Кэтнисс Сяо
Аромат смерти

Katniss Hsiao

BEFORE WE WERE MONSTERS

Copyright © 2022 by Katniss Hsiao (蕭瑋萱)

Published by agreement with INK Literary Monthly Publishing Co., Ltd.

c/o The Grayhawk Agency Ltd. in association

with Agentstvo Van Lear LLC

© Голыбина И. Д., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Смерть. Письмо любви

к моим родителям

Это история человека, падающего с пятидесятого этажа.

Пролетая мимо очередного этажа, он повторяет мантру, успокаивая себя:

Пока все хорошо…

Пока все хорошо…

Пока все хорошо…

Но самое главное – не падение, а приземление.

Матье Кассовиц. Ненависть

Люди и места в романе

Люди

Уборщики на местах преступлений:

Иви Ян: девушка из Мяоли, живущая в Юньхэ, уборщица, которую арестовывают за убийство Джиджи Чан и которой чувствительное обоняние помогает найти убийцу (убийц)

Чун Кайи, босс: основатель компании «Следующая остановка», занимающейся уборкой на местах преступлений (или самоубийств)

Пол Тсоу: бухгалтер в «Следующей остановке», лучший друг Чун Кайи

Андре: долговязый коллега Иви

Твиг: застенчивый коллега Иви

Ширли: еще одна коллега Иви, с которой та конфликтует

Консультанты Иви:

Кэндис Фан: парфюмер

Ховард Хсу: адвокат и бывший парень Иви

Чэн Чуньчинь, он же Тройной Че: знаменитый серийный убийца и наставник Иви

Следователи:

Чэнь Минчи: молодой детектив, напарник Ляо

Ляо Шифэн: полицейский средних лет, лейтенант, напарник Чэня

Дорогие покойники:

Ханс Ян: младший брат Иви, мальчик из Мяоли, который умер у себя дома

Уэйн Чэн: юноша из Чанхуа, который умер у себя в квартире в Ваньлуне

Джиджи Чан: девушка из Юлиня, которая умерла у себя в квартире в Чжунхэ

Места

Районы Тайбэя:

Нэйху: в нескольких милях к северу от других районов и южных пригородов, северный пригород, где находится офис Кэндис Фан

Ваньлун: район, где Уэйн Чэн снимал квартиру, к востоку от Юньхэ, через реку Цзинмэй

Ваньхуа на китайском или Бангка на тайваньском: неблагополучный район, где живет Чэн Чуньчинь, к северу от Юньхэ, через реку Цзинмэй

Южные пригороды Тайбэя,

технически районы Нового Тайбэя:

Юньхэ: к западу от реки Цзинмэй, на другом берегу от «Следующей остановки», где Иви Ян и Ховард Хсу снимают квартиры

Чжунхэ: дальше за Юньхэ к западу, где снимала квартиру Джиджи Чан

Южные города:

Мяоли: небольшой город в центральном Тайване, где родилась Иви Ян

Чанхуа: город еще меньше и еще южнее, где родился Уйэн Чэн

Юньлинь: город еще меньше и еще южнее, где родилась Джиджи Чан

Часть I
Уборка

Пролог

– Киты, – сказал ты.

Я посмотрел на море, но ничего не увидел.

– Отсюда их не разглядишь. – Мне пришлось повысить голос, чтобы перекричать ветер.

Ты расстроился, и я не знал, как тебя утешить. Поэтому просто стоял рядом на берегу. Перед нами было море, а за нашими спинами – поле цветущих мискантусов[1]. Новый порыв ветра пронесся по морю и всколыхнул траву. Он просвистел у меня в ушах, царапнул щеку, едва не сбив с ног. «Пусть дует», – подумал я.

– Идем, – сказал ты.

«Куда?»

Я не спросил этого вслух, просто глядел, как ты снимаешь обувь и скользишь по каменной стенке, а потом перебираешься через бетонный тетрапод. Шагаешь по песку, стараясь сильней впечатывать в него стопы, словно хочешь, чтобы песок проник в твою кожу.

Я спешу за тобой, пытаюсь идти по твоим следам. Следы мягкие и влажные, песок едва слышно поскрипывает, когда я наступаю на него, и это похоже на отголосок моря в раковине. Я не сразу понимаю, что ты идешь не по прямой. Ты по дуге забираешь к кромке воды.

Без колебаний шагаешь в море. Говоришь, что оно общается на языке песка и волн, словами, которые рассыпаются в брызги, стоит им прозвучать. Человеку никогда не понять их.

Волны бьются о твои ноги, заставляя пошатываться. Капли морской воды смешиваются с каплями пота на твоей шее и сверкают под солнцем. Ветер пахнет солью, и кажется, будто все оттенки серого в мире задышали вдруг живыми красками.

Но я решаюсь только намочить ступни. Когда ледяная вода касается их, отскакиваю на песок. Слишком холодно. Песок липнет к моим пальцам.

Волна набегает и отступает: только что ты был на самом краю моря, а теперь посреди него, словно всегда являлся его частью. Разбитый, но целый – вот каким ты мне кажешься. Я могу распознавать твои чувства, но не более того. Так прибой обнимает лодку, но не может ее удержать. Одной любви недостаточно.

– Куда отправляются люди после смерти? – спросил ты в один сумрачный вечер, когда нам нечем было заняться и когда единственными, с кем мы могли поговорить, были мы сами. Стоило тебе открыть рот, как слова хлынули потоком, будто прорвало дамбу на море, и оно пролилось кровью, или будто ты был на километр под водой, и воздух, вырывавшийся у тебя изо рта, булькал, устремляясь кверху.

Я не ответил.

Многие люди верят в карму, и, если она существует, возможно, есть дневник вроде этого, а может, письмо, лежащее где-нибудь в потайном отделении письменного стола или платяного шкафа. Станешь ли ты думать обо мне в этом будущем? О том, через что мы вместе прошли? О тех днях бездумного, головокружительного наслаждения и о ветре по ночам?

Если да, то ты, наверное, поймешь, как я грустил в тот день, когда принял решение убить тебя.

Когда понял, что из-за тебя у меня есть о чем плакать.

1

Иви Ян распахнула глаза только для того, чтобы понять: веки – единственная часть тела, которой она может пошевелить осознанно. После ночи на боку спина онемела, а ноги и руки были как парализованные. Она прерывисто задышала. Когда ей удалось перекатиться на спину, ощущение стало таким, будто на нее навалилось что-то громоздкое и липкое, засасывающее в себя, дюйм за дюймом: позвоночник, грудную клетку, соски. Медленно и неуклонно нечто затягивало ее в глубины древнего океана.

Казалось, что вода хочет ее поглотить. Иви сопротивлялась изо всех сил. От усилий легкие запекло. По коже пробежал холодок. Страх наполнил каждую клеточку тела, до самого костного мозга.

В комнате был другой человек.

Туманная фигура стояла в углу. Женщина. Иви захотелось закричать, закрыть глаза, но ничего не получилось. Она была словно труп – только в сознании. По крайней мере, так она описала это чувство врачу, который кивнул и ответил своим обычным: «Не беспокойтесь, скоро вам станет лучше. Уже становится. Просто расслабьтесь». Потом выписал рецепт и вежливо, хоть и немного поспешно, попросил медсестру записать Иви на следующий прием.

Фигура уставилась на дрожащую Иви, тело которой отказывалось подчиняться мысленным приказам. Девушка заставила себя сосредоточиться, сконцентрироваться на гортани, попытаться издать хоть какой-то звук. Ощутив, как затрепетали крошечные мышцы в глотке, она сумела испустить стон – словно старик на смертном одре.

