и в пьесе он полностью отображен. Так почему же Ральф де Невилл, граф Уэстморленд, теперь называет Вустера «заклятым недругом» Генриха Четвертого? В предыдущей пьесе ничто, как говорится, не предвещало. Но если покопаться в источниках, то можно увидеть, что Невиллы и Перси – крупные землевладельцы и влиятельные лица на севере Англии, то есть в этой части страны они конкуренты и соперники. А значит, друг друга не любят. Вполне возможно, что Уэстморленд банально пытается влить очередную каплю клеветы в уши королю, чтобы поссорить его с Нортемберлендом и его семейством. У Шекспира уже не спросить, так что приходится только догадываться.

Принц Генрих в исполнении англо-американского актера Фредерика Уорда.

Фотография, 1893.

Ну и для самых невнимательных повторю: старший сын короля Генриха Четвертого тоже носит имя Генрих (он же Монмут, он же Генри, он же Гарри, а приятели по вольной жизни и вовсе именуют его Хелом) и является тезкой Генри Перси Горячей Шпоры, поэтому в пьесе обоих называют «Гарри». Молодой Генрих Монмут как наследник престола носит титул принца Уэльского. Что же касается «распутства и позора», по поводу которых так переживает король (он еще в «Ричарде Втором» сильно расстраивался на эту тему), то здесь все несколько сомнительно. Генрих-младший родился в сентябре 1386 года, то есть к текущему моменту ему только-только исполнилось 16 лет. По меркам тех времен возраст вполне подходящий для гулянок по кабакам и борделям, спору нет. Но было ли так на самом деле? Или Шекспир это выдумал? Вопрос открытый.

И последнее замечание по сцене: а зачем тут находились принц Джон и Уолтер Блент? Ну ладно, Блента еще можно как-то привязать, все-таки на его рассказ ссылается король, хоть этот персонаж не произносит ни единого слова. Но принца-то для чего сюда притащили? К нему никто не обращается, его даже не упоминают в разговоре. Чтобы показать, что у короля есть и другой сын, а не только «позорный распутник»? Тогда почему именно Джон, а не, например, Томас или Хамфри? У Генриха Четвертого четверо сыновей, между прочим. Чем обусловлен выбор автора? Ответа пока нет.

Сцена 2

Лондон. Дом принца Уэльского в Лондоне

Входят принц Генрих Уэльский и Фальстаф.

В «Генрихе Четвертом» очень много сцен, написанных в прозе, и персонажи в них разговаривают простым языком. Это эпизоды, где принц Генрих общается со своими товарищами по молодецким кабацким забавам. Читая такие страницы, вам не придется мучиться, продираясь сквозь сложные метафоры и извилистые инверсии, и вы можете без моей помощи получить удовольствие от шекспировского текста. Но я же не могу пропускать большие куски, поэтому все равно буду пересказывать прозаические сцены, только намного, намного короче, чем они написаны. Просто чтобы обозначить содержание разговоров и смысл происходящего. Договорились?

Итак, дом Генриха Монмута, принца Уэльского. На сцене – сам принц Генрих и его задушевный дружбан Фальстаф. Они долго и изощренно перебрасываются шутками, играя словами на потребу публике. Из всей этой длиннющей сцены попытаемся извлечь крупицы информации, которая может оказаться полезной.

Фальстаф – толстяк, пьяница и бабник. Более того, он вор и разбойник, причем ворует и разбойничает не в одиночку, а в хорошей компании, членом которой является и принц. Принц же у нас не гнушается никакими развлечениями, вплоть до того, что пользует вместе с Фальстафом одну и ту же трактирщицу, «сладкую как мед».

У принца бывают трудности с финансами, и когда наследник престола садится на мель, то без колебаний влезает в долги.

Фальстаф искренне любит Генриха, а вот отношение принца к простоватому немолодому дружку не столь однозначно. Он подшучивает над Фальстафом довольно язвительно, а порой и зло. Нельзя сказать, однако, что Фальстаф этого не замечает. Очень даже замечает, но на любимого друга не сердится. «Вечно у тебя на языке всякие ядовитые сравнения! Ей-богу, ты самый изобретательный, канальский, расчудесный принц на свете!» – говорит он в ответ на очередную шутку Генриха.

Фальстаф в исполнении американского актера Джона Джека.

Фотогравюра, конец XIX века.

Фальстаф любит прихвастнуть, преувеличить, приврать, и все об этом знают. Воровство он считает своим призванием и гордится этим.

В данный момент принц Генрих в очередной раз страдает от безденежья и советуется с Фальстафом: где бы раздобыть денег? Фальстаф самоуверенно сообщает, что уж он-то всяко раздобудет себе копеечку, а свои финансовые вопросы пусть Генрих решает сам.

Входит Пойнс.

Фальстаф, Пойнс и принц Генрих.

Художник Henry Courtney Selous, гравер George Pearson, 1860-е.

– О, Пойнс пришел! – радуется Фальстаф. – Вот сейчас мы и узнаем, удалось ли Гедсхилу поставить дело.

Пойнс рассказывает, что Гедсхил, их общий приятель, действительно «поставил» дело: завтра на рассвете есть хорошие шансы на удачные разбойные нападения. В Кентербери направляются паломники с богатыми дарами, а в Лондон едут купцы-толстосумы. Маски припасены для всех, лошади тоже имеются. Уже и ужин заказан на завтрашний вечер, потому как нет ни малейших сомнений в успехе утреннего предприятия.

– Если вы поедете со мной, я набью ваши кошельки кронами, а не желаете, так сидите себе дома, и чтоб вас всех повесили! – говорит Пойнс.

Фальстаф с энтузиазмом соглашается поучаствовать, а Генрих отказывается, причем никаких аргументов не приводит, просто отшучивается. Пойнс просит Фальстафа дать ему возможность поговорить с принцем с глазу на глаз.

– Я ему приведу такие доводы в пользу нашей затеи, что он согласится, – обещает Пойнс.

Фальстаф уходит, на прощание желая Пойнсу успеха в переговорах: пусть бы настоящий принц хоть на денек стал ради потехи мнимым вором, «ибо в наше скучное время надо же чем-нибудь позабавиться». Можно уверенно делать вывод о том, что хотя Генрих с удовольствием проводит время в компании воров и бандитов, но сам в криминальных затеях до сего момента не участвовал.

Оставшись наедине с принцем, Пойнс сообщает:

– Я придумал славную штуку, но одному мне ее не разыграть.

Суть коварной задумки в следующем: Фальстаф, Бардольф, Гедсхил и Пето (члены все той же воровской шайки) ограбят людей, которых уже выследил Гедсхил; самого Пойнса с ними не будет, и ему нужен второй человек, напарник.

– Как только они захватят добычу, мы ограбим их самих. Сделаем вид, что опаздываем, не приедем вовремя, и им не останется ничего другого, кроме как совершить нападение без нас. А когда деньги окажутся в их руках, мы на них и нападем.

Подлость шутки Генриха совершенно не смущает, он озабочен лишь проработкой деталей: как сделать, чтобы друзья-приятели не опознали их по коням, по костюмам и другим приметам. У Пойнса уже готов план с учетом этих пунктов. Но принц все-таки сомневается.

– Боюсь, что нам с ними не сладить.

Пойнс заверяет его, что опасения напрасны: они все трусы, никто из них не станет сопротивляться, при первой же опасности побегут сверкая пятками. Вся соль розыгрыша состоит в том, чтобы послушать, как Фальстаф при встрече станет врать о кровавом сражении с тридцатью противниками и о том, каким опасностям он подвергался.

– Ладно, я поеду с тобой, – наконец соглашается Генрих.

Когда Пойнс уходит, принц Уэльский произносит замечательный монолог:

– Я прекрасно знаю цену всем вам, но до поры до времени буду делать вид, что я такой же, как и вы, и мне все нравится. Солнце позволяет тучам закрывать себя, зато как потом все радуются, когда оно снова начинает сиять! Если бы праздник длился целый год без перерыва, то развлечения превратились бы в скучную обыденность, в постылую работу. Привычного никто не видит и не ценит. В один прекрасный день я брошу распутные повадки – и все обалдеют от изумления! От меня ждут только плохого, а я обману их дурные ожидания. Хорошее на фоне хорошего фиг кто заметит, а вот хорошее на фоне безобразий сразу привлечет внимание.

Себе во благо обращу я злое
И, всем на диво, искуплю былое.

Уходит.

Вот какой стратег, оказывается, наш принц Уэльский. И на искреннюю любовь Фальстафа он отвечать не собирается, он использует своих приятелей, чтобы, с одной стороны, развеять скуку, с другой – подготовить почву для построения своего будущего имиджа.

Сцена 3

Лондон. Дворец

Входят король Генрих, Нортемберленд, Вустер, Хотспер, сэр Уолтер Блент и другие.

Генрих говорит, обращаясь вроде бы «в пространство», но речь его, судя по всему, предназначена в первую очередь для ушей графа Вустера, младшего брата Нортемберленда. Если не забыли, то именно его, Вустера, в первой сцене Уэстморленд непонятно из каких соображений назвал заклятым врагом короля.

– Я всегда был спокойным, выдержанным и уравновешенным, но и моему терпению пришел конец. Вы просто воспользовались тем, что у меня мягкий характер. Так что предупреждаю: больше я такого не потерплю. Я – король и буду вести себя так, как подобает суровому и грозному правителю, даже если это противно моей природе. Мои нежность и мягкость привели к тому, что вы перестали меня уважать.

Вустер прекрасно понимает, что слова обращены к нему, и пытается защититься:

– Ваше величество, именно наша семья сделала так много для того, чтобы вы заняли трон. Мы не заслужили таких угроз.

Нортемберленд тоже хочет что-то сказать, но король прерывает его после первого же слова.

– Уйди отсюда, Вустер, – резко произносит он. – У тебя на лице написаны враждебность и непокорность. Ты дерзок и высокомерен, а король не может терпеть подобного поведения от своего вассала. Поди прочь! Если понадобится твоя помощь или совет – тебя позовут.

Вустер уходит.

– Нортемберленд, ты что-то хотел сказать?

– Да, ваше величество. Я выяснил ситуацию с пленными, которых захватил мой сын Гарри Перси. Вам сказали, что на ваш приказ выдать вам пленных он якобы ответил грубым и резким отказом. Так вот, этого не было. Я поговорил с сыном, и он меня заверил, что все было вежливо и аргументированно. Это или завистливая клевета, или испорченный телефон, а мой сын ни в чем не виноват.

Тут в разговор включается сам Хотспер (он же Генри Перси Горячая Шпора) и выдает свою версию событий:

Король Генрих Четвертый и Хотспер.

Художник Henry Courtney Selous, гравер Linton, 1860-е.

– Ваше величество, я не отказывал вам в пленных. Бой только-только закончился, я весь в крови, разгоряченный, едва перевожу дух, стою, опершись на меч, – и вдруг подходит какой-то расфранченный крендель, свежевыбритый, весь в кружевах, надушенный, еще и табакерку двумя пальчиками держит, к носу подносит, нюхает и чихает. Болтал чего-то, смеялся, а когда мимо проносили убитых солдат, он морщился и бранился, мол, мерзавцы, мимо его светлости вонючие трупы таскают. И вдруг ни с того ни с сего потребовал отдать ему для вас всех пленных. Ну вы можете представить, в каком я был состоянии? Конечно, этот тип меня жутко раздражал, я был сам не свой после битвы. Я сорвался и что-то ему ответил, сейчас даже уже и не припомню, что именно: то ли отдам пленных, то ли не отдам. Да я сам себя не слышал и ничего не соображал! Просто психанул, ничего плохого в виду не имел. Он меня буквально выбесил своей болтовней! Нес какую-то ахинею про то, что спермацет – самое лучшее средство при серьезных ушибах и что он бы сам с удовольствием стал солдатом, если бы не эти противные пушки и взрывы. Я ответил ему что-то уклончивое, но умоляю, ваше величество, не верьте лживому доносу.

Блент, умудренный жизненным и военным опытом, поддерживает Хотспера:

– Ваше величество, в такой обстановке, в такое время, в таком месте и с таким собеседником человек мало ли что может ляпнуть сгоряча. Пусть все, что сказал в тот момент Гарри Перси, будет забыто и никогда не воскреснет.

Но Генрих не склонен к добродушию и прощению.

– И тем не менее Перси согласился отдать нам пленных не просто так, а на своих условиях. Он хочет, чтобы я заплатил Глендауру выкуп за Мортимера, поскольку Мортимер приходится ему шурином, братом жены. А я уверен, что Мортимер умышленно проиграл бой Глендауру, положил все свое войско. Знаете почему? Да потому, что женился на дочке этого проклятого Глендаура. И что, мы должны опустошить королевскую казну ради того, чтобы выкупить предателя?! Мы должны спасать изменника и труса? Нет уж, пусть подыхает от голода. Тот, кто попросит у меня на выкуп Мортимера хоть пенни, больше мне не друг.

Здесь у Шекспира все свалено в одну кучу, так что давайте начнем разгребать, чтобы не запутаться. Итак: в 1402 году в Уэльсе вспыхнуло восстание под руководством Оуайна Глендаура (Глиндура). Войска Глендаура вторглись во владения Мортимеров, в ответ Эдмунд Мортимер собрал армию и выступил на подавление восстания. Двадцать второго июня состоялась та битва, о которой шла речь в Сцене 1 и в ходе которой Мортимер попал в плен. Генри Перси, женатый на родной сестричке Мортимера, не предпринял ровным счетом ничего, чтобы добиться освобождения шурина. Пленных-то он взял в битве с шотландцами аж в сентябре и только потом заговорил о выкупе Мортимера. О чем же он размышлял целых три месяца?

Как известно, денег на выкуп Перси от короны не получил, Эдмунд Мортимер продолжал томиться в плену. Справедливости ради надо отметить, что Глендаур обращался с ним очень прилично, вежливо, без жестокости. Но все равно же плен – это не свобода, даже если кормят три раза в день и выпускают погулять. Не дождавшись помощи в освобождении, Мортимер с горя дал в конце ноября согласие жениться на дочери Глендаура.

Если разговор, который мы сейчас разбираем, состоялся вскоре после битвы 14 сентября, то у Генриха Четвертого нет никаких оснований подозревать Мортимера в предательстве, ведь он пока еще не женился на дочке Глендаура.

Так почему же король Генрих проявил неуступчивость и отказал в деньгах на выкуп? Да потому, что Шекспир вслед за Холиншедом ошибочно считает рыцаря Эдмунда Мортимера графом Марчем, наследником престола. А наследников престола, как известно, нужно держать подальше от трона. Лучше всего – в какой-нибудь темнице или, на худой конец, во вражеском плену. Так оно безопаснее. На самом же деле для реального Генриха Четвертого Мортимер, конечно, представлял определенную опасность, но не потому, что был претендентом, а потому, что был дядей претендента, малолетнего Эдмунда, 5-го графа Марча. И точно такую же опасность представлял и Генри Перси, женатый на сестре рыцаря Мортимера: его супруга – тетка претендента. Так что и для шекспировского короля, и для настоящего, исторического, было куда спокойнее отодвинуть от себя подальше и дядю Эдмунда, и его сестрицу, и зятя. Ну их, этих родственников наследника престола! Удумают еще чего-нибудь…

Хотспер пытается заступиться за шурина.

– Вы назвали Мортимера изменником?! Да вы знаете, как он сражался?! Он целый час бился с Глендауром один на один! Он столько ран получил! Если бы не эти раны, он сейчас не оказался бы в плену. Несправедливо называть его изменником, он не виноват, что все так обернулось.

Но король не желает ничего слышать.

– Ты лжешь, Перси, ничего этого не было, и Мортимер никогда не сражался с Глендауром. Как тебе не стыдно так врать? И не смей больше заикаться о Мортимере! Давай побыстрее присылай мне своих пленных, иначе я приму такие крутые меры, что рад не будешь. Лорд Нортемберленд, идите вместе с сыном и отправьте ко мне пленных. И поторопитесь, иначе хуже будет.

Король Генрих, Блент и другие приближенные короля уходят.

Хотспер кипит от негодования, оправдывая свое прозвище «Горячая Шпора». Он и вправду горяч, этот «юный» Генри Перси, которому уже под сороковник.

– Да пусть хоть сам черт на меня рычит – пленных не отдам! Пойду к королю и выскажу ему в лицо все, что думаю! Пусть поплачусь головой за это, но свое удовольствие получу!

Нортемберленд старается успокоить сына:

– Погоди, остынь, а то от гнева наворотишь дел. Вот твой дядя идет.

Возвращается Вустер.

Хотспер продолжает бушевать:

– Я должен молчать о Мортимере? Фиг ему! Я буду говорить, буду! Пусть я сдохну, если не поддержу шурина! Да я всю свою кровь до последней капли отдам, но подниму Мортимера на ту высоту, на которой сейчас восседает Болингброк, неблагодарный и порочный монарх!

– Брат, твой племянник прямо взбесился – так его довел король, – говорит Нортемберленд, обращаясь к Вустеру.

– А что случилось-то? Из-за чего такой пожар? – недоумевает Вустер.

– Да черт возьми, он потребовал всех пленных! – орет Хотспер. – А как только я заговорил про выкуп шурина – король прямо побледнел, задрожал и готов был меня взглядом испепелить.

– Ну, его можно понять, – пожимает плечами Вустер. – Покойный король Ричард признал Мортимера наследником.

(Вы же помните, что на самом деле это не так, правда? Признать-то признал, да только не этого Эдмунда Мортимера, а совсем другого, его племянника.)

– Признал, – подтверждает Нортемберленд, – я сам был свидетелем. Это произошло в тот день, когда несчастный король (прости, Господи, мою душу грешную) отправлялся с войсками в Ирландию. А вернулся оттуда, чтобы потерять трон и пасть от рук убийц.

– С тех пор нас и обвиняют в его убийстве, и порочат на всех углах, – подхватывает Вустер.

Хотспер явно слышит эти байки в первый раз.

– Погодите, погодите! Вы говорите, что Ричард признал своим законным наследником Эдмунда Мортимера?

Обалдеть! Мужику 38 лет (ну ладно, пусть по Шекспиру – поменьше, лет 20–25), всю жизнь при дворе, папа – приближенный короля, сам вместе с папой и дядей участвовал в свержении предыдущего монарха и возведении на трон Генриха Болингброка – и ничего не знает о том, кто был назван наследником престола?! Да помилуйте! Более того: полминуты назад Горячая Шпора выразил твердое намерение «возвести Мортимера на ту высоту, на которой сейчас восседает король», иными словами – посадить шурина на трон. Значит, он прекрасно осведомлен о том, что Мортимер – законный претендент на корону.

– Да, – подтверждает отец Хотспера, – это было в моем присутствии.

– Тогда понятно, почему король не хочет его спасать и желает ему смерти, – задумчиво тянет Горячая Шпора. – Но вы-то почему терпите, когда вас проклинают и называют пособниками преступников? Вы же фактически возложили корону на голову этому неблагодарному Болингброку и из-за этого до сих пор несете на себе клеймо зачинщиков убийства. Он по вашим телам взобрался на трон, как по веревке или по лестнице, а вы теперь миритесь с тем, что вас унижают? Представляете, какой будет позор, если про вас при жизни скажут или в хрониках напишут, что вы, два могучих знатных лорда, совершили такую низость и глупость: свергли хорошего короля Ричарда и на его место посадили отвратительного Болингброка! Но еще позорнее будет, если про вас скажут, что тот, ради кого вы пошли на такое бесчестное дело, вас обманул, одурачил, отверг и прогнал. Однако время пока не упущено, у вас еще есть возможность возвратить утраченную честь и восстановить репутацию. За насмешки и презрение нужно отомстить королю, который день и ночь мечтает только о том, чтобы заплатить вам кровью за все хорошее, что вы для него сделали. Итак, я предлагаю…

Но Вустеру не интересны предложения Горячей Шпоры, ибо дядюшка, судя по всему, отлично знает, что ничего умного в этой голове родиться не может.

– Молчи, племянник, – строго останавливает он Генри Перси. – Твой гнев вполне понятен, поэтому я открою тебе секрет: у меня уже есть план. Он дерзкий и опасный.

– А нам к опасностям не привыкать! – горячится Хотспер. – Охота на льва – это куда круче, чем травля зайца.

– О! При одной только мысли о подвигах у него уже крышу сносит, – замечает Нортемберленд.

И непонятно, то ли он любуется отвагой и бесшабашностью сына, то ли упрекает его в неуравновешенности.

Хотспер же продолжает витать в облаках и мечтать о том, как славно он будет сражаться и добывать себе воинскую славу. Дядя Вустер неодобрительно качает головой:

– Он думает о чем угодно, только не о том, о чем действительно надо сейчас думать. Племянник, дорогой, послушай, что я скажу…

Но Хотспер, разумеется, не слушает, он весь охвачен пылом предстоящей борьбы.

– Шотландцев, которых ты взял в плен… – пытается начать Вустер.

– Оставлю себе, ни одного не отдам, клянусь! – прерывает его Хотспер.

– Да послушай же меня! Сохрани пленных…

– Ну да, еще бы! Он не хочет выкупать Мортимера! И мне не сметь даже заикаться о нем! А вот я проберусь к королю в спальню и гаркну ему прямо в ухо: «Мортимер!» Нет, я еще лучше сделаю: возьму скворца, научу его твердить только одно слово «Мортимер» и подарю королю. Вот уж ему радость будет!

– Генри, дай сказать хоть два слова! – настойчиво просит Вустер.

Генри, разумеется, не дает и возбужденно трещит о том, каким для него удовольствием будет злить и истязать Болингброка.

– Эх, жаль, что король не любит своего старшего сына, принца Уэльского, а то б я его отравил, чтобы королю было больнее, – мечтает Хотспер.

Терпение Вустера иссякает.

– Все, племянник, прощай. Поговорим, когда ты успокоишься и сможешь слушать.

Тут и Нортемберленд подключается в попытках привести сынка в чувство:

– Тебя что, оса ужалила, идиот? Словесный понос, как у бабы, честное слово! Никого не слышишь, только себя самого.

– Не могу спокойно слышать о проклятом хитреце Болингброке, – оправдывается Генри Перси. – При короле Ричарде в замке… черт, забыл, как он называется… ну, тот замок в Глостершире, которым владел Йорк, безмозглый дядя короля… Туда Болингброк приехал из Ревенсперга… вот там я впервые преклонил перед ним колени…

– Это замок Баркли, – подсказывает Нортемберленд.

– Во-во, он самый! Сколько сахарных речей потоками разливал этот льстивый пес Болингброк! Говорил мне: «Отважный Гарри Перси», «Любезный родич» и все такое. Черту он родич, а не мне! Ну все, дядя, я высказался, теперь готов тебя послушать.

– Если еще не все, то давай, договаривай, я подожду.

– Не, теперь точно – все, зуб даю, – клянется Хотспер.

– Тогда снова вернемся к вопросу о шотландских пленных. Немедленно передай их без всякого выкупа. Не королю передай, а шотландцам. Но с условием, что Дуглас поддержит восстание. Пусть он у себя в Шотландии собирает войска. А пока Перси будет этим заниматься, ты, Нортемберленд, возьми на себя архиепископа, постарайся втереться к нему в доверие.

– Ты имеешь в виду архиепископа Йоркского? – уточняет Хотспер.

– Ну а кого же еще? Он на государя имеет большой зуб, ведь его брата, лорда Скрупа, казнили в Бристоле.

Вот и еще одна неточность то ли Шекспира, то ли Холиншеда, который на этот раз перепутал однофамильцев, хоть и дальних родственников. Уильям ле Скруп, граф Уилтшир, фигурировал у нас в «Ричарде Втором» как главный по королевской казне. Он проводил опись имущества умершего Джона Гонта, отца нынешнего короля, и действительно был казнен в Бристоле, что и описано в пьесе. Ричард ле Скруп был архиепископом Йоркским при Ричарде Втором и Генрихе Четвертом. Однако эти двое ни разу не родные братья. Отцы Уильяма и Ричарда были двоюродными братьями, так что казненный финансовый директор и действующий архиепископ приходятся друг другу всего лишь троюродными, проще говоря – кузенами. Родство не такое уж близкое, чтобы вынашивать идеи возмездия. Родной же брат архиепископа Йоркского пока еще жив-здоров, и мы вскоре о нем услышим.

– Мой план основан не на предположениях и не на голословных умопостроениях, – твердо говорит Вустер. – У меня все взвешено, рассчитано и решено. Нужен только предлог, чтобы привести план в исполнение.

– Я уверен: все получится, – потирает руки Хотспер. – Будет толк.

– Зверь еще не поднят, а ты уже спускаешь свору, – охлаждает его пыл Нортемберленд. – Не говори «гоп!» раньше времени.

– Да ну, брось, батя, отличный замысел! А к Мортимеру ведь примкнут шотландцы и йоркские войска, да?

– Ну конечно, – заверяет его Вустер.