«Ну же, Иви, давай! – выкрикнула она про себя. – Просыпайся!»

Фигура заморгала, но начала приближаться.

От нее пахло углем.

Сквозняк пробился в щель между створкой и оконной рамой, пошевелив бежевую портьеру. Свет зимнего полудня пробился сквозь ткань и упал на часы возле кровати, на циферблате которых красовалась трещина и не хватало секундной стрелки. Если потрясти часы, было слышно, как она позвякивает внутри.

Время превращалось в игрушку у нее в руках.

Реальность постепенно обретала форму. Время и пространство возвращали свое значение, дополняя друг друга. Они переплетались со всем, существовавшим под солнцем. Иви мигнула – раз, потом другой. Кровь побежала по венам, и она смогла медленно пошевелить затекшими пальцами, запястьями, руками – будто к ней возвращалась телесная память. Поднесла ладони к глазам и осмотрела их, словно видела впервые. Разглядывала их жадно и одновременно пугливо, как если б только они доказывали, что она действительно существует.

С трудом попыталась сесть, как ребенок, который только осваивает эту науку. Надо было заново учиться всему на свете.

Иви сделала осторожный вдох. Как обычно, он отозвался острой болью.

Сердце отчаянно колотилось в груди. Пыталось вырваться наружу и напомнить владелице, что она еще жива. Трясущимися руками Иви схватила часы, чтобы узнать, сколько времени.

– Сейчас одиннадцать тридцать семь, утро, – заговорила девушка нараспев, – и я только что проснулась. Я в постели, у себя дома. Меня зовут Иви Ян.

Она сделала глубокий вдох.

Судорожные припадки учащались – и продолжались с каждым разом все дольше. Тем не менее каждый был столь же ужасен, как самый первый. Иви отставила часы, сбросила с себя одеяло и опустила ноги на пол. Он вполне мог быть из сухого льда: плитка безжалостно обжигала холодом.

«Чертова зима…»

Ноябрь на севере Тайваня был серым, сырым и пронизывающе студеным, нагоняющим тоску, как всегда.

«Проклятье!»

Она не могла отыскать тапочки. Ногами разбрасывая смятые носовые платки, пластмассовые контейнеры и груды одежды, прокладывала себе путь в ванную. Хрустнули в упаковке «Спайси Читос», к подошве прилипла сырная крошка. Иви отряхнула ее и оглядела комнату в поисках заколки для волос, похожей на зуб акулы.

Посмотрев на себя в зеркало, она поняла, что ноябрь в Тайбэе – не единственное унылое зрелище.

Ее глаза были красными, а мешки под ними – почти синими. На лице читалась предельная усталость. Слизистая отзывалась жжением при каждом вздохе. Иви расчесала сыпь на шее до крови и теперь сковырнула подсохшую болячку. Потерла виски, и с них хлопьями посыпались частички кожи. Ей всего двадцать восемь, а кожа уже ни к черту.

У нее были высокие скулы и точеные черты – без единой плавной или округлой линии. Но в этой остроте таилась странная красота. За последние несколько лет Иви превратила себя в поджарого шакала, без единого грамма жира. Некогда просто худые, ее щеки теперь запали. Термобелье, некогда облегавшее тело, висело. Невысокая, метр шестьдесят, и стройная; из тех, кого не заметишь в толпе. И тем не менее с какой-то внутренней свирепостью, как у опытного хищника.

Ополоснув лицо горячей водой, девушка наконец почувствовала себя прежней. Будто в ванне выдернули пробку или прочистили трубу.

Мокрые волосы прилипли к щекам и к шее за ушами, поэтому Иви автоматическим жестом подхватила с вешалки полотенце и промокнула их. Дрожа, пробежала в комнату, чтобы набросить куртку, валявшуюся на диване, себе на плечи. И только тут заметила, что оставила телевизор включенным.

«…Как только молодые косатки набираются достаточно сил, чтобы сопротивляться прибою, они начинают учиться охоте. Сперва тренируются на водорослях. Но хотя водоросли качаются с волнами, они не могут уплыть, спасаясь от нападения, поэтому вскоре молодняк переключается на живую добычу. – Рассказчик с поставленным голосом сделал паузу для пущего эффекта. – Такой, например, как эта морская корова, устроившаяся на пляже слишком близко к воде. Косатки стаей подходят к берегу и ждут – словно серферы, ловящие волну. С волной они выбрасываются на пляж, стараясь схватить морскую корову и утащить за собой…»

Им удалось ее ухватить. Но пока еще не убить.

Морская корова поплыла в открытый океан, и стая молодняка окружила ее, преследуя.

«Узнай свою добычу. – Иви как будто услышала шепот косатки. – Изведай течения и глубины. Выиграй время. Не дай себя отвлечь».

Ей захотелось остановить море, не дать ему излиться в ее комнату, но она не смогла отыскать пульт от телевизора под грудой одежды на диване. По крайней мере, ей удалось выловить мобильный из щели между подушкой и подлокотником.

«…Косатки – это жестокие и умные хищники, охотящиеся стаей. Они убивают даже своих, если те представляют угрозу для их семьи». Море пульсировало у нее внутри, вместе с кровью. «Но даже самые безжалостные убийцы могут испытывать скорбь. Недавно на острове Ванкувер в Канаде люди стали очевидцами того, как самка косатки по кличке Талекуа, что на языке чероки означает “достаточно двух”, несколько дней носила на спине тело своего мертвого детеныша…»

Иви поежилась и потерла нос. Телефон завибрировал. Из глубин экрана всплыло лицо Ховарда Хсу. Она сбросила звонок и скользнула по ледяному полу на кухню.

На столе валялось с десяток стеклянных бутылок. Гудели фруктовые мошки, привлеченные остатками белой жидкости на дне одной из них, которую она забыла сполоснуть. В миске лежала манту – паровая булочка, – выглядевшая напрочь засохшей. И бог с ней. Иви подняла крышку кастрюли на плите. Внутри было нечто липкое, невнятное. Возможно, остатки мисо-супа – теперь уже не поймешь. Иви взяла ложку, поднесла к носу. Вакамэ[2], бесцветные и плесневелые. Она помедлила секунду, прежде чем понюхать их.

В холодильнике было пусто, в доме никакой еды. Иви оглядела мусор, валявшийся в гостиной. Может, попросить Твига зайти и помочь с уборкой? А какой сегодня день? Четверг или пятница? Она не была уверена. Телефон снова завибрировал одной непрерывной трелью. Вспомни черта… На этот раз она ответила на звонок.

– Привет, ты просила позвонить, если будет работа, – зашептал Твиг ей в ухо. – Есть кое-что в Ваньлуне, через реку от тебя. Квартира, тридцать пиньиней[3], на третьем этаже в старом жилом доме. Тело уже увезли. Адрес…

Внезапно его голос прервался. Послышался фоновый шум и заговорил другой мужчина, точнее, не заговорил, а прокричал:

– Я тебя разве не предупреждал, что ей нужен отдых? А? По-твоему, с нее недостаточно, что ли?!

Девушка уже хотела ответить, когда говоривший обрушил свой гнев на нее:

– Привет, Иви! Слушай меня: если попытаешься взять эту работу, если хоть нос высунешь из квартиры, я тебя к чертовой матери уволю! Даже не думай показываться там! Я прикажу Ширли с Твигом запереться от тебя!

Не дожидаясь ответа, он повесил трубку. Как всегда, все за всех решил.