Но позвольте, какое отношение имеет Эдмунд Мортимер к шотландцам? Шотландцами должен, согласно плану, заниматься Генри Перси, а если кого и поведет за собой Мортимер, то разве что валлийцев, армию Глендаура. Проверяем по английскому оригиналу: все верно, речь о шотландских войсках. Странно. Впрочем, А. Азимов уверен, что речь идет все-таки об армии Уэльса[4]. Хотя никаких объяснений, почему у Шекспира упомянуты шотландцы, он не дает. Ну да бог с ним. Будем считать, что Шекспир, рассчитывая на умных и понятливых зрителей, просто сократил фразу, которая в полном виде должна была бы звучать примерно так: «К Мортимеру, который поведет за собой армию Уэльса, примкнут шотландские войска Арчиболда Дугласа и солдаты архиепископа Йоркского».

– Отлично придумано! – восклицает Горячая Шпора.

– Затягивать нельзя, нужно действовать быстро, – говорит Вустер. – Как бы мы ни старались не высовываться, король не забудет, что он у нас в долгу, а поскольку он ничем с нами не расплатился и прекрасно это понимает, то будет подозревать, что мы недовольны. Он расправится с нами при малейшей возможности. Вы же видите, он уже начинает нас потихоньку гнобить, ищет, к чему бы придраться.

Если вы уже читали пьесу «Ричард Второй», то наверняка вспомните, что именно о таком повороте событий Ричард и предупреждал Нортемберленда:

Ты, если даже Болингброк отдаст
Тебе полцарства, – будешь недоволен:
Ему ведь все помог ты захватить.
А он поймет, увидев, как умеешь
Ты делать незаконных королей,
Что и его, чуть он тебя заденет,
С захваченного трона ты столкнешь.
Так ваша дружба обратится в страх,
Страх – в ненависть, а ненависть обоим
Заслуженную гибель принесет.

Провидцем оказался покойный король, что и говорить!

– Это точно! Мы ему за все отомстим! – обещает Хотспер.

Вустер прощается и отдает последние указания племяннику:

– Гарри, только без самодеятельности, пожалуйста. Я тебе дам письменную инструкцию, действуй строго по ней. Когда настанет правильный момент, я приеду к Глендауру и Мортимеру, Дугласа тоже постараюсь туда привезти, чтобы все наши силы собрались вместе. Вот тогда у нас появятся все шансы на сильный удар.

– Прощай, брат. Надеюсь, у нас все получится, – говорит Нортемберленд.

Хотспер уже весь в нетерпении:

– Прощайте! Ох, скорей бы наступил день кровавой рубки!

Уходят.

Акт второй

Сцена 1

Рочестер. Двор гостиницы

Входит первый извозчик с фонарем в руке.

Эта сцена, равно как и следующая, написана в прозе и рассчитана на то, чтобы повеселить публику шутками и забавной игрой слов.

Первый извозчик сообщает нам, что уже около четырех часов утра и пора собираться в путь. Появляется Второй извозчик, и из разговора мы узнаем, что гостиница – одна из самых дешевых и неблагоустроенных, в ней полно блох и даже «не допросишься посудины; пруди себе прямо в камин». Короче, полная антисанитария.

Входит Гедсхил. Это тот самый член воровской группировки, который «поставил» дело. Он тоже здесь ночевал, судя по всему. Гедсхил перебрасывается с извозчиками парой слов, после чего они уходят: пора будить господ, которые хотят ехать в город вместе с попутчиками, поскольку у них много поклажи.

Гедсхил с извозчиками.

Художник Henry Courtney Selous, гравер Frederick Wentworth, 1860-е.

Гедсхил остается один и зовет трактирного слугу. Слуга, как выясняется из беседы, как раз и снабдил воров информацией, позволившей спланировать разбойное нападение. Проще говоря, этот человек – обыкновенный наводчик. Слуга подтверждает: дело обстоит именно так, как он и докладывал накануне. У землевладельца, который остановился в гостинице, имеется при себе триста марок золотом, а у его спутника, который «смахивает на аудитора», с собой «пропасть поклажи». То есть можно неплохо поживиться. Оба гостя уже встали, велели подавать завтрак, скоро тронутся в путь. Гедсхил радостно потирает руки, предвкушая успех, и обещает трактирному слуге оговоренную долю добычи. Типа современного «отката», по-видимому.

Сцена 2

Большая дорога близ Гедсхила

Входят принц Генрих и Пойнс.

Не пугайтесь одинаковых слов: место, где намечено разбойное нападение, называется Гедсхил, и точно так же звучит имя одного из налетчиков. Зачем Шекспир так сделал – нам неведомо.

Вероятно, первоначально озвученный Пойнсом план («мы сделаем вид, что опоздали») претерпел некоторые изменения. Мы видим, что принц, Пойнс и появившийся Фальстаф находятся на месте предстоящего ограбления, вскоре к ним присоединяются Гедсхил, Бардольф и Пето, то есть вся компания в сборе. Фальстафу тяжело, он тучный, у него одышка, что и становится предметом шуток на полторы страницы текста.

Бардольф отдает команду надевать маски и готовиться: жертвы приближаются. Принц предлагает тактику боя:

– Вы вчетвером нападете на них на узкой тропинке, а мы с Недом Пойнсом засядем пониже; если они ускользнут от вас, то попадут к нам в руки.

Узнав, что группа путников состоит из восьми или девяти человек, Фальстаф начинает беспокоиться: а смогут ли разбойники вчетвером справиться с превосходящими силами противника. Генрих подшучивает над трусостью товарища и уходит вместе с Пойнсом.

Входят путешественники. Они спешиваются, чтобы немного размять ноги, и в этот момент разбойники нападают на них и отбирают все ценное. Ограбленные путники в отчаянии заламывают руки: они теперь разорены.

Далее происходит нечто не совсем понятное, но мы строго следуем авторским ремаркам.

Фальстаф и другие уходят, уводя с собой путешественников.

Входят принц Генрих и Пойнс, переодетые.

– Воры связали честных людей, – констатирует принц. – Если мы с тобой теперь ограбим воров и с легким сердцем вернемся в Лондон, разговоров об этом хватит на неделю, смеху – на добрый месяц, а славных шуток – на целый век.

Входят грабители.

Фальстаф предлагает товарищам разделить добычу и быстрее возвращаться, пока не рассвело, принца же и Пойнса называет самыми отъявленными трусами. Складывается впечатление, что делиться с ними он не собирается: раз не поучаствовали – значит, не заслужили.

В то время как грабители делят добычу, принц Генрих и Пойнс нападают на них. После двух-трех ударов Фальстаф и прочие убегают, бросив добычу.

Принц Генрих и Пойнс в масках нападают на Фальстафа, Гедсхила, Бардольфа и Пето.

Художник Henry Courtney Selous, 1860-е.

Генрих и Пойнс веселятся: все получилось без труда, воры совершенно ошалели от страха и сбежали без сопротивления.

Уходят.

Давайте еще раз взглянем на авторские ремарки. После нападения на путешественников Фальстаф и его подельники уводят потерпевших за собой. Куда уводят? Зачем? Чтобы связать и бросить? Ну, допустим. Потом воришки возвращаются и принимаются делить награбленное. О связанных потерпевших не произносится ни слова. Ладно, кабацкое ворье – народ без чести и совести, бросили связанных людей и тут же забыли, вполне логично. Но ведь принц Генрих и Пойнс стояли здесь же, за кустиками, наблюдали всю картину, видели, что путников куда-то увели, а вернулись уже без них. Принц с товарищем отбирают награбленное и с легким сердцем уматывают в Лондон. С Пойнса, опять же, спроса нет, а вот принц… Ни на секунду не озаботился тем, чтобы освободить потерпевших, выяснить, не нужна ли им помощь. Да хотя бы просто узнать, живы ли они или, может, дружки-разбойнички всех поубивали. Наплевать, что совершено преступление; наплевать, что ни в чем не повинные люди разорены и пострадали, а возможно, и убиты. Главное – будет повод от души поржать и выставить Фальстафа хвастливым и трусливым дураком. Что-то с благородством и состраданием у нашего принца не очень… А ведь он собрался в скором будущем явить миру свои блистающие добродетели. Где он их возьмет-то, хотелось бы знать.

Сцена 3

Замок Уоркуорт

Входит Хотспер, читая письмо.

От кого пришло это письмо – нам не говорят, но, судя по всему, от какого-то вельможи, которого Генри Перси Горячая Шпора зачем-то посвятил в план заговора против короля. Автор письма идею не поддерживает, считает, что предприятие опасно, план плохо проработан, а союзники у «юного» Перси весьма ненадежные. Хотспер злобно и яростно комментирует прочитанное, обзывает автора письма бездушным подлецом и мерзавцем, гнусным нечестивцем, язычником, малодушным трусом. И только в самый последний момент ему вдруг приходит в голову, что человек, не согласный с идеей восстания, может пойти к королю и слить всех участников. Вероятно, когда он рассказывал этому человеку о затее восстания, он был уверен, что найдет в его лице полную поддержку, а теперь сообразил, что сделал ужасную глупость.

– О, я готов лопнуть от злости и надавать себе затрещин за то, что привлек эту простоквашу к такому почетному делу! Ну, да черт с ним! Пускай себе докладывает королю, у нас уже все готово. Я еду сегодня ночью.

Хотспер и леди Перси.

Художник Henry Courtney Selous, гравер R. S. Marriott, 1860-е.

Ну, коль все готово, стало быть, на дворе (то бишь на сцене) у нас 1403 год, ибо восстание, о котором идет речь, началось, как известно, летом 1403 года. То есть на подготовку у заговорщиков ушел без малого год, если отсчитывать с сентября 1402 года, когда Нортемберленд с сыном и братом насмерть рассорились с Генрихом Четвертым (если следовать хронологии Шекспира). На самом же деле конфликт между ними возник не из-за выкупа и пленных, а по совсем другой причине и несколько позже, почти в самом конце 1402 года. Король отправил графа Нортумберленда и его сына Горячую Шпору защищать северные границы королевства от шотландцев, которые постоянно нападали на приграничные области Англии. А денег почему-то не давал. Парламент утверждал (правда, очень неуверенно), что выделил им 60 000 фунтов, папа и сын Перси настаивали на том, что получили только 20 000, и Горячая Шпора не придумал ничего умнее, как явиться к королю и начать публично выяснять, куда делись деньги, а также требовать, чтобы казна возместила те расходы, которые Перси понесли, обеспечивая вооруженные силы из собственного кармана. П. Акройд пишет: «В результате произошло ожесточенное столкновение. Один хронист утверждает, что король ударил Горячую Шпору по лицу, тогда как другой заявляет, что король обнажил против него кинжал. Что бы ни произошло в действительности, их союз прекратил свое существование»[5]. Джон Норвич, опиравшийся на другие источники, рисует кульминационный момент конфликта несколько иначе, делая акцент именно на отказе Хотспера выдать королю захваченного в плен Дугласа: «Граф Нортумберленд и его сын представили королю и парламенту графа Файфа и других пленников, захваченных у Хомилдон-Хилла, 20 октября в Уайтхолле Вестминстера. Генрих встретил шотландцев приветливо, отметил доблесть графа и потчевал их за своим столом в Расписной палате. Но отсутствие Дугласа продолжало терзать душу Генриха, разгорелась ссора, представителей клана Перси обозлил отказ короля выкупить их родича Мортимера, Генрих обозвал Хотспера предателем и выхватил кинжал. “Только не здесь, а в поле!” – прокричал в ответ Хотспер и ускакал из Вестминстера. Жребий был брошен»[6].

Так или иначе, а ссора семейства Перси с королем Генрихом Четвертым действительно была, и ссора жестокая. И не будем забывать о том, что Генрих Болингброк, вторгшись в 1399 году в Англию, клятвенно заверял тех, кто его поддержал, что претендует только на свое законное наследство, а о свержении короля Ричарда базара вообще никакого не было. Поскольку выставлять денежный вопрос на всеобщее обозрение Нортумберленд и Горячая Шпора сочли неблагоразумным, они вытащили из заднего кармана воспоминания почти пятилетней давности. В оправдание своего протеста против короля они выкатили претензию: обманул, дескать, негодяй, мы же поверили, что он только за наследство воюет, он нам поклялся, и не один раз, а сам втянул в такое нехорошее дело, вынудил короля Ричарда Второго свергать.

Как бы там ни было, а восстание и вправду началось, и Генри Перси собрался ехать на какую-то ответственную встречу.

Входит леди Перси. С ней тоже не все понятно. Супругой Горячей Шпоры была Элизабет Мортимер, сестра рыцаря Эдмунда Мортимера. Сестра – да, и в истории, и у Шекспира. А вот с именем засада вышла: почему-то в пьесе ее зовут Кет.

– Я через два часа уезжаю, – сообщает супруге Хотспер.

– Послушай, что происходит? – требовательно вопрошает Кет. – Ты в последние две недели на себя не похож, со мной не разговариваешь, все о чем-то думаешь, спишь плохо, во сне кричишь и потеешь. Или ты немедленно мне все расскажешь, или я буду думать, что ты меня не любишь.