«…Такая скорбь по своему потомству кажется почти человеческой, что крайне нехарактерно для кита-убийцы…»

Талекуа медленно плыла по морю – воплощение горя меж поблескивающих на солнце волн, которые продолжали изливаться в комнату.

Иви не могла больше оставаться здесь – ни на море, ни у себя в гостиной. Она оделась: водолазка под куртку, джинсы под спортивные штаны, шерстяные носки под замшевые ботинки цвета хаки. Схватила ключи с фигуркой кита на брелке и выскочила за дверь.

2

Ноябрьское небо было угнетающе серым. Безжизненное солнце блекло отражалось от жестяных крыш и железного сайдинга. Казалось, всем вокруг некуда податься и нечего делать; люди будто таяли и растворялись день за днем, обреченные на распад и разложение.

Хмурая осень подошла к концу, но зима выглядела не менее безнадежной. Она тоже пассивно выжидала, пока истечет ее время. «Хотя бы дождя нет», – подумала Иви. Это лучшее, на что можно надеяться в Юньхэ, южном пригороде Тайбэя. Пешеходы молча двигались мимо нее. Часа в четыре все станет иначе: родители прикатят на скутерах и будут жать на гудки, продавцы леденцов станут свистеть в свистульки, а дети – кричать и суетиться. Иви не желала быть частью этого.

Она жила на Льюхе-Маркет, среди путаницы улочек и переулков, которые рано или поздно приводили к темному тоннелю крытой пешеходной аллеи, где торговали едой и вообще всем, что только можно покупать и продавать. Если аллея была изломанным хребтом рынка, то улочки и переулки – его уродливыми конечностями. Будучи частями единого целого, они как-то умудрялись существовать отдельно друг от друга.

Железная дверь первого этажа с грохотом захлопнулась за ней. Дверь была такая же старая и обшарпанная, как и весь жилой дом, с проржавевшим замком, который срабатывал, только если хлопнуть изо всей силы. Иви подергала ручку, потом быстро устремилась по тротуару к своему мотоциклу, припаркованному у фонарного столба.

Несмотря на сходство с мультяшным медведем из-за нескольких слоев одежды, ее знобило. Иви сунула руки в карманы куртки и втянула шею в ворот водолазки.

Работа была совсем недалеко от дома. Извилистая улица Дракона, за углом от центрального морга Тайбэя, представлялась идеальным местом для фирмы, наживающейся на смерти. Иви жила через мост оттуда, в паре автобусных остановок, и могла бы добраться на транспорте, без суматохи и толчеи. Но люди, занимающиеся работой вроде той, которая у нее, редко ездили на автобусах. Она подошла к своему старому черному 125-кубовому «Уайлд Вулфу», поправила зеркала, дважды проверила, что до упора застегнула молнию на куртке, и подышала на ладони. Потом открыла багажник и вытащила оттуда шлем и кожаные перчатки, готовясь к самому суровому зимнему испытанию: мосту.

Расстегнувшаяся подбородочная лямка ударила по щеке, и тут же жалящий ветер проник под шлем, кусая за лицо и увлажняя глаза, и под куртку, надувая ее парусом. Минуты тянулись, словно века, но все-таки мост Иви преодолела, после чего прислонила мотоцикл к электрическому столбу рядом с 50-кубовым скутером «Литтл Лэмб», выдвинув подножку. Сняла шлем и оставила его на сиденье. Потом прошла в неприметное здание с облупившимся розовым фасадом.

Стены лифта украшали два плаката, призывавшие звонить в «Следующую остановку».

«Знаете кого-то, кто не может убрать за собой?»

И:

«У квартиры с плохой репутацией не обязательно будет низкая цена».

В остальном они были одинаковые: силуэты двоих людей, целующихся на фоне заката, с адресом и телефоном в самом низу.

Неужели их босс считает, что «Молли-Мейд»[4] рулит? Ужасные рекламы до сих пор бросались ей в глаза и внушали отвращение. Эта пара была их очередным вариантом – и, пожалуй, самым мерзким.

«Следующая остановка» специализировалась на уборке в местах преступлений. «Устраняла последствия драмы, избавляя хозяев от травмы», – как выражался босс. «Мы сделаем так, что ваша квартира будет как новая, так что вы и ваши близкие, живые и мертвые, смогут перевернуть страницу и начать новую главу».

Почему он назвал фирму «Следующая остановка»? Босс объяснял, что название на английском выглядит «международным» и потому привлекает наиболее широкую клиентуру. «Какая разница», – думала Иви. Босс привык быть изворотливым – жизнь заставила.

Первые пять этажей занимал похоронный дом «Истинная доброта» – компания, в которую босс тоже инвестировал, но напрямую в управлении не участвовал. Его главным детищем являлась «Следующая остановка». Она находилась на подземном этаже. Иви нажала кнопку «В1», и меньше чем через пять секунд металлическая кабина выплюнула ее в совсем другое пространство.

Офис походил на пещеру. Открыв стеклянные двери и ступив внутрь, посетитель оказывался перед деревянной консолью с позолоченной курильницей для благовоний. Поднимающийся вверх дымок привлекал внимание к гигантскому свитку «Милость Будды»[5], с золотыми буквами на черном фоне, длиной не меньше трех метров. Мешочки с драгоценными камнями – или цветными кристаллами, – свисали на красных нитях по углам потолка. Слишком напоказ, по мнению Иви.

Справа расположились четыре рабочих стола. Иви швырнула сумку на свой. На нем практически ничего не было: ни растений в горшках, ни записок, ни книг, ни бумаг, ни ручек. Только ярко-голубая чашка с нарисованной на ней морской черепахой, которая показывала миру средний палец и говорила: «Лучше не трогай!»

Помимо свитка, стены покрывал пестрый ковер из рисунков, фотографий и газетных вырезок, поэтому, несмотря на размеры, офис казался захламленным. Медная чаша и зеркало багуа стояли строго по фэншуй. Возможно, босс в свободное время общался исключительно со стариками, а может, успел в юности покуролесить, потому что с годами становился все более суеверным. Даже нанимал духовного наставника, чтобы под Новый год провести обряд экзорцизма[6]. С другой стороны, возможно, он относился к тем людям, которые боятся упасть, достигнув определенных высот. Иви возмущали многие правила и требования, но с суевериями смириться было сложнее всего.

– Что ты тут делаешь?

Она вошла в кухню, открыла холодильник, отвернула крышку с пакета молока и присосалась к нему, как зверь, измученный жаждой. Твиг поежился, глядя на нее.

– Насчет молока… – Он уставился на пустую картонку, которую она бросила в раковину, словно ожидал, что Иви пустит побеги или покроется мхом.

Она облизнула губы, вытерла рот и еще раз оглядела содержимое холодильника. Ничего, что можно сразу сжевать, только почти пустая банка соуса для лапши «Вей Ли», банка красной пасты мисо, срок годности которой истек несколько лет назад, корытце арахисового масла, где осталось ровно на один сэндвич, и бутылка «Цзинмэнь Каолян», вина из сорго[7] крепостью 38°.

– Босса нет, так ведь? – Иви разрывалась между красной мисо и арахисовым маслом. Не была уверена, что чего-то одного хватит.

– Он наверху, с Полом. Разбираются со счетами за прошлый месяц. – Оторвавшись от раздумий над картонкой из-под молока, Твиг понизил голос и непроизвольно сгорбился, отчего в его фигуре появилась обреченность. – Босс как будто взрывчатки на завтрак поел. С ним страшно находиться рядом.

Сдавшись, Иви закрыла холодильник и продолжила поиски в шкафчиках. Твиг еще что-то пробормотал – вероятно, насчет босса или своей девушки, – но она не расслышала, да и, честно говоря, не очень-то хотела. Ей попались полдюжины «Твинкис» в индивидуальных упаковках. Девушка коротко вздохнула, разорвала полиэтилен и проглотила первый.

Эти «золотистые мягкие кексы с кремовой начинкой» всегда казались ей отвратительными: бисквит безвкусный, а начинка – сплошной сахарин. Иви называла их «бездушной едой». И вот теперь стояла, заталкивая в рот один кекс за другим.

Босс припрятал кексы в микроволновку, чтобы съесть с послеобеденным чаем. Пока Твиг думал, как отреагировать, Иви проглотила второй и потянулась за третьим. Твиг решил ничего не говорить.

«Все равно уже поздно, – подумал он, состроив гримасу. – Сколько бы она ни съела, без скандала не обойдется».

– Клиент уже там? – спросила Иви с полным ртом жира и вкусовых добавок.

– Нет еще. Мы получили ключи у консьержа. Воняло так, что он решил не дожидаться приезда родителей покойного. Они еще в пути из Чанхуа.

– Расскажи вкратце.

– По данным полицейского отчета, мужчина, около двадцати лет, перерезал себе вены в старой квартире площадью двадцать пиньиней. Он пролежал в луже крови несколько дней, прежде чем его нашли. – Твиг взял с сушилки кружку и наполнил теплой водой. – Тело увезли сегодня утром. Босс ездил посмотреть. Сказал, работенка предстоит непростая.

Иви облизала губы, повинуясь рефлексу, потому что вкусов давно не чувствовала. Твиг протянул ей кружку. Иви отпила глоток. По крайней мере, она по-прежнему ощущала, что вода мокрая.

– Отправь мне адрес. – Девушка отставила кружку, бросила последнюю обертку от «Твинкис» на стол и пошла к дверям.

– Ты уверена? – Твиг быстренько убрал мусор и догнал ее. – Ты работала несколько недель. Если не возьмешь паузу…

– Сколько у меня времени?

Твиг поморщился.

– Ширли ехать еще полчаса. Я пока смешаю растворы. Еще тридцать минут на то, чтобы мы все загрузили и доехали до места. Так что у тебя примерно час.

– Вы везите инвентарь, а я подожду там. – Иви прошла в кладовую, чтобы собрать все необходимое: защитный костюм, маску, бахилы, побольше перчаток и поясную сумку, а потом подступила к коллеге и протянула руку.

Твиг поглядел на нее и помедлил секунду, прежде чем сдаться. Достал связку ключей, и та со звоном легла Иви в ладонь. Она прицепила ключи к кольцу у себя на поясе и вышла, не оглядываясь.

3

Когда мозг ускоряется, телу приходится замедляться, так что я впадаю в полузабытье, чтобы у разума хватило энергии для функционирования. Вот, например, сейчас я прячусь между электрическим столбом и трансформаторной будкой. У меня не шевелится ни единый мускул, зато мозг работает на полную.

Каждый раз, когда я ее вижу, происходит одно и то же. Вот она слезает с мотоцикла, снимает шлем, трясет головой. Пальцами расчесывает волосы и собирает их в узел. Пожимает плечами, трет ладонь о ладонь, ее взгляд скользит между мобильным телефоном и почтовым ящиком. Она проверяет адрес, а потом отступает на несколько шагов, чтобы присмотреться получше – на этот раз к террасе с белыми перилами.

Выражение лица у нее мрачное. Широкая куртка скрывает фигуру, но по запавшим щекам ясно, насколько она похудела. Убирает мобильный, возвращается к мотоциклу, поднимает ящик с инструментами так, будто там перья, и отцепляет ключи от кольца на поясе.

Я зачарованно смотрю на нее. Продолжаю смотреть, даже когда она исчезает, – пока не развеется ее запах.

Расставаться с ней невыносимо.

4

Двери лифта, звякнув, распахнулись. Прежде чем Иви успела проверить таблички с номерами, ее взгляду предстала железная дверь, прислоненная к стене. Умей она говорить, пожаловалась бы на то, как пострадало ее достоинство, когда дверь бесцеремонно сорвали с петель. Следом со стены упал газовый счетчик, и на его месте осталось розовое пятно. На подставке возле двери расположились две пары грубых ботинок и пара шлепанцев, а еще резиновые перчатки, бахилы и свернутый в трубку резиновый мешок для трупов.

Иви поставила ящик с инструментами на пол и начала готовиться.

«Повезло, – думала она, – никаких соседей, снующих по коридору».

На предыдущей неделе «Следующая остановка» выехала полным составом на срочную уборку. У них было три дня, чтобы устранить последствия пожара в лавке традиционной медицины на углу оживленной улицы. Они привлекали массу внимания. Толпа зевак с каждым днем росла.

На третий день женщина лет пятидесяти попыталась пройти внутрь, чтобы посмотреть на процесс работы. В одной руке она держала коробку для завтраков, а в другой – связку ключей. Когда Твиг вежливо попросил ее удалиться, она постаралась завязать беседу. А когда начала говорить, заткнуть ей рот было уже невозможно.

– …Ой, да я знаю владельцев, продавала тофу-пудинг перед их лавкой лет, наверное, двадцать и никогда не поднимала цену, так и беру тридцать пять долларов[8] за миску, каждый раз заглядывала к ним, когда проходила мимо, ну, знаете, выпить чаю и поболтать. А кто заказал у вас уборку, если не секрет? Сколько это стоит?

«Не твое чертово дело».

Иви сдернула маску и перчатки, присела на кромку тротуара, чтобы передохнуть, и одним глотком наполовину опустошила бутылку минеральной воды. Несколько капель сорвались с ее нижней губы на «костюм зайчика». Белые одноразовые комбинезоны защищали от опасных веществ, бактерий и микробов, но в них было до ужаса жарко. Практически все коллеги Иви страдали от расстройства температурной чувствительности – плохо различали, тепло им или холодно – и от разнообразных кожных заболеваний. У нее самой постоянно выступала на шее сыпь, к которой периодически добавлялись еще и царапины, похожие на багровые меридианы.

Твиг никак не мог избавиться от оба-сан[9].

– …Я слышала, Ай Фей до сих пор в коме. Вы, наверное, его не знаете, а я – да. Мы давным-давно знакомы. Собиралась навестить его, но потом подумала, что это может быть плохо для бизнеса – ну, знаете, принесет неудачу или что-то в этом роде… Вы зажигали благовония в его честь? Храм Фу-ан сразу за углом, знаете его? Были там? Могу вас проводить, я знаю настоятеля, тоже с малых лет. Вместе учились в начальной школе. Наверное, не стоит вам это говорить, но с их сыном всегда были проблемы, и учился он кое-как, знаете, бывают такие люди… Ему уже двадцать, а он ни дня в своей жизни не работал, даже в лавке не помогал. Зато все время жаловался! Вы бы только слышали, какие между ними случались скандалы. – Она подалась вперед, словно подчеркивая, что это только между ними, но ее визгливый голос делал все попытки придать разговору интимность смехотворными. – Я вот думаю, уж не он ли все это подстроил. С него станется, знаете ли. Такого уж сына они вырастили…

Иви сплюнула на горячий асфальт, заставив сплетницу наконец заткнуться. Потом поднялась на ноги. Она уже собиралась перейти в атаку, когда босс высунулся на улицу. Он стянул с лица маску и улыбнулся.