Хотспера супружеские претензии на духовную близость нимало не задевают, он не отвечает жене и начинает переговариваться со слугой, выясняя, выполнены ли его распоряжения и готовы ли для него лошади. Леди Перси терпеливо ждет, когда появится возможность поговорить с мужем. Когда слуга уходит, она снова приступает к попыткам расспросить Хотспера:

– Выслушай меня, Генри.

– Ну, слушаю, – с досадой отвечает Хотспер.

– Отсюда что тебя уносит?

– Мой конь, любимая, мой конь, – отшучивается муж.

Для русскоязычного читателя этот обмен репликами звучит и выглядит немного коряво, правда? Но перед переводчиком стояла сложная задача передать соль шутки, не отдаляясь от оригинального текста. Для нас привычной была бы фраза: «Что гонит тебя из дома?», и в ответ на «что» мы бы услышали о чем-нибудь неодушевленном, например, о тревоге, заботе, страхе, срочной необходимости и так далее. Хотспер же отвечает: «Конь меня уносит», и мы удивляемся, ведь конь – это «кто», а не «что». Дело в том, что в английском языке ответ на вопрос «who» («кто») подразумевает указание только на человека, причем исключительно на его имя. Все остальное – неодушевленные предметы, животные, профессия человека, его социальный статус, приметы внешности – отвечает на вопрос «what» («что») и в ответе именуется «it» («это» или «оно»). Поэтому на вопрос: «Что гонит тебя из дома?» можно с равным успехом услышать в ответ: «Заботы», «Необходимость», «Сосед», «Начальник» или «Вон тот рыжий мужик». В данном случае леди Кет Перси рассчитывает услышать рассказ о проблемах мужа, но слышит в ответ слова о коне, который и унесет любимого супруга из дома. С точки зрения английской грамматики – все верно, по смыслу же – короткое и емкое указание на то, что Хотспер не намерен рассуждать со своей Кет на серьезные темы и предпочитает отшучиваться. Недостойный она собеседник для такого важного политика, как Горячая Шпора.

Леди Перси пока еще не сердится, она любит мужа со всеми его причудами.

– Я должна знать, в чем дело, Гарри, и я узнаю! Подозреваю, что мой братец Мортимер решил бороться за свои права на престол и тебя в это втянул. Если ты пойдешь у него на поводу…

Леди Перси.

Художник John William Wright, гравер W. H. Egleton, 1837.

– Пешком? В такую даль? Да я устану! – продолжает отшучиваться Хотспер.

– Ну хватит, милый. Ты можешь мне толком объяснить, что случилось? А то я тебе мизинец сломаю, – так же шутливо угрожает Кет.

– Да отстань ты со своими заигрываниями, не до тебя мне теперь, – огрызается Генри Перси. – Пробитые головы, сломанные носы – вот что меня сейчас интересует.

И кричит слуге:

– Давай скорее коня!

Потом снова обращает внимание на жену:

– Ну, что еще ты от меня хочешь?

Вот теперь леди Перси обижается уже по-настоящему:

– Так что, получается, ты меня совсем не любишь? Ну и ладно, тогда я тоже не буду тебя любить. Нет, скажи мне, ты ведь пошутил, правда? Или ты серьезно?

– Да люблю я тебя, люблю! – с досадой отмахивается Хотспер. – Только не приставай с этими своими дурацкими расспросами: куда я собрался, почему собрался… Куда надо, туда и собрался. Короче, Кет: меньше знаешь – крепче спишь, чего не знаешь – о том не проболтаешься. Видишь, как я тебе доверяю?

– Да уж, вижу, – усмехается она.

– Ладно, не грусти. Тебе тоже придется уехать, только не сегодня, а завтра. Мы едем в одно и то же место и будем там вместе. Довольна?

– Да, поневоле, – отвечает леди Перси.

И как-то не очень понятно, нравится ей подобная перспектива или нет.

Уходят.

Сцена 4

Трактир «Кабанья голова» в Истчипе

Входят принц Генрих и Пойнс.

Генрих просит друга помочь «немного позабавиться».

Принц Генрих и Пойнс.

Неизвестный художник, XVI век, National Portrait Gallery, London.

– А где ты был, Хел? – спрашивает Пойнс.

Хел, он же принц, рассказывает, как провел время в обществе трактирных слуг, подружился с ними и теперь каждого из них знает по имени. Слуги от него в полном восторге, считают весельчаком и добрым малым и клянутся, что, когда Генрих станет королем, весь Истчип будет стоять за него горой. За время посиделок принц полностью освоил принятый в этой среде жаргон.

– Теперь всю жизнь смогу пьянствовать с любым медником, беседуя с ним на его языке, – горделиво заявляет принц и далее излагает Пойнсу, в чем состоит его план «немного позабавиться».

План незамысловат до такой степени, что даже пересказывать его неловко. Один из тех слуг, с которыми только что задружился Хел, мальчишка-прислужник по имени Франсис, недалекий умом и не особо расторопный, сунул Генриху немного сахару. Наверное, это было единственным ценным предметом в его кармане и он таким манером выразил свое восхищение демократичным и доступным принцем Уэльским. Но такое объяснение – всего лишь моя личная догадка, сам Хел ничего подобного не говорит. Так вот, он предлагает Пойнсу выйти в соседнюю комнату.

– Я буду расспрашивать юнца-слугу, почему он дал мне сахару, а ты поминутно зови: «Франсис!» – так, чтобы он ничего не мог мне ответить, кроме: «Сейчас!» Ступай туда, и я тебе покажу, как это делать.

Веселенькое развлечение, однако. И, главное, какое остроумное!

Пойнс уходит.

И дальше начинается вот такое свинство на целых две с половиной страницы. Два здоровенных лба издеваются над несчастным мальчишкой, который даже не понимает, что происходит, и честно пытается угодить замечательному принцу Уэльскому. Заканчивается тем, что принц Генрих и Пойнс начинают одновременно звать Франсиса; тот стоит растерянный, не зная, куда ему идти.

Ну просто отлично! Чувство юмора у будущего короля, конечно, весьма своеобразное.

Входит буфетчик и сообщает, что у дверей стоит «этот старикашка сэр Джон» с группой товарищей. Сэр Джон – это Фальстаф.

– Мне их впустить или как? – спрашивает он у принца.

– Пусть немного подождут, потом открой им, – распоряжается Генрих и зовет Пойнса, который появляется из соседней комнаты и радостно констатирует:

– Ну и ловко же вы одурачили мальчишку-слугу!

А Генриха тянет на философию:

– Подумать только, у этого малого запас слов меньше, чем у попугая, и все-таки он рожден женщиной. Все его дело – бегать вверх и вниз по лестнице, а все его красноречие – подавать счета.

Проще говоря, необразованный прислужник – тоже человек. Просто-таки вершина гуманистической мысли!

Предполагается, что зрителям в елизаветинском театре должно быть ужасно смешно. А мне почему-то противно. И Франсиса жалко. Принц же Генрих, удачно родившийся в королевской семье и получивший соответствующее образование, вызывает у меня пока что только отвращение.

Входят Фальстаф, Гедсхил, Бардольф и Пето, за ними Франсис с бутылками вина.

Фальстаф сперва долго ворчит на общую несправедливость жизни и проклинает всех трусов, утверждая, что во всей Англии осталось только трое порядочных людей, и он, Джон Фальстаф, один из них. Потом начинает обвинять в трусости Генриха и Пойнса, которые вовремя не пришли на помощь во время ограбления. Генрих усиленно делает вид, будто не понимает, в чем дело, и тогда начинается то, ради чего, собственно говоря, все и затевалось: Фальстаф приступает к рассказу.

Оказывается, в ходе разбойного нападения этим утром удалось захватить тысячу фунтов (если помните, вначале речь шла о трехстах марках золотом), но их у Фальстафа отняли: на них, четверых благородных бандитов, напала целая сотня, и Фальстаф добрых два часа сражался «носом к носу с целой дюжиной грабителей». Никогда в жизни ему не доводилось драться так яростно, щит у него пробит, а меч «иззубрен, как ручная пила». После чего призывает в свидетели своих подельников: пусть, мол, сами расскажут, как было дело, если не верите.

Гедсхил и Пето начинают рассказывать и тут же путаются в показаниях: ничего не сходится, то нападавших целая дюжина (а вовсе не сотня, как утверждает Фальстаф), то шестнадцать; то противников связали, то не связали; тех же, кто напал на разбойников, когда они начали делить добычу, было то ли шестеро, то ли семеро… Сам Фальстаф, корректируя показания товарищей по налету, постоянно меняет количество тех, с кем ему пришлось сражаться: начав со ста человек, он быстро съезжает до шестнадцати, но потом поднимает ставку до пятидесяти. Более того, описывая нападение тех, кто отобрал добычу, он идет вразрез с тем, что говорил Гедсхил («человек шесть или семь»), и утверждает, что на них напали двое в клеенчатых плащах, однако уже через три строчки клянется, что бандитов в клеенчатых плащах было четверо, а еще через несколько реплик количество их вырастает до семи, потом до девяти, потом до одиннадцати.

Фальстаф рассказывает историю ночного грабежа.

Художник Henry Courtney Selous, 1860-е.

– Но тут на беду черт принес еще трех паршивых мерзавцев, одетых в зеленое кендальское сукно. Они как нападут на меня с тыла и ну меня теснить. А было так темно, Хел, что и собственной руки не разглядеть.

Принц Генрих цепляется к очередной несостыковке: как же Фальстаф мог разглядеть зеленое сукно, если стояла кромешная тьма? Сэр Джон яростно отвергает обвинения во лжи, и Генрих наконец признается, что видел все собственными глазами. Но Фальстафа голыми руками не возьмешь, он тут же отвечает, что, разумеется, узнал принца в момент нападения, потому и не оказал ему сопротивления, позволив забрать награбленное.

– Как я мог посягнуть на жизнь наследника престола? Разве у меня поднялась бы рука на принца крови?

И чтобы уйти от неприятных выяснений, предлагает веселиться и разыграть экспромтом какую-нибудь комедию.

В этот момент входит хозяйка трактира и сообщает, что у дверей принца спрашивает какой-то знатный придворный, которого прислал сам король Генрих Четвертый. Принц даже и не думает выяснить, что случилось, он просто отправляет Фальстафа с наказом спровадить вельможу. То ли наследник престола уверен, что ничего важного и срочного быть не может, то ли демонстрирует наплевательское отношение к своему венценосному батюшке и к собственным обязанностям принца Уэльского. А может быть, он не считает отца законным королем и не чувствует себя полноправным принцем? Возможно, все эти дворцовые сложности и политические игрища в его глазах – всего лишь пустая забава, комедия на подмостках? Если так, то вполне понятно, что он и ведет себя не как принц крови, а как самый обычный юноша без привилегий и обязанностей. Однако же вспомним его монолог из первого акта: Генрих все-таки уверен, что рано или поздно станет королем, и вот тогда… Значит, понимает, что все всерьез и надолго.

Бардольф.

Художник John Gilbert, гравер Dalziel Brothers, 1865.

Пока Фальстаф отсутствует, Пето и Бардольф сдают его Генриху с потрохами. Оказывается, меч сэр Джон иззубрил своим кинжалом, а потом уговаривал подельников «разбередить себе носы репейником, чтобы пошла кровь», замарать кровью одежду и утверждать, «что это кровь честных людей».

Возвращается Фальстаф и передает сообщение для принца: завтра утром Генрих должен явиться ко двору, ибо необходимо принимать срочные меры против восставших Перси, Глендаура и Мортимера, которых поддерживают отец Перси, граф Нортемберленд, и шотландцы Дуглас и Мордек. Такие известия серьезности принцу отнюдь не прибавляют, он продолжает шутить, играть словами, называет предстоящие трудности «междоусобной свалкой» и заверяет Фальстафа, что нимало не озабочен грядущей войной. Фальстаф же прозорливо пророчествует, что завтра Генрих получит хорошую взбучку от отца, и предлагает заранее подготовиться к разбору полетов, продумать и отрепетировать реплики.

Предложение принимается, и сэр Джон берет на себя роль короля и начинает валять дурака, изображая строгого отца, упрекающего сына в том, что тот водит дружбу с непотребными людьми и тем самым портит себе репутацию. Впрочем, среди этого сброда все-таки есть один достойный человек, его зовут Фальстаф и он исполнен добродетели.

– Оставь его при себе, а остальных прогони, – ерничает вошедший в роль Фальстаф.

Генрих критикует актерскую манеру товарища.

– Разве короли так говорят? Становись-ка на мое место, а я буду представлять отца.

Принц Генрих и Фальстаф.