– Спасибо, что так беспокоитесь – прямо как старшая сестра… Прошу, дайте нам завершить нашу работу. Как только закончим, я вам обо всем подробно отчитаюсь.

Уловка сработала. Чун Кайи умел деликатно избавиться от человека и неоднократно повторял, что нужно проявлять смекалку, но у Иви это не получалось. «Это не по мне», – объясняла она. Ну или просто пожимала плечами.

«Отговорки! – сказал босс как-то. – Когда у тебя есть причины что-то сделать, ты ведешь себя по-другому». Возможно, так оно и было…

Иви сняла верхнюю одежду и сунула в полиэтиленовый мешок. Потом нацепила защитный костюм и бахилы. Надела две пары нитриловых перчаток и прицепила поясную сумку. Вытащила маску, осмотрела и медленно натянула на голову. Толкнула вторую, внутреннюю дверь, которую тоже взломали, сложила ладони лодочкой, поклонилась и медленно вошла.

…Внутри царил хаос.

Потолочный вентилятор продолжал вращаться, поскрипывая с каждым оборотом, но свисал на голом проводе. В трещинах потолка виднелись и другие: красные, желтые и синие.

В квартире горел свет и работал телевизор. Он показывал дневное политическое ток-шоу, но звук был приглушен, и Иви не могла разобрать, о чем болтают говорящие головы. Казалось, это просто фоновый шум. По экрану пробежал и скрылся жирный таракан. В гостиной особого беспорядка не наблюдалось, разве что на полу лежало несколько пустых бумажных коробочек от еды и жестяных банок из-под напитков, кишевших мухами. Иви всегда поражало, как органическая жизнь захватывает пространство квартиры после смерти хозяина. Она не просто продолжается, а расцветает пышным цветом.

Из спальни через гостиную к дверям вела кровавая дорожка. Крупные отпечатки форменных ботинок шли в обоих направлениях – наверное, их оставили полицейские, увозившие труп. Иви осмотрела липкое пятно, облюбованное личинками и тараканами. Они пировали – с оттопыренными усиками и ощеренными мандибулами[10].

На журнальном столике лежало несколько конвертов и рекламных листовок: новогоднее предложение из гипермаркета, счет по кредитке и штраф за превышение скорости.

Иви оглядела одежду, брошенную небрежной кучкой на подлокотнике дивана. Таракан махнул ей своими антеннами и спешно укрылся в расселине между диванных подушек. Кто-то не стал заморачиваться и разбирать грязные вещи перед стиркой; Иви сделала это за него.

Парень работал санитаром. Иви взяла верх от хирургического костюма, стряхнула на пол тараканьи крылышки и мелкий мусор, прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Вообразила себе запах. Гнилостный, кислый, рыбный. Острый, всепроникающий, насыщенный. Он должен был ударить ей в нос даже через маску. Обычный человек от него бросился бы к двери, как она сама три года назад, когда от такого же запаха у нее щипало в глазах. Раньше от него кружилась голова и тошнота подкатывала к горлу.

Если вы бывали в подобных местах, то знаете – зрелище еще ладно, но запах! Он превращает комнату в чистилище, обонятельную камеру пыток, в которую вы вступаете по собственной воле. Иви дорого заплатила за это. В самом начале она блевала – каждый раз. Остаток дня проводила с привкусом желчи во рту и запахом желудочной кислоты в ноздрях. Вместо того чтобы сразу ехать домой, возвращалась в офис и принимала душ. Промывала нос, вычищала ногти проволочной щеткой. Наконец обнюхивала себя – с макушки до пяток. Она могла быть вся красная и опухшая от мучительных попыток избавиться от запаха, но обонятельная память продолжала мучить ее. И приходилось повторять весь процесс.

Вытершись досуха, Иви втирала в кожу масло лемонграсса, а в нос совала толстые ватные тампоны с крепким горячим чаем. Ложась в постель, протирала шею спиртовым раствором, а на волосы надевала шапочку для душа. Но даже после этого могла поклясться, что до сих пор ощущает вонь разлагающейся плоти.

– Я занимаюсь этим уже много лет и все равно не могу его терпеть, – говорил босс. – Твой нос чувствительней моего, нет, даже собачьего, поэтому тебе еще хуже, я понимаю.

Он никогда не встречал человека с таким тонким обонянием. Пытался отговорить ее от этой работы, но Иви ничего не хотела слушать. Она выходила на работу, вдыхала запах, блевала, блевала и вдыхала опять. Она не собиралась бросать. Наоборот, постоянно требовала новых заказов. Никто не мог ее переубедить. Босс много раз пытался, и Ховард тоже, и ее друзья, даже научный руководитель.

– Почему именно эта работа – из всех возможных?

Иви училась на последнем курсе в престижном университете, на программе по медиакоммуникациям. Была утонченной красивой девушкой. Научный руководитель хмурил брови, друзья вздыхали, и никто ничего не понимал.

«Бабло!»

Вот каким был честный ответ. Ей надо было скорей заработать денег, чтобы перевезти младшего брата Ханса к себе в Тайбэй.

В то время Иви была готова пожертвовать своим временем, своим телом, своими инстинктами ради крупной суммы. С превеликим удовольствием.

* * *

С этой мыслью Иви пришла в себя. Требовалась более интенсивная стимуляция, и она знала, что вскоре ее получит: легкий запах, тошнотворно сладкий, пробивался из-под двери в спальню.

За этой дверью было лекарство. Держа верх от хирургического костюма в левой руке, правой Иви нажала на ручку.

Рой голубых мясных мух взвился в воздух с оглушительным гулом. Следующим мимо потек поток тараканов. Девушка привычно наступила прямо на них. А потом увидела это. Река крови и жира, казалось, текла, хоть и прилипла намертво к полу. Словно красный клей или страшное и чарующее произведение искусства, она простиралась от кровати до двери. Казалось, река пульсирует, как живая. Как густая комковатая масса.

Иви осторожно шагнула в комнату. Что, если она поскользнется и упадет? Или увязнет в ней?

Оказавшись внутри, девушка обратила внимание на багровый контур, обрисовывавший человеческую фигуру на розовом матрасе. На нем копошилась плотная масса личинок, словно пытавшаяся оживить эту бесплотную тень. Зато у тараканов были другие планы. Вокруг дыры в матрасе они образовали своим пометом и отложениями плотное кольцо. В нем лежали их яйца – блестящие черные цилиндрики – в строгом геометрическом порядке.

Не обращая внимания на тараканов-разведчиков, которые уже обшаривали усиками ее ботинки, Иви изучала комнату. Ноздри ее дрожали, непроизвольно и неукротимо. Она унюхала подгнившие морепродукты, пасту из ферментированных бобов и дохлую крысу. От этой отвратительной вони обычный человек подавился бы и выбежал вон. Часть ее мечтала подчиниться инстинкту и сбежать. Но другая часть только возбуждалась. Ликовала.

Запах обрел форму. Перед ней встал образ парня, каким он был при жизни.

Если не считать трех комплектов хирургической формы, его гардероб изобилием не отличался. Голубые джинсы, рубашка в клетку, однотонная футболка, куртка, бежевые хлопковые трусы-боксеры. На дне шкафа обнаружились ярко-желтый шелковый шарф и пара кожаных перчаток. Перчатки были чистые, очень мягкие на ощупь, не новые, но в отличном состоянии. Внутренний и внешний мир погибшего не совпадали между собой. Был в его вселенной какой-то уголок, который он таил от самого себя. Он стремился к приключениям, хотел быть любимым и любить в ответ, но многого побаивался и терялся в сложных ситуациях.