Художник Henry Courtney Selous, гравер Linton, 1860-е.

Они меняются местами, теперь Фальстаф изображает принца Генриха, а сам Генрих – короля. Генрих, вещая от имени монарха, с удовольствием поносит самого Фальстафа, обращаясь якобы к сыну:

– Злая воля совращает тебя с пути истинного, тобою овладел бес в образе толстого старика; приятель твой – ходячая бочка. Зачем ты водишь компанию с этой кучей мусора, с этим ларем, полным всяких мерзостей…

Пассаж длинный, пересказывать его не буду, но Генрих в буквальном смысле размазывает своего товарища по грязной стенке. Фальстаф в роли Генриха кидается на защиту друга, а на самом деле – собственной репутации, называя Фальстафа, то есть себя самого, милым, добрым, преданным и храбрым.

– Ведь прогнать толстого Джека – значит прогнать все самое прекрасное на свете.

Комедия прерывается стуком в дверь, вбегает Бардольф и кричит, что у дверей шериф и с ним стража. Генрих и Фальстаф отмахиваются, продолжая шутить и дурачиться, хотя хозяйка явно испугана: шериф и его отряд собираются обыскать дом. Наконец, Генрих понимает, что нужно что-то делать, и велит всем, кроме Пето, разойтись по комнатам и спрятаться, после чего разрешает пригласить шерифа.

Шериф ведет себя вежливо, он прекрасно знает, кто перед ним.

– Прошу прощения, милорд, но в этом доме скрываются люди, за которыми мы гнались.

– Какие такие люди? – делает удивленное лицо Генрих.

– Один из них всем известен, такой огромный, жирный…

– Ах, этот! – машет рукой принц. – Я его отослал с поручением. Но если он вам нужен, я завтра в обед пришлю его к вам, чтобы вы могли задать ему свои вопросы. Если это все, то прошу вас удалиться.

– Воры похитили у двух господ триста марок, – объясняет шериф.

– Ну, если это он их ограбил, то за все ответит завтра. А теперь до свидания.

Шериф убывает, а Генрих и Пето, обнаружив за ковром крепко спящего Фальстафа, зачем-то обыскивают его карманы. Причем делается это по инициативе принца, который, судя по всему, ищет любой повод поиздеваться над своим преданным другом. В карманах обнаруживаются только счета из кабаков, но Генрих и здесь находит почву для язвительных шуток.

Утром он должен явиться ко двору, и понятно, для чего: грядет война, придется сражаться. Принц обещает Пето почетную должность, а Фальстафа он, пожалуй, определит в пехоту:

– Я определю в пехоту этого жирного негодяя: для него, я знаю, верная смерть – пройти пешком двести шагов.

Вот вам и дружба…

Генрих и Пето прощаются и уходят.

Акт третий

Сцена 1

Бангор. Комната в доме архидиакона

Входят Хотспер, Вустер, Мортимер и Глендаур.

Мортимер полон оптимизма: рядом с ним верные друзья, начало кампании сулит радужные перспективы.

Хотспер ведет себя как большой начальник:

– Лорд Мортимер, кузен Глендаур, прошу садиться. Вы, дядя Вустер, тоже.

Чуете, какой расклад? Дядя Вустер, младший брат графа Нортемберленда, между прочим, является мозговым центром всего заговора, он его первым придумал и составил план, помните? Глендаур – крупный военачальник, титулярный принц, не последний человек в Уэльсе, Мортимер – вообще наследник престола (если верить Шекспиру), а «юный» Хотспер должен быть при них мальчиком на побегушках, не более. Тем не менее он предлагает присутствующим садиться, то есть ведет себя как руководитель, к которому подчиненные прибыли на совещание. С чего бы это?

– Ах ты, черт возьми! Я карту забыл, – спохватывается Хотспер.

Совещание в доме архидиакона.

Художник Henry Courtney Selous, гравер R. S. Marriott, 1860-е.

Но Глендаур быстро и безо всякого напряжения ставит зарвавшегося «юнца» на место.

– Не волнуйтесь, карта здесь. Да вы присаживайтесь, милый Хотспер. Между прочим, король всегда называет вас «милым» и при этом в лице меняется. Наверное, мечтает, чтобы вы поскорее оказались на Небесах.

– Ну, положим, вам, Глендаур, он тоже желает смерти, как только слышит ваше имя, – парирует Хотспер.

– Его можно понять, – с улыбкой соглашается валлиец. – Когда я рождался – земля дрожала от страха.

По поводу этой реплики у Азимова есть комментарий: «Это еще один пример распространенной веры в то, что небесные тела существуют лишь для того, чтобы, как дворецкий, объявлять о приближении важного события, которое должно произойти на нашей ничтожной планете»[7]. Иными словами, Оуайн Глендаур убежден, что уже в момент его появления на свет ему была предназначена великая судьба.

Хотспер, однако, подобных верований не разделяет:

– Если земля собралась в тот момент дрожать, то она и дрожала бы, даже если бы тогда рождались не вы, а котята у кошки вашей матери.

Но Глендаур упорствует:

– А я вам говорю: земля тряслась от ужаса, когда я рождался.

– А я говорю: нет, земля никого не боится и не трясется от страха ни перед кем.

Они еще некоторое время пререкаются, Глендаур настаивает на своем, красочно расписывает, какие ужасы происходили в час его рождения, и изо всех сил доказывает, что эти ужасы были знамениями:

– И ход всей жизни ясно показал,
Что не причтен я к заурядным смертным.

В общем, с самомнением у Глендаура все в большом порядке.

– Покажите мне хоть одного человека, который мог бы тягаться со мной в мудрости или в любой сфере искусства! – уверенно заявляет валлиец.

Однако на Хотспера все эти возвышенные речи не производят впечатления, он перечит Оуайну, объясняя, что природа живет по своим собственным законам и ее проявления никак не связаны с конкретными личностями. В ответ же на последнее утверждение Глендаура замечает, что – да, пожалуй, в знании уэльского языка с ним и вправду никто тягаться не может. После чего небрежно бросает:

– Ладно, пойду пообедаю.

Мортимер пытается урезонить Горячую Шпору:

– Помолчи, а? Ты его достанешь, Перси.

Но Глендаур не намерен отпускать ситуацию, ему непременно нужно всем доказать свое могущество.

– Я могу вызывать духов из бездны!

– Ну и что? Я тоже могу, – безмятежно откликается Перси. – Вопрос только в том, явятся они или нет.

– Я умею управлять дьяволом, – не сдается Глендаур.

– А я могу научить тебя, как его посрамить: нужно всего лишь говорить правду. Хочешь, проверим? Давай, вызывай сюда дьявола, а я его в два счета прогоню. Тут много ума-то не надо, никогда не лги – и дьявол к тебе даже близко не подойдет.

– Ну хватит уже, – снова вмешивается Мортимер. – Сколько можно болтать попусту?

Глендаур продолжает похваляться:

– Я трижды сражался с Генрихом Болингброком и все три раза сумел прогнать его от наших границ.

Далее идет забавная игра созвучий:

– …и трижды
Я с берегов Уая и Северна
Песчаных побережий гнал его,
Пришедшего без зова, в непогоду, —

говорит Глендаур.

На что Хотспер немедленно отзывается шуткой, делая вид, что не расслышал:

– Босого – в непогоду? Черт возьми!
Как лихорадку он не подцепил?

Эту реплику валлиец оставляет без ответа, и складывается впечатление, что юмора он не оценил. Вероятно, не настолько свободно владеет устным английским, чтобы понять, и, дабы скрыть непонимание, мгновенно переводит разговор на тот предмет, ради которого они все тут собрались.

– Вот карта, господа. Все владения мы разделим на три части, как и договаривались.

Этот так называемый «Трехсторонний договор» и в самом деле имел место, только не в 1403 году, а в 1405-м, в период второго восстания. Кроме Глендаура и Мортимера в нем участвовал третьей стороной граф Нортумберленд, а вовсе не его сын Генри Перси, который погиб в 1403 году во время первого восстания. Снова Шекспир сделал так, как ему удобно!

Мортимер начинает показывать на карте границы предполагаемого раздела: какие земли отходят ему самому, какие – Глендауру, а какие – Горячей Шпоре.

– Мы сделали договор в трех экземплярах, осталось только поставить подписи и печати, так что сегодня мы с этим вопросом и закончим. А завтра ты, Перси, я и Вустер отправимся в Шрусбери на встречу с твоим отцом Нортемберлендом, как и договаривались. Он должен нас там ждать с шотландскими войсками. К сожалению, мой тесть Глендаур еще не готов к походу, но, полагаю, пару недель мы без его армии вполне можем обойтись. А вы, Глендаур, давайте не тяните, собирайте друзей, вассалов, окрестных дворян, всех под ружье ставьте.

– Да я и быстрее управлюсь, – обещает Глендаур. – Скоро приеду к вам и привезу ваших дам с собой, а вам лучше не ждать до завтра, а уехать потихоньку прямо сейчас, иначе начнутся все эти прощальные сопли-вопли.

Хотспер, оказывается, все это время внимательнейшим образом изучал карту и теперь выражает недовольство:

– Мне кажется, что мой надел получился меньше ваших. Смотрите, как излучина реки отхватывает от моих владений изрядный кусок отличнейших земель! Я поставлю вот здесь запруду и выпрямлю русло, чтобы не терять богатую равнину.

Глендаур никакой разницы не видит.

– Так ничего же не изменится! Все останется как прежде.

Мортимер, напротив, разницу прекрасно видит и возражает:

– Посмотри внимательнее, Перси: река выше по течению забирает в другую сторону и отхватывает изрядный клок моих земель, так что твой ущерб полностью компенсируется.

Вустер же принимает сторону племянника: он считает, что в запруде есть смысл.

– Так и сделаю, – решает Хотспер. – Выйдет по затратам недорого, а по результату хорошо.

– Русло изменять не надо, – твердо говорит Глендаур.

– Не надо? Это почему?

– Не бывать этому!

– Да? А кто мне запретит?

– Как – кто? Я запрещаю!

– Чего-то я не понял, – дерзит Хотспер. – Скажите по-уэльски, а то по-английски вы как-то невнятно выражаетесь.

Глендаур действительно лишен чувства юмора и сарказма не чувствует, понимая каждое сказанное слово буквально.

– Я английским владею не хуже вас. Я воспитывался при английском дворе и, между прочим, написал кучу текстов к вашим английским песням. Мои стихи обогатили и украсили ваш язык. А каковы ваши заслуги перед уэльским языком?

– Ой, и слава богу, что у меня нет заслуг перед вашим языком. Лучше я буду мяукать, как котенок, чем кропать ваши дурацкие баллады. Скрип несмазанного колеса намного приятнее, чем ваши сладкие жеманные стишки.

Глендаур внезапно сдается. То ли ему надоело спорить с несносным Хотспером, то ли он решил для виду уступить, а потом исподтишка нанести ответный удар. Пока не знаем, поэтому с интересом будем наблюдать.

– Ну, ладно, пусть отводят русло реки, – говорит он.

– А мне без разницы, – неожиданно заявляет Хотспер. – Верному другу я и втрое больше могу отдать просто так, безвозмездно, я не жадный. Но коль уж у нас тройственный договор и сделка, а не дружеская дележка, то я буду торговаться до последнего, ни на волос своего не уступлю. Так что, текст готов? Можно подписывать и ехать?

– Да, ночь лунная, видно хорошо, можно ехать прямо сейчас, – кивает Глендаур. – Пойду потороплю писцов, заодно и подготовлю ваших жен к прощанию. Боюсь, что моя дочь с ума сойдет от горя, она по уши влюблена в вас, Мортимер.

Так, минуточку! Возвращаемся на одну страницу назад. Глендаур говорит: «Теперь же лучше вам ТАЙКОМ уехать, / Иначе океаны слез прольют / Супруги ваши, расставаясь с вами». Так ведь? Я ничего не переврала? Идея вполне очевидна: уезжайте прямо сейчас, без всяких прощаний, чтобы не затягивать душещипательные сцены, а я, когда соберу войско, приеду и привезу к вам ваших женщин. И что теперь? Мало того что договор в трех экземплярах, оказывается, еще не готов и нужно идти «поторопить писцов», так вдобавок Глендаур собрался жен Мортимера и Хотспера готовить к прощанию. Что-то у могущественного валлийца слова с делом разошлись окончательно и бесповоротно.

Глендаур уходит, а Мортимер начинает упрекать Горячую Шпору:

– Как тебе не стыдно! Зачем ты вступаешь в пререкания с моим тестем?

– Ну честно, я уже не могу, он меня бесит, – признается Хотспер без всяких околичностей. – Достал уже своими рассказами о всяких предсказаниях, драконах, львах и прочей дребедени. Он несет такую чепуху, что аж в голове мутится. Вчера, например, несколько часов подряд ездил мне по ушам именами чертей, которыми он якобы может управлять. Он совершенно невыносим, хуже сварливой жены. Уж лучше жить на мельнице, питаясь сыром и чесноком, чем обжираться деликатесами в шикарном замке и слушать всю эту хрень.

– Да ладно тебе, – миролюбиво говорит Мортимер. – Он хороший человек, достойный, очень образованный, много знает, храбрый, воспитанный, щедрый, что немаловажно. Он высоко ценит твои качества, поэтому и сдерживается, не отвечает на твои выпады, а так-то он знаешь какой горячий? Ему слова поперек не скажи! Любой другой человек давно уже валялся бы мертвым, если бы вел себя так, как ты. Это он только тебе позволяет выкаблучиваться. Так что поимей это в виду и, пожалуйста, не злоупотребляй.

Ах, вот в чем, оказывается, дело! Вот почему Глендаур так легко уступил притязаниям Хотспера в части постройки запруды! Что ж, учтем.

Тут и дядя Вустер подает голос:

– Да уж, племянничек, ты ведешь себя не лучшим образом. Все эти дни ты только и делал, что старался вывести Глендаура из терпения. Такая манера, конечно, порой говорит о смелости и отваге, но чаще все-таки свидетельствует об отсутствии воспитанности, о грубости, несдержанности, о презрении к людям и высоком самомнении. А это весьма скверные качества, они отталкивают людей от тебя и перечеркивают все твои достоинства.

– Спасибо за урок, дядюшка! – ехидничает Хотспер. – Буду учиться хорошим манерам. Вот и наши жены идут, будем прощаться с ними.

Входит Глендаур с леди Мортимер и леди Перси.

– Досадно до соплей, что моя жена не говорит по-английски, а я не знаю уэльского, – со вздохом сетует Мортимер.

Глендаур, его тесть, берет на себя роль толмача:

– Моя дочь горюет, разлучаясь с вами, и желает быть солдатом, чтобы идти в бой вместе с вами.

– Скажите ей, что вы скоро привезете к нам в лагерь ее и тетю Перси.

Минуточку, какая еще «тетя Перси»? С каких это пор родная сестричка стала Мортимеру теткой? Ну-ка поинтересуемся, что у нас в оригинале. «Good father, tell her that she and my aunt Percy / Shall follow in your conduct speedily»[8], то есть и вправду «скажите ей и моей тете Перси». Непонятно. Ну да ладно.

Глендаур говорит что-то леди Мортимер по-уэльски; она отвечает ему на том же языке.

– Она прямо в отчаянии! – переводит Глендаур. – Эту капризную негодницу никак не образумить.

Леди Мортимер что-то говорит Мортимеру по-уэльски.

– Любимая, я хоть и не знаю языка, но по твоему взгляду все понимаю, – нежно произносит Мортимер.

Леди Мортимер снова что-то говорит по-уэльски.

– Нам бы одних только поцелуев хватило, чтобы понимать друг друга, – продолжает Мортимер, – но все-таки мне будет спокойнее, если я выучу уэльский.

Надо же, как интересно живут люди! Мортимер и дочка Глендаура поженились в ноябре 1402 года, сейчас уже лето 1403 года. Прошло семь-восемь месяцев, а если отсчитывать с момента пленения (июнь 1402 года) – год миновал, и что? За целый год пребывания среди валлийцев Мортимер не удосужился овладеть как минимум азами разговорного языка? Он совсем тупой? А дочь Глендаура что себе думает? Ее папа, если верить его же словам, вырос при английском дворе и свободно владеет английским языком. И что, дочку не научил ничему? Я уж молчу о нескольких месяцах брака с англичанином, в течение которых девица вполне могла бы кое-что освоить, кроме нежных взглядов и сладких поцелуев. Утешает, конечно, что хотя бы брак у них счастливый, молодая жена влюблена в Мортимера, да и он, судя по репликам, неравнодушен к ней.

– Она с ума сойдет, если вы расстанетесь, – сочувственно замечает Глендаур.

Леди Мортимер снова говорит Мортимеру что-то по-уэльски.

– Я ничего не понимаю! – с отчаянием восклицает Мортимер.

– Дочь просит вас прилечь, положить голову ей на колени, а она вам споет, – переводит Глендаур.

– Это хорошо, полежу и послушаю песенку, пока там ваши писцы дописывают договор.

Как видим, отношения Мортимера с супругой полны романтизма и нежности, а вот Хотспер и его женушка Кет, сестренка Мортимера, обмениваются колкими шутками, за которыми просматривается то ли давняя прочная и очень доверительная связь, то ли не слишком тщательно скрываемая неприязнь. Эти реплики также написаны в прозе, а переписывать прозу – занятие пустое. Горячая Шпора просит жену тоже прилечь, чтобы он мог положить голову ей на колени, они слушают, как леди Мортимер поет уэльскую песню, после чего Генри Перси предлагает любимой супруге тоже что-нибудь спеть, но Кет наотрез отказывается, причем дважды. Иными словами, Шекспир нам показывает, что леди Перси не собирается идти на поводу у мужа даже в мелочах. Хотспер явно раздосадован неповиновением супруги и уходит, бросив на прощание:

– Через два часа я уеду. Если хочешь, приходи ко мне.

Глядя вслед удаляющемуся Хотсперу, Глендаур говорит зятю:

– Я смотрю, вы не рветесь в бой, в отличие от горячего Гарри Перси. Что ж, договор готов, подпишем – и в путь!

– Я готов, – откликается Мортимер.

Уходят.

Сцена 2

Лондон. Зал во дворце

Входят король Генрих, принц Генрих и лорды.

Король просит лордов оставить его наедине с сыном.

– Нам нужно поговорить с глазу на глаз. Но вы далеко не уходите, возможно, вы мне скоро понадобитесь.

Оставшись вдвоем с молодым Генрихом, король устраивает принцу выволочку за недостойный образ жизни.

– Уж не знаю, чем я Бога прогневил, но он решил меня наказать моим же собственным отпрыском. Ты ведешь себя так, что я поневоле начинаю верить, будто ты мне послан в отместку за мои грехи, честное слово! Ничем другим я не могу объяснить «столь низкие, распутные влеченья, столь грубый, грязный, мерзкий образ жизни». Твои пошлые забавы, твои отвратительные друзья – как вообще все это можно совместить с твоим высоким происхождением, с твоей королевской кровью?

Принц оправдывается, но при этом совершенно не выглядит виноватым:

– Отец, я могу сразу опровергнуть многое из того, что обо мне говорят. Не верьте слухам. Я, конечно, далеко не ангел, но и не так плох, как вам нашептывают. Прошу вас, будьте снисходительны «к проступкам беспутной, бурной юности моей». Я искренне раскаиваюсь и очень надеюсь, что вы меня простите.

А ведь это совсем не тот Хел, которого мы видели в сценах с друзьями, правда?

Далее король произносит очень длинный монолог о необходимости беречь и укреплять репутацию в глазах окружающих:

– И все-таки, Гарри, я не понимаю, откуда в тебе все эти порочные склонности. Ты же потомок таких выдающихся людей! Из-за своей грубости ты потерял место в Совете, теперь вместо тебя там заседает твой младший брат. От тебя отвернулись не только придворные, но и наша родня, а они, между прочим, принцы нашей крови. Ты подавал такие надежды – и все пошло прахом! Ты постоянно появляешься на публике вместе со своими приятелями, мозолишь всем глаза. Если бы я вел себя так, как ты, то где бы мы все сейчас были? Да я бы просто сгинул в изгнании, про меня никто и не вспомнил бы, все оставались бы верны прежнему монарху. Я взошел на трон только благодаря общественному мнению, считавшись честным и достойным человеком. Я старался выглядеть приветливым и скромным, и люди потянулись ко мне. Меня горячо приветствовали даже в присутствии законного короля Ричарда Второго – вот как народ меня полюбил! Но самое главное: я не мозолил глаза, не торчал постоянно у всех на виду, как делаешь ты, и мой вид не набил оскомину. Поэтому мой образ «всегда был свеж и нов». Чем реже я появлялся на публике, тем больше восторга вызывал каждый мой выход. А король в это время «порхал везде и всюду, окруженный / Гуляками, пустыми шутниками». И каков итог? Над его величием начали глумиться, он стал мишенью для шуток мальчишек-зубоскалов и прочих остряков. «Народ, питая взор им ежедневно, / Объелся, словно медом, королем; / Всем сладость опротивела, которой, /Чуть меру превзойдешь, – и будет много». Ричард всем смертельно надоел, его просто перестали замечать, и король больше не вызывал ни восторга, ни восхищения. Люди пресытились им до тошноты. И ты вступил на тот же самый путь, Гарри! Общаясь с подонками у всех на глазах, ты лишился всех преимуществ своего происхождения, пойми же это! Твой обыденный вид всем наскучил. Только я один пока еще смотрю на тебя без отвращения, потому что люблю тебя, сынок, несмотря ни на что, хотя, может, и не следовало бы.

Обратите внимание: в этом монологе Шекспир повторяет ту же мысль, которая уже звучала в первом акте в словах принца: ежедневное чудо становится обыденностью, которую перестают замечать; ежедневный праздник превращается в скучную рутину.

Так что там с претензиями к сыну на тему участия в заседаниях Совета? Начнем с того, что принц Генрих уже с 1400 года, когда ему было 13–14 лет, успешно участвовал в боях и стычках с мятежниками из Уэльса, ибо Оуайн Глиндур (Глендаур) начал показывать зубы английской короне отнюдь не в 1403 году, а несколько раньше. Как носитель титула принца Уэльского юный Генрих просто обязан был участвовать в наведении порядка на подконтрольной территории, что он и делал, причем весьма успешно. В 1406 году (то есть через три года после описываемых Шекспиром событий) ситуация в Уэльсе стабилизировалась, принц получил возможность вернуться в Англию, начал принимать участие в заседаниях Королевского совета (или просто Совета) и играть заметную роль в государственных делах. Иными словами, в 1403 году Генрих Монмут членом Совета не являлся и присутствовать на заседаниях обязан не был. Идем дальше. Король утверждает, что вместо него в Совете трудится младший брат принца Уэльского. Но кто именно? Томас, Джон или Хамфри? Шекспир обходит этот момент молчанием. Первое, что приходит на ум: речь идет о Джоне, потому что именно он в начале пьесы находится рядом с королем во дворце, когда Генрих Четвертый жалуется своим приближенным на старшего сына, принца Уэльского, ведущего разнузданную жизнь. Конечно, я понимаю, что в преддверии пьес о Генрихах Пятом и Шестом необходимо заранее подчеркнуть серьезность и ум Джона, будущего герцога Бедфорда, крупного военачальника и регента Франции. Но зачем же так топорно-то? Джон был на три года (по некоторым источникам – на два) младше Генриха, ему в 1403 году исполнилось всего 14 лет, для участия в Совете как-то рановато. Что же касается замены одного сына другим в составе Королевского совета, то это произошло и вовсе в январе 1412 года. Генрих Четвертый заменил старшего, принца Уэльского Генриха Монмута, на второго по старшинству сына, Томаса Кларенса (а совсем даже не на Джона, третьего по счету из выживших). Почему? Да потому, что принц Генрих вышел из доверия, более того, обнаглел настолько, что посоветовал отцу отречься от престола. К этому времени принц Уэльский уже играл видную роль в управлении государством. Так что от участия в Совете его отстранили по причинам, никак не связанным с неподобающе разгульным поведением.

– Я постараюсь исправиться и больше так себя не вести, – обещает принц Генрих.

Давайте ненадолго задержимся на этой реплике. В переводе Е. Бируковой она звучит так: «Мой добрый государь, я постараюсь / Себе быть верным впредь». В переводе Б. Пастернака читаем: «Стыжусь все это слышать, государь, / И правда, постараюсь измениться». В оригинале же: “I shall hereafter, my trice gracious lord, / Be more myself”, то есть, если дословно, «В дальнейшем, мой трижды милостивый повелитель, я буду более сам собой». Означает ли это отсылку к монологу принца из первого акта пьесы, когда он признавался, что раздолбай и бездельник, гуляка и пьяница – это лишь личина, которую он носит умышленно, чтобы в нужный момент снять ее и явить миру свое подлинное естество настоящего наследника престола? Очень похоже. То есть данной фразой Генрих обещает отцу начать наконец вести себя как принц Уэльский. Однако у А. Азимова нам предлагается и несколько иная трактовка: «В обращении “трижды милостивый” слышится ирония. Но что означает загадочная фраза “быть более собой”? Если Хэл не является истинным принцем (как в собственном восприятии, так и согласно словам отца), то почему он должен вести себя как принц? Почему бы ему не быть “более собой”, то есть оставаться простым смертным и радоваться жизни? Эту реплику можно трактовать как мрачное обещание вести еще более беспутную жизнь»[9]. Так все-таки: «быть верным себе» или «постараюсь измениться»? Честное обещание или скрытый сарказм? У вас есть обширное поле для построения собственных выводов, опираясь на слова и поступки принца Генриха, как их нам представляет Шекспир.