Он купил в ИКЕА самую дешевую комбинацию письменного стола с книжным шкафом из березовой фанеры. В углу стола поставил растение в горшке, по центру – ноутбук, все еще подключенный к зарядке, и простой пластмассовый ящичек. Там лежали ластики, фломастеры и набор карандашей, а еще два квадратика самоклеящихся листков для записей. Иви откинулась на спинку офисного кресла, повертелась из стороны в сторону. И вспомнила свой первый выезд.

…Ее желудок подкатился к горлу, стоило боссу открыть дверь. Она кинулась в холл, сбежала по лестнице вниз. На улице упала на колени, сорвала с лица маску, привалилась к стене, и из нее хлынули вперемешку слезы, сопли, слюна и полупереваренный сэндвич с тунцом. Она не могла остановить этот поток – особенно слезы. Ей хотелось закричать, вскочить, убежать.

«А как же Ханс? Сделай это ради него, – мысленно приказала она себе. – Тебе нужны деньги, Иви. Все будет хорошо, если ты их заработаешь».

Она еще немного пострадала, пока никто ее не видел, а потом собралась – опять никто не смотрел, – спокойно встала на ноги и вернулась в сердце ада.

Губы и брови скорчились одновременно. Нос и глаза защипало. Она готова была разрыдаться снова.

«Дыши, Иви. Дыши ртом».

Она знала, что стоит дать слабину, и все усилия пойдут прахом. Она снова рассыплется на части. Это было по-настоящему страшно. Как будто она приняла немыслимый удар и все ее силы сосредоточились в колотящемся сердце и пылающем мозгу, пока она едва дышала от ужаса.

«Держись, – молила она себя. – Ты не такая слабая!»

– С тобой всё в порядке? – спросил босс, когда она вернулась.

– Всё отлично, – ответила Иви, пытаясь подавить всхлипы.

…Она снова развернулась в кресле, чтобы оказаться лицом к столу, и увидела фото санитара с друзьями: они праздновали день рождения. Снимок был аккуратно приклеен к стене.

Он улыбался. Он был совсем молодым. Лет восемнадцати с виду, с короткими темными волосами, худой и высокий, гибкий.

К крышке ноутбука под причудливыми углами были прилеплены записки. Он что-то нацарапал на них корявым почерком; местами буквы были смазаны. Иви разобрала: «Встретиться с… Пятница… что я решил, сделать дома…»

А еще: «Из больницы в…»

На соединенном со столом стеллаже стояли преимущественно комиксы, за исключением верхней полки, выделенной для коллекционных фигурок. Иви узнала не всех, но поняла, что это, возможно, самые ценные вещи в квартире. Она перевела взгляд на желтый аспарагус, потрогала его пальцем. Листики осыпались и распались в пыль.

Иви составила мысленную опись. Счета, письма, фигурки, блокноты, поздравительные открытки… Повертела пачку сигарет, постучала ею по столешнице. Умный, застенчивый, со склонностью к рефлексии. Храбрый в душе, но болезненно стеснительный. Не отличался красноречием. Стремился к общению, но держал людей на расстоянии – чтобы сохранить индивидуальность, а не из страха отвержения. Доверял другим не сразу. Но, благодаря природной доброте и щедрости, все-таки имел нескольких друзей.

Она отыскала в выдвижном ящике его бумажник и перебрала документы: студенческий билет, удостоверение интерна, несколько карточек из магазинов в Симендине и в торговом центре Чжонсян, водительские права, где были указаны его имя и дата рождения: «Уэйн Чэн, 8 июня 2002».

…Таракан подкрался к пятнышку крови у нее на лодыжке. Иви стряхнула его, но в следующий момент он уже карабкался по ее руке.

Раньше она работала исключительно ради денег, но теперь ради кое-чего другого. И пора было браться за дело.

Иви наклонилась и через маску понюхала матрас. Ей удалось уловить запах! Гнилостную вонь разлагающегося мяса. Она едва не запела от радости. Дрожь пробежала по спине, спустилась по позвоночнику, распространилась на все тело. Иви застонала. Это был ее наркотик. Путь к наивысшему наслаждению.

Дрожащими руками она запустила таймер. 0 часов, 29 минут, 59 секунд.

У нее полчаса на то, чтобы насладиться в полной мере.

Она потянула с лица маску.

Этот запах был ее лекарством от аносмии – потери обоняния, – каким не располагал ни один врач.

Иви зажмурила глаза и поднесла к лицу хирургический костюм. На нем сохранились запахи скорой помощи, кондиционированного воздуха, соляной кислоты, амниотической[11] жидкости, йода, гипса, отбеливателя, вина, пота… Десятки запахов плюс смягчитель для белья. Путаная смесь. Иви наморщила нос и сосредоточилась, постаралась сфокусироваться на парне.

От частого мытья руки у него стали сухими, и он справлялся с сухостью при помощи вазелина и крема с маслом гардении. Справиться с остальным помогали сигареты «Семь звезд» и сладкий чай с молоком, пятно которого осталось на вороте.

…Иви погружалась глубже, и образ парня становился отчетливее. Вот легкий аромат его волос. Мята, кажется? Сладкий, чуть цветочный запах – роза? Что это – лосьон после бритья или парфюм? Она не была уверена.

Все запахи были заперты в этих стенах. А она, словно губка, впитывала их раскрытыми порами, пока не насытилась до предела – пока каждая клеточка не начала протестовать и одновременно трепетать в экстазе.

«Ах…»

Пространство было живым, и структура ароматов менялась с каждым мгновением.

Иви подняла глаза и увидела комки использованных салфеток в мусорной корзине. На них должны были остаться слезы парня и выделения из его носа.

Слезы давно растаяли в воздухе, но остался их след в пыли, где обитали клещи. Воздух впитал его чувства: не только одиночество, печаль, страх и чувство вины, но также решимость и уверенность. Каждое из них было ясным и четким.

Он напомнил ей младшего брата.

5

Иви не поехала на церемонию в честь первой годовщины смерти Ханса.

Ее родственники были недовольны, особенно бабушка и дед с отцовской стороны, вылившие это недовольство на ее мать. Иви представляла себе, как она принимает на себя их гнев, со склоненной головой и молчаливыми слезами. Мать всегда подчинялась им, беспрекословно. Теперь, когда Ханса не стало, ей не на кого было выплескивать свои истерики. Не осталось аудитории для слезливых спектаклей, где она играла злобную жену или суровую мать. Никого для ее обычного эмоционального шантажа.

Ховард взял несколько дней отгула, чтобы присутствовать там от лица Иви. Он зачитал отрывок из писаний в честь Ханса и вытерпел гневные вспышки матери своей девушки и молчание ее отца, не говоря уже о нападках и слезах бабушки с дедом. Иви тоже поехала на юг, не сказав ему. Старенький вагон пригородного поезда катился к Синьпу, трясясь и вздрагивая на стыках рельсов. Поезд замедлился, поворачивая к берегу, и она пожалела, что не может открыть все окна и позволить морскому воздуху коснуться ее лица.

Что, если в ветре остались их разговоры, запечатленные в запахах? Что, если в нем остались их образы, их воспоминания… прах Ханса, превращенный в пыль?

Поезд остановился, и Иви вышла на перрон. Она стояла на платформе и вспоминала пение цикад, которое приносило с собой лето.