– Покойный король Ричард всем казался именно таким, как ты, – продолжает король. – А вот я, когда высадился в Ревенсперге, был таким, каков сейчас Гарри Перси. Честное слово, он гораздо больше достоин быть наследным принцем, чем ты! Ведь он твой ровесник, а посмотри, как он себя ведет! Отважно сражается, ведет за собой войска, победил самого Дугласа, а Дуглас, между прочим, не кто-нибудь, а один из лучших полководцев во всем христианском мире, он известен своей доблестью. И Хотспер, у которого еще молоко на губах не обсохло, умудрился трижды выиграть битвы у Дугласа, более того, взял его в плен, потом освободил и перевербовал, сделал своим сторонником. А знаешь, зачем он так поступил? Не знаешь? Так я тебе объясню: чтобы пошатнуть наш трон. Они там все объединились – Нортемберленд с сынком Перси, архиепископ, Дуглас, Мортимер – и восстали против нас. Но что толку рассказывать тебе о наших врагах, если ты сам – мой первейший враг? Я легко могу допустить, что ты примкнешь к ним из страха, из порочных побуждений или просто от досады на меня. Будешь ползать перед ними, вилять хвостом и пойдешь против своего отца.

Король Генрих Четвертый и принц Генрих.

Художник Henry Courtney Selous, гравер George Pearson, 1860-е.

– Зачем вы так говорите, отец?! Не бывать такому! – гневно восклицает принц. – Клянусь, я все исправлю! Я принесу вам голову Перси на блюдечке и снова получу право называться вашим сыном. Да, сейчас храбрый Хотспер покрыт блеском славы, а я – бесчестьем, это правда, но я обещаю: все будет наоборот, я отберу у него всю его славу, всю, «до малейшей похвалы». Если у меня получится, вы простите мне мои прошлые грехи, «а если нет, смерть все долги сотрет». И пусть я сдохну, если нарушу свое обещание.

Король весьма доволен сыном.

– Твои слова – смертный приговор для сотни тысяч мятежников, – удовлетворенно констатирует он. – Получишь высокий пост и все необходимые полномочия.

Входит Блент.

– Что скажешь, Блент? – спрашивает Генрих Четвертый. – Судя по всему, ты сильно торопился.

– Да, у меня срочные новости, государь. Меня известили, что Дуглас и его союзники десятого числа соединились под Шрусбери. Опасность для нашей страны теперь очень велика.

– Мы об этом узнали еще пять дней назад, – отвечает король. – Сегодня лорд Уэстморленд уже отправился в поход, и принц Джон с ним. Ты, Гарри, выступишь с войсками в среду, а мы – следом в четверг. Встречаемся в Бриджпорте. По моим расчетам, нам потребуется двенадцать дней, чтобы перебросить основные силы в Бриджпорт. Дел много, нужно торопиться, медлить нельзя, опасность возрастает с каждым днем.

Уходит.

В этой сцене, как видим, Шекспир настойчиво продолжает омолаживать Генри Перси, утверждая, что он «одних лет» с принцем Генрихом. Напоминаю: Горячая Шпора родился в 1364 году, то есть он более чем на 20 лет старше Генриха, родившегося то ли в 1386, то ли в 1387 году (учитывая, что следующий сын Генриха Четвертого, Томас, родился в 1387 году, можно все-таки склоняться к тому, что Генрих родился в 1386-м, хотя, конечно, всякое бывает). Ну и насчет того, что четырнадцатилетний принц Джон Ланкастерский, третий сын короля, возглавил часть войск, тоже как-то сомнительно. Даже если и так, то возникает вопрос: а где второй сын, Томас Кларенс? Он ведь старше Джона, значит, тем более должен был участвовать в военных действиях. Ответа нет…

Сцена 3

Трактир «Кабанья голова» в Истчипе

Входят Фальстаф и Бардольф.

Нам снова предстоит читать очень длинную сцену, написанную в прозе, поэтому ограничусь лишь сжатым пересказом.

Фальстаф жалуется Бардольфу на то, что после неудачного ограбления «стал постыдным образом сдавать»: он худеет, сохнет, да и настроение ниже плинтуса. Бардольф в ответ подшучивает над внешностью товарища и его обильными телесами.

Когда входит хозяйка трактира, Фальстаф требует от нее ответа: кто обчистил его карманы? Вы ведь помните, что после ухода шерифа принц Генрих в компании с Пето собственноручно обшарил карманы крепко дрыхнувшего Фальстафа и не обнаружил там ничего, кроме счетов из трактира. Хозяйка натурально клянется и божится, что у нее приличное заведение и ни у кого ни разу ничего не пропадало. Фальстаф же настаивает на том, что у него украли нечто посущественнее ничтожных бумажек, а именно: дедовский перстень с печатью, который стоит сорок марок. Начинается злобная перебранка, в ходе которой хозяйка припоминает Фальстафу его долги перед ней: она, дескать, купила сэру Джону дюжину рубашек, а он, неблагодарный, теперь затевает ссору, чтобы увильнуть от расплаты. Кроме того, он задолжал за еду и питье, а еще взял у хозяйки взаймы двадцать четыре фунта. Фальстаф сам факт долгов не опровергает, но платить все равно не хочет и прямо на ходу выдумывает отговорки, звучащие глупо и неубедительно. Мало ли, сколько он должен, если у него пропал дорогущий перстень! Хозяйка в ответ возражает, что перстень был медный, а не из драгметалла, ей об этом, мол, сказал сам принц. Фальстаф возмущен и обзывает принца Генриха болваном и прохвостом, а заодно грозится избить клеветника, как собаку.

Фальстаф и Бардольф у трактира.

Художник Henry Richter, 1829.

А в этот момент как раз входят, маршируя, принц Генрих и Пето.

Хозяйка и Фальстаф пытаются нажаловаться принцу друг на друга: Фальстаф выдвигает обвинения в краже, хозяйка – в клевете. При этом Фальстаф утверждает, что у него пропали не только дедовский перстень с печатью, но еще и «три или четыре билета по сорок фунтов каждый». Размер похищенного растет прямо на глазах у изумленной публики! Генрих невозмутимо замечает, что перстню тому красная цена – восемь пенсов. Хозяйка, обрадованная поддержке, тут же сливает Фальстафа, дескать, он обзывал наследника престола гнусными словами и даже грозился поколотить. Сэр Джон, естественно, все отрицает и снова вступает в перепалку с хозяйкой трактира.

Принц Генрих и Фальстаф.

Художник Henry Courtney Selous, гравер R. S. Marriott, 1860-е.

В конце концов принцу все это надоедает, и он признается:

– Назови меня подлецом, если у тебя в карманах было хоть что-нибудь, кроме трактирных счетов, адресов публичных домов да грошового леденца от одышки. Ничего, кроме этой дряни, там не было. И все-таки ты стоишь на своем и не хочешь отказаться от своей лжи! И тебе не стыдно?

Фальстаф нимало не обескуражен тем, что его ложь разоблачена. Более того, он даже не сердится на Генриха, который нагло и беззастенчиво шарил по его карманам. Правда, перед хозяйкой трактира сэр Джон не извиняется, зато милостиво заявляет, что прощает ее.

Хозяйка уходит. Фальстаф интересуется у принца, что нового при дворе, и Генрих отвечает, что, во-первых, он вернул пострадавшим все деньги, которые отняли у них Фальстаф и компания, во-вторых, он помирился с отцом-королем, и в-третьих, достал Фальстафу место в пехоте. Сэр Джон не в восторге: он предпочел бы служить в кавалерии. Это и понятно, при таком весе ходить пешком действительно трудновато.

Генрих отправляет Бардольфа с письмами: одно адресовано брату, принцу Джону Ланкастерскому, другое – лорду Уэстморленду, своего товарища Пето посылает готовить лошадей, Фальстафу же назначает встречу на следующий день в два часа в Темпль-Холле.

– Там как раз получишь приказ о своем назначении и деньги на снабжение войск.

Иными словами, сэру Джону Фальстафу доверен набор рекрутов. Неплохо для человека с репутацией вора, разбойника, развратника и пьяницы!

Отдав распоряжения, принц уходит, а Фальстаф выражает радостное воодушевление:

– Отменные слова! Прекрасный мир!

И тут же требует подать завтрак.

Уходит.

Акт четвертый

Сцена 1

Лагерь мятежников под Шрусбери

Входят Хотспер, Вустер и Дуглас.

Напоминаю на всякий случай: Вустер – дядя Хотспера, младший брат его отца Нортемберленда, а Арчибальд (у Шекспира – Арчиболд) Дуглас – шотландский военачальник.

Хотспер явно продолжает какой-то диалог с Дугласом и возносит похвалы сказанному:

– Прекрасные слова, Дуглас! Жаль, что в наше время любые комплименты воспринимаются только как лесть, и вы, наверное, мне не верите, но честное слово, вы невероятно крутой.

Дуглас не остается в долгу и тоже отвечает достойным комплиментом, но тут же похваляется:

– На свете нет никого, с кем я не справился бы!

Входит гонец с письмом.

– Что за письма? – спрашивает Хотспер.

– От вашего отца, милорд, – отвечает гонец.

– А чего он сам не приехал?

– Не может. Он тяжело заболел.

– Да черт возьми! Нашел время болеть! – негодует Хотспер. – А кто теперь вместо него возглавляет войска?

– Не знаю, милорд, наверное, в письме все написано.

Вустер обеспокоен здоровьем старшего брата.

– Так ты говоришь, что граф слег? – спрашивает он гонца.

– Да, дня за четыре до моего отъезда. Врачи опасаются за его жизнь.

– Действительно, не вовремя он свалился, надо бы сперва страну вылечить, а потом уж самому болеть, – качает головой Вустер.

Хотспер между тем ознакомился с текстом письма и теперь пересказывает его содержание вслух:

– Надо же было ему затеяться хворать и слабеть в такой неподходящий момент! Теперь все пойдет наперекосяк, своей болезнью он заразит все наше предприятие. Отец пишет, что из-за болезни ему не удалось быстро разослать письма и собрать сторонников, а поручить это кому-нибудь другому он не решился, потому что доверять в таком ответственном и опасном деле нельзя никому. Но тем не менее он считает, что нужно продолжать, хотя сил у нас меньше, чем мы рассчитывали. Отец пишет, что отступать поздно, поскольку королю уже наверняка все известно о наших планах и он принял ответные меры. Что скажете, лорды? Каково ваше мнение?

– Очень плохо, что твой отец заболел, – говорит Вустер. – Это для нас настоящий удар.

Какой-то мутный намек чудится мне в этих словах. Уж не подозревает ли граф Вустер своего брата в симуляции? Дескать, пытается прикрыться болезнью, чтобы уклониться от участия в боевых действиях или от принятия трудных решений… Или мне показалось? Решайте сами.

Хотспер в исполнении английского актера Уильяма Кресвика.

Художник Sherratt, 1850.

– Да, у отца тяжелое ранение, «один из членов отрублен», – говорит Горячая Шпора. – Но, впрочем, все не так ужасно, как мне показалось вначале. Ну и что, что отец заболел и временно вышел из строя? Это чистая случайность, а разве мы можем ставить наш план в зависимость от слепого случая? Нет, это неразумно. Мы не должны опускать руки. Надо идти до конца.

Насчет тяжелого ранения я никаких сведений в источниках не нашла, а уж тем более о том, что граф Нортемберленд потерял ногу или руку. Или какой там еще член можно было назвать отрубленным? Может, ухо? Да и где бы он мог получить столь серьезное увечье? Боевые действия еще не начались, королевская армия пока далеко. Лишиться руки или ноги можно было бы, конечно, из-за гангрены, которая началась вследствие обычной бытовой травмы. Например, граф укололся или порезался, дезинфекцию раны не провели, пошло заражение… Все бывает.

Дуглас согласен с Хотспером:

– Вы правы. Тем более кое-какие силы у нас все-таки имеются, так что мы можем смело ими распоряжаться, а армия Нортемберленда станет нашим резервом, который еще очень пригодится в будущем. Ну, в крайнем случае отступим.

– Да, если уж совсем не повезет, то у нас есть место, где восстановить силы и вновь собраться, – подхватывает Хотспер, имея в виду, по-видимому, замок своего отца.

Ему явно очень хочется скорее начать воевать, невзирая ни на какие помехи и сложности. Горячая Шпора, что тут скажешь!