Они с Хансом были детьми моря – росли в четверти часа езды от берега. До пляжа легко можно было добраться на велосипеде. Вырвавшись из дома, где ссорились родители, брат с сестрой уже никуда не торопились. Не залезали в воду, но наслаждались всем остальным, что мог предложить океан. Однако когда приходило лето, на пляже открывался ресторан с живой музыкой, приезжал фургон, торговавший тако, а под зонтиком начинали продавать пиво. Убежище превращалось в бушующий ад. Как-то раз заезжий серфер задел Ханса доской по голове. Иви увидела, каким беззащитным и жалким выглядел ее брат, и поняла, что надо искать другое место. Новые земли, истекающие молоком и медом. Вот как получилось, что она, в свои тринадцать, села с ним на поезд и поехала на эту самую станцию.

Кроме цикад ей запомнились запахи. Морская соль, гниющая древесина, облезающая краска, собачья моча. Самая сладкая, отдающая фруктами, принадлежала лохматому вожаку стаи. Он был мощный, приземистый и столь же злобный как к людям, так и к другим собакам. Он лаял как сумасшедший, был подозрительным и дерзким, гордым и независимым, но, увидев Ханса, немедленно счел его своей второй половиной. Зафыркал носом, начал тереться об него, облизал ему лицо и руки, ласкаясь. Ханс ответил столь же безграничной любовью. Он назвал пса Капитаном. Встречаясь после долгой разлуки, они вели себя как влюбленные: упирались лбом в лоб, носом к носу, – и стояли так долго-долго.

Иви терпеть не могла Капитана, и он отвечал ей такой же неприязнью. Она ненавидела застарелый дух этой станции, не говоря уже о море. Море было похоже на котел с похлебкой, которую постоянно помешивают властители жизни и смерти. Его запах был слишком сложным, и она от него уставала. Не могла сделать ни вздоха.

Но Хансу там нравилось. Нравилось смотреть на море и заходить в прибой. Нравились виды, нравились цвета. Ради него Иви заставляла себя сидеть на краю кипящего котла, пытаясь дышать пахучим бризом, смотреть, как волны подкатываются к Хансу и его приятелю-псу, который оставляет на пене следы лап, похожие на цветы. Брат подбегал к ней с широкой улыбкой:

– Иви!

– Да?

– Там есть киты? – Он указывал в сторону горизонта.

– А ты как думаешь?

– Думаю, есть. – Он был тогда таким маленьким, таким славным, таким задорным… – Китиха с китенком.

– Если ты считаешь, что есть, значит, должны быть.

– А акулы?

– Конечно. – Она хватала хихикающего брата сзади и губами щекотала волосы у него на затылке. – И ты – мой сегодняшний обед.

По пути от станции до берега они проходили мимо пятерых овечек, пасущихся в проволочном загоне. Дальше дорожка вилась между зарослями дикого винограда и кустами гибискуса, через деревянный мостик, мимо пирса. Ханс скользил вниз по стенке, перебирался через гравий, тетраподы и сухие водоросли. Шаг за шагом.

Во время одной такой вылазки, в то лето, когда Хансу исполнилось семь, их как-то застал внезапный ливень. Они спрятались под шатким пластиковым навесом на крыльце хижины с жестяной крышей. Хозяин – с явной страстью к накопительству – свалил вдоль стены груды всякого хлама.

– Мы совсем промокли! – воскликнул Ханс. Нисколько этим не обеспокоенный, он скакал по грязной луже в своих шлепанцах.

Иви неодобрительно глянула на него. Вытерла лицо, нашла в кармане кошелек и осмотрела липкую массу внутри него. Оставалось надеяться, что кассир на станции примет намокшую стодолларовую купюру. Однако дверь за их спинами внезапно открылась. Иви инстинктивно задвинула брата за себя, прямо под дождь, но Ханс тут же запрыгнул назад на крыльцо. Хозяйкой хижины оказалась старушка, заговорившая с ними на хакка[12], с сильным акцентом. Иви почти не понимала слов, но, судя по жестам, старушка приглашала их зайти внутрь. Не самое мудрое решение, однако осмотрительностью Иви не отличалась. В ее стиле было действовать по наитию, повинуясь внезапному импульсу. Опять же, как говорится в пословице, новорожденный теленок тигра не боится. Она взяла брата за руку и вошла. По углам хижины стояли два котелка, куда падали капли, но в остальном внутри было чисто и сухо. А еще тепло и уютно. Старушка оказалась на редкость заботливой: дала им полотенца, налила чаю и выставила на стол сладости, которых Иви ни разу не видела раньше. У нее был длинный нос, а говорила она исключительно ласково. Ее жесты не были ни слишком резкими, ни слишком плавными – в самый раз. Брат с сестрой в шутку прозвали ее Юбаба, как старую колдунью, хозяйку бани, в «Унесенных призраками»[13]. Они заходили к ней всякий раз, как выезжали на море. Ни о чем особом не говорили, просто заглядывали посидеть. Дожидались прихода поезда и убегали.

В последний раз, когда они к ней постучали, была уже осень. Дверь оказалась заперта на замок. Они кричали в окна, но никто не отзывался. Соседка, которой, видимо, надоело слушать этот шум, вышла к ним в тонком плаще и шлепанцах, чтобы сказать, что дочь старушки забрала ее с собой за границу. Хозяйка уехала, и хижина опустела.

Какое-то время Ханс грустил. Иви его понимала. Ему нравилась хижина. То, как тепло и уютно внутри, а прежде всего – сама Юбаба.

Иви же с ранних лет привыкла защищаться, держать дистанцию и с людьми, и с вещами. Пожалуй, если б у нее спросили, что нравится ей больше всего, она назвала бы бег. Ветер, бьющий в щеки и лоб, развевающий волосы. Пот, текущий по спине, и это удивительное чувство, что она одна против всего мира. Возможно, ей нравилось бегать, потому что нравилось побеждать и потому что после победы она могла полюбоваться на проигравших – как они злятся. В беге было все, что делало ее счастливой.

Хансу нравилось море и нравилось улыбаться. В отличие от ее улыбки, широкой и дерзкой, он улыбался лишь уголками рта, и это было похоже на теплый солнечный лучик среди зимы. Он был застенчивый и милый, как коала.

– Коала-коала, слышишь меня? – Иви ерошила ему волосы.

– Я не коала, я кит! – кричал Ханс в ответ, сердясь на сестру.

– Тогда идем, маленький кит! – хохотала она.

Ханс был открытым, невинным и прекрасным. Он любил китов и вообще животных, даже шумных воробьев. Ему нравились даже капризные дети, а что может быть ужаснее? Он собирал коллекцию фильмов, которые стояли на полке у него в комнате. Расклеивал постеры по стенам. Иви пробиралась к нему перед тем, как лечь спать, игнорируя его возмущенные возгласы:

– Эй! Ты что, снова забыла принять душ?

Иви терлась головой о его подушку и одеяло.

– Почему ты их не поменяешь? – Она лежала на спине, задрав ноги и щупая пальцами скотч, которым были приклеены постеры. – У тебя под кроватью еще сотни, свернутые в трубки, а эти уже выгорели на солнце.

Ханс садился, клал ее стопы себе на колени и легонько массировал.

– Не знаю. Почему-то не хочется с ними расставаться, – говорил он с оттенком ностальгии.

Иви улыбалась его неожиданной сентиментальности. Тогда она не понимала этого чувства. Гораздо позже, пройдя однажды мимо постера с фильмом на автобусной остановке, Иви внезапно ощутила что-то в этом роде: когда начинаешь скучать еще до расставания.