А вот Вустер никуда не рвется, проявляет осторожность и всюду ищет врагов.

– И все же было бы лучше, если бы Нортемберленд был с нами здесь, – рассуждает он. – Наш план требует сплоченности и единства, солдаты должны видеть нас всех вместе. Вот они не увидят среди нас графа – и что подумают? Они ведь не в курсе про болезнь, рану и все такое и сразу начнут говорить, что, дескать, Нортемберленда с нами нет, потому что он против нашей затеи, он нас не поддерживает, он хранит верность монарху. Вполне вероятно, что подобные разговорчики приостановят приток союзников в наши ряды, люди начнут сомневаться и бояться. Вы, лорды, люди военные и лучше всех должны понимать: если берешь в руки оружие – нужно затыкать в мозгах все щели, чтобы никакие мысли никуда не просачивались и не смущали разум.

Вы знаете: оружье поднимая,
Должны мы устранить пытливость мысли
И все отверстия заткнуть и щели,
Чтоб глаз рассудка нас не подстерег.

Тот факт, что графа нет с нами, может сыграть очень плохую роль.

«Устранить пытливость мысли» – дельный совет, его и по сей день используют правители в критических ситуациях. А уж в затыкании щелей и отверстий, в которые может просачиваться нежелательная информация, наша страна в советский период достигла поистине высочайшего мастерства. А мастерство, как известно, не пропьешь.

– Далековато вы ушли, дядя, в своих рассуждениях, – замечает Хотспер. – А я считаю, что отсутствие отца нам только на пользу: если уж мы победим без него, то все поймут, что вместе с ним мы вообще страну на уши поставить сможем. Так что все к лучшему.

– Пожалуй, это и вправду хорошо, – соглашается Дуглас. – Шотландцы не знают, что такое страх.

Входит сэр Ричард Вернон.

Вероятно, это все-таки вымышленный персонаж, потому что в источниках есть упоминание о двух Ричардах Вернонах, один из которых умер в 1400 году, то есть за три года до описываемых событий, а другой, его сынок, родился в 1390 году и для участия в военных действиях был еще маловат. Хотспер называет его кузеном. В английской версии «Википедии» есть информация о некоем сэре Ричарде Верноне из Шипбрука, который был захвачен в плен во время битвы при Шрусбери в 1403 году и казнен за измену. Но меня смущает обращение «кузен»: если шекспировский Вернон и впрямь связан кровными узами с могущественным семейством Перси, то упоминаний об этом человеке должно быть, по идее, больше. Посмотрим, возможно, Шекспир даст нам хотя бы минимальные подсказки.

– Кузен Вернон, рад вас видеть, – приветствует его Горячая Шпора.

– Не уверен, что я вас обрадую: граф Уэстморленд уже подходит к вам, у него семь тысяч человек. И принц Джон с ним.

– Ладно, ничего страшного, – отмахивается Хотспер. – Что еще?

– Король самолично направляется сюда во главе отлично снаряженного войска.

– Ну, добро пожаловать! А где же наш пустоголовый принц Уэльский со своими беспутными дружками?

Храбрый парень этот Генри Перси Горячая Шпора, никого не боится, королевские войска – да тьфу, ерунда, доброго слова не стоят, а уж принца Генриха, известного шалопая и бездельника, вообще можно в расчет не брать.

Вернон принимается в самых цветистых выражениях описывать войско, которое ведет за собой принц Генрих: уж такие они красивые, нарядные, уверенные в победе, «свежи, как месяц май». Короче, великолепные и гордые.

Хотсперу слушать такое, надо полагать, не особо приятно.

– Хватит! От таких хвалебных песен можно лихорадку схватить. Пусть приходят, мы их тут как овец перережем. Меня аж трясет при мысли, что такая богатая добыча – и все еще не наша. Если столкнемся с принцем на поле боя – будем биться до тех пор, пока один из нас не умрет. А что? Гарри против Гарри – выйдет круто! Эх, хорошо бы Глендаур был здесь!

– К сожалению, я слышал, что Глендауру не удается собрать войско за две недели, – говорит Вернон.

Дуглас и Вустер откровенно расстроены таким известием. Тем более, по словам Вернона, у короля около тридцати тысяч солдат.

– Да пусть хоть сорок тысяч! – взрывается Горячая Шпора. – И фиг с ним, что отца и Глендаура с нами нет, мы и без них справимся. Проведем смотр войскам – а там будь что будет.

– Да ничего не будет, во всяком случае, со мной, – уверенно заявляет Дуглас. – Я на полгода защищен от смерти.

Любопытно, почему это Дуглас считает, что в течение полугода с ним ничего плохого не случится? Пока что Шекспир нам этого не объясняет.

Уходят.

Сцена 2

Проезжая дорога близ Ковентри

Входят Фальстаф и Бардольф.

И снова сцена в прозе. Фальстаф посылает Бардольфа в Ковентри за хересом, а сам произносит длинный монолог, из которого мы узнаем, что человека, конечно, можно изъять из криминальной среды и оторвать от дружков-преступников, но саму криминальную суть из человека все равно не вытравить. (Вот, оказывается, кто первым придумал формулу, которую в нынешнее время часто повторяют, упоминая «девушку» и «провинцию»!) Сэр Джон и в военное время, в условиях мобилизации, ведет себя как вор и мошенник. Он получил из бюджета деньги на матобеспечение 150 рекрутов и что сделал? Начал вербовать зажиточных хозяев, фермерских детей, молодых парней, у которых есть невесты и уже назначены свадьбы, а также изнеженных трусов и маменькиных сынков. Одним словом, тех, кто может и хочет откупиться от службы в армии. Тыкал им в нос составленные списки, запугивал и тут же получал хорошие отступные. Набрал таким манером триста с лишним фунтов и положил себе в карман. А на бюджетные деньги нанял такое нищее отребье, что без слез не взглянешь. Оборванные, больные, никогда в жизни не бравшие в руки оружия.

– Свет еще не видывал таких пугал, – признается Фальстаф. – Ясное дело, я не могу провести их через Ковентри; ведь мерзавцы бредут раскорячившись, точно у них на ногах кандалы. Да и впрямь большинство из них я набрал по тюрьмам.

Входят принц Генрих и Уэстморленд.

Фальстаф в исполнении американского актера Джеймса Хэкетта.

Гравюра Gebbie and Company, конец XIX века.

После обмена приветствиями Уэстморленд сообщает Фальстафу, что им придется маршировать всю ночь напролет, потому что король ждет их всех с войсками. Фальстаф уверяет, что он готов, как пионер. Тут Генрих замечает толпу оборванцев и спрашивает, что это за молодцы. Узнав, что это рекруты, набранные Фальстафом, принц удивляется:

– Никогда в жизни я не видал такого жалкого сброда.

– Ба! – жизнерадостно и цинично отвечает сэр Джон. – Они достаточно хороши, чтобы истыкать их копьями. Пушечное мясо, пушечное мясо! Они заполнят могилу не хуже других.

Фу, какой же мерзкий тип, оказывается, этот сэр Джон Фальстаф! Самое обидное, что такие фальстафы никуда не делись, они размножились и продолжают процветать повсюду.

Уэстморленд критически оглядывает рекрутов и отмечает, что они слишком тощие, вид у них голодный и изнуренный. Фальстаф пытается отшучиваться, но Генрих быстро прекращает разговор: нечего точить лясы, надо спешить, Перси уже выступил.

Не совсем понятно, о каком из двух Перси – об отце, Нортемберленде, или о его сыне Хотспере – идет речь, но суть понятна: вражеские войска выдвинулись, и времени терять нельзя. Мы-то с вами уже знаем, что старший Перси свалился не то с тяжелым ранением, не то с серьезной хворью, но вот осведомлены ли об этом полководцы королевской армии?

– Боюсь, как бы нам не опоздать, – тревожится Уэстморленд.

На что Фальстаф отвечает:

– Проворный гость должен приходить к началу застолья, а ленивый солдат – к концу боя.

И ведь даже не стесняется говорить такое вслух. Неумный, что ли?

Уходят.

Сцена 3

Лагерь мятежников близ Шрусбери

Входят Хотспер, Вустер, Дуглас и Вернон.

Хотспер и Дуглас намерены начать бой в тот же день, то есть «сегодня», Вустер и Вернон пытаются их отговорить.

– Промедление окажется на пользу врагу, – уверен Дуглас. – Надо начинать прямо сегодня.

– Да ничего подобного! – возражает Вернон.

– Что значит «ничего подобного»? – кипятится Хотспер. – Вы хотите дать врагу возможность дождаться подкрепления?

– Мы тоже ждем подкрепления, – говорит Вернон.

– Но разница в том, что враги-то подкрепления дождутся, а вот мы – вряд ли, – не отступает Хотспер.

Вернон и Вустер снова настаивают на том, что сегодня в бой вступать крайне неразумно, Дуглас в ответ обвиняет их в трусости, Горячая Шпора же и вовсе ничего не хочет слышать. Вернон пытается обосновать свою позицию:

– Поймите же, это невозможно. Просто удивительно, что вы, такие опытные полководцы, не видите, насколько опасно наступать сегодня. Мой кузен Вернон с конницей еще не прибыл, а войска Вустера подтянулись только сегодня, солдаты устали после долгого перехода, им нужно отдохнуть, иначе они не смогут сражаться.

О, еще один «кузен Вернон» нарисовался. Интересно, сколько их там? И кто они такие?

Хотспера эти аргументы не убеждают.

– Королевская конница тоже только-только с дороги, она точно так же измучена и ослаблена походом, устала, – упрямо говорит он. – А наши бойцы уже достаточно отдохнули.

– У короля войско куда больше нашего. Ради бога, племянник, давай подождем, пока все наши силы будут в сборе, – уговаривает его Вустер.

Звуки труб, возвещающие прибытие парламентера. Входит сэр Блент.

– Я к вам с мирными предложениями от короля, – заявляет Блент.

Хотспер приветствует Блента:

– Эх, жаль, что вы не с нами, сэр Уолтер. Мы вас очень уважаем и были бы рады, если бы вы примкнули к нам, а не к нашим заклятым врагам.

Блент с достоинством отвечает, что для дворянина позорно бросать своих, особенно «в годину бед».

– Но к делу. Король велел узнать, чем конкретно вы недовольны. Наш государь высоко ценит ваши заслуги и обещает удовлетворить все ваши пожелания. Кроме того, он подарит прощение и вам, и всем, кого вы вовлекли в мятеж.

Хотспер начинает излагать суть претензий:

– Мы втроем – мой отец, мой дядя Вустер и я сам – фактически сделали из Генриха Болингброка короля, когда рядом с ним было всего-то человек двадцать истинных сторонников. Кто его знал-то? В глазах элиты он был слабым и ничтожным. Подумаешь, какой-то жалкий изгнанник, который прокрался домой под покровом ночи. Да кому он был нужен? Мой отец встретил его на берегу, и Генрих поклялся тогда, что прибыл в Англию только как Ланкастер, сын скончавшегося герцога Ланкастерского, чтобы вступить в права наследования. Отец по доброте душевной его пожалел и пообещал помочь сиротинушке. А когда лорды и бароны узнали, что сам Нортемберленд покровительствует нищему изгнаннику, они все явились на поклон, потому что знали моего отца, безмерно уважали его и доверяли его мнению. Генриха всюду встречали овациями, дарили ему подарки, отправляли своих детей к нему на службу. Вот что сделала для него репутация Нортемберленда! А Болингброк решил, что сам заслужил такое отношение, и плюнул на все клятвы, которые давал моему отцу. Возомнил себя невесть кем и начал менять законы, орать на всех углах про злоупотребления и коррупцию, строить из себя защитника правосудия и справедливости. Конечно, народ повелся на эту болтовню и поддержал Генриха. А Генрих на этом не остановился, он снес головы королевским фаворитам, которых Ричард Второй оставил управлять государством, пока он сам воевал в Ирландии…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Акройд П. История Англии. Основание. – М., 2021. С. 423.

Вернуться

2

Шекспир У. Полное собрание сочинений в восьми томах под общей редакцией А. Смирнова и А. Аникста. – М., 1959. Т. 4.

Вернуться

3

Азимов А. Путеводитель по Шекспиру. Английские пьесы. – М., 2017. С. 325.

Вернуться

4

Азимов А. Там же. С. 354.

Вернуться

5

Акройд П. Там же. С. 427.

Вернуться

6

Норвич Д. История Англии и шекспировские короли. – М., 2013. С. 168.

Вернуться

7

Азимов А. Там же. С. 367.

Вернуться

8

The first part of King Henry the Fourth // www.shakespere.mit.edu. Дата обращения 26.01.2024.

Вернуться

9

Азимов А. Там же. С. 373.

Вернуться