Хансу нравилось готовить, нравились и западная, и китайская кухни. Он надевал фартук и аккуратно завязывал за спиной бант. Предпочитал козье молоко коровьему. Говорил, что оно слаще.

– Когда я ходил в садик, мама каждый день приносила мне завтрак. И бутылку козьего молока. Бутылка была такая холодная! – улыбаясь, вспоминал он. – Мне нравилось держать ее в руках.

Иви казалось, что у козьего молока странный вкус, но каждый день после школы она покупала брату бутылку в лавочке по дороге. Когда-то это делала мать, теперь Иви заменила ее. Одна полка в холодильнике у них дома всегда была заставлена стеклянными бутылками. Когда достаешь такую, она быстро запотевает.

– Как получается, что тебе все на свете интересно? – спрашивала она Ханса. – Есть что-нибудь, что тебе не нравится?

– Не-а, – отвечал он не задумываясь. – Всё вокруг хорошо.

– Чудак, – она строила гримасу.

– Но есть кое-что, что я хотел бы изменить, если б мог. – Он наклонялся к ней. – Я бы хотел иметь твой нос.

– Тут я ничего не могу поделать. – Иви пожимала плечами и качала головой, втайне довольная.

Ее обостренное обоняние различало самые слабые, еле заметные, даже намеренно скрытые запахи. Море казалось ей похлебкой, пляж – сковородкой-вок, но она знала все, чего коснулся бриз. Улавливала запахи усталой кассирши за стеклянной перегородкой, с розовой заколкой в золотом ободке, которые та пыталась скрыть за духами: саке, которое она пила прошлым вечером, и табак на кончиках пальцев и в складках формы. И еще какой-то дым, который не получалось распознать.

В отрыжке продавца из магазинчика на углу Иви различала холодную лапшу с чесноком и мисо-суп, съеденные на обед, кислое тайваньское пиво, еще не переварившееся, выпитое час назад. Он обильно потел и маскировал это, брызгая дешевым одеколоном на шею и запястья.

Запахи ничего не скрывали – истории обретали форму, достигая ее носа.

Хансу нравилось взять сестру за руку и указать на какого-нибудь прохожего, вроде парня с насморочным носом или женщину, несущую проростки бобов в полиэтиленовом пакете с красно-белыми полосками.

– Эй, как насчет него? А насчет нее? – Он весь превращался в слух.

Только Иви знала, что острое обоняние – ее проклятие. Оно изматывало ее умственно и физически, будило отвращение ко многим вещам. С начальной школы и до самого выпуска Иви жаловалась на запахи еды в пакетах, которые одноклассники приносили с собой, на мальчишек, которые забывали вымыть голову, на девочек, у которых начинались месячные. Одно за другим, одно за другим…

Конечно, эти жалобы были искренними, но вместе с этим выдавали ее тщеславие.

Зрение отступало на второй план, когда обоняние бралось за дело. И тем не менее…

Когда на годовщину смерти брата она опять ступила на ту платформу, услышала свист ветра и увидела облачка песка, несущиеся с пляжа, то поняла, что не чувствует никаких запахов. Обоняние отказалось ей служить.

6

Первым это заметил Ховард.

Спустя несколько месяцев после смерти Ханса он увидел, как Иви пьет скисший в холодильнике молочный чай. За ним последовала переполненная мусорная корзина с протухшими отходами, на которую она никак не среагировала. Он подумал, что у нее депрессия, но счел это странным. Поэтому покопался в интернете, нашел статью на медицинском сайте и заставил пройти Иви домашний тест. Шоколад, кофе, шарики от моли… Его подозрения подтвердились.

Отоларинголог, невролог, стоматолог, ревматолог, гастроэнтеролог. Разные обследования, даже, по его настоянию, МРТ. Однако результаты ничего не показывали, врачи не могли сказать, что с ней не так. Иви было все равно, но Ховард никак не успокаивался. Оглядываясь назад, Иви понимала, что его настойчивость произвела на нее впечатление. Самих обследований она не помнила – только встревоженное выражение его лица.

После четырех месяцев визитов в лучшие государственные и частные клиники на Тайване в отделении психиатрии ей поставили наконец диагноз: «Синдром расстройства настроения, вкусовой и обонятельной чувствительности, спровоцированный ПТСР». Название, хотя и длинное, казалось не особенно научным. Иви слышала про ПТСР, но не очень в него верила. Смерть питомца, исключение из учебной группы, нагоняй от учителя за то, что отказываешься переодеться в купальник перед уроком физкультуры в бассейне, автомобильная авария, в которой пострадал кто-то близкий… Что считается достаточной травмой, чтобы спровоцировать ПТСР?

Психолог посоветовала относиться к себе помягче. Но что это означало? И зачем?

– Вы слишком себя загоняете, – говорила она заботливо. – Всем нам порой нужна передышка.

– Всем? – Это звучало так, будто все люди испытывают одно и то же, те же неудовлетворенность и разочарования. Как будто, когда ты плачешь, весь мир плачет с тобой. Иви знала, что это полная чушь. Мир не перестанет вращаться, если кто-то умрет. Только твой, отдельный мир. Когда падаешь на колени от боли, когда оказываешься в полном одиночестве, понимаешь, что твое страдание – только твое.

– Плачьте, если хотите, – продолжала психолог. – Это нормально.

Но Иви не пролила ни слезинки. Как будто забыла, как вообще это делается, откуда берутся слезы. На сердце у нее была пустота. Психолог говорила, что люди могут репетировать боль утраты, готовясь к худшему. Могут представлять себе, как примут ее, чтобы подготовиться к тому дню, когда она случится. Это что-то вроде прививки. Они могут даже заранее учиться скорбеть. Осознавать значение потери до того, как ее испытают. Привыкать жить в темноте, чтобы, когда она опустится, не слишком бояться.

Но что, если потеря навалилась так стремительно, что не было времени подготовиться? Что, если у тебя куча вопросов и ты не знаешь, с чего начать? Если никто не может дать тебе ответа?

Никто не объяснит, как продолжать жить, когда смысл твоей жизни умер.

…В день годовщины смерти Ханса Иви так и не сошла с платформы. Просто стояла там, за линией из желтых кружков, и смотрела на гравий, перемешанный с битым кирпичом, между рельсами. Капитан не появился.

В поезде по дороге в Тайбэй она приняла решение съехать из квартиры, которую снимала вместе с Ховардом. Заранее подыскала вариант подешевле. В том же районе, на Льюхе-Маркет в Юньхэ, над такой же забегаловкой с лапшой. Собственно, в том же здании. Это был незаконно переоборудованный пентхаус, который только что освободился. Жестяная крыша, железный сайдинг. Логово холостячки.

Ховард просил ее остаться. Почти умолял. Но Иви ничего не отвечала – словно стена, выкрашенная серым, равнодушная и холодная, с неразборчивыми надписями и плесенью, прорастающей из щелей.

– Почему? – продолжал спрашивать Ховард. И дело было не в том, что он не понимал, – просто не мог отпустить ее. И не хотел. – Где ты была сегодня? Что произошло? Ты злишься на меня за то, что я поехал на поминальную церемонию по Хансу? Я слишком на тебя давил?.. Я не хочу расставаться с тобой. Иви, я думал, мы решили пройти через это вместе. Скажи что-нибудь, Иви! Пожалуйста. Я могу спать на диване, если ты хочешь. – В каждой фразе сквозило самоуничижение, каждая несла в себе мольбу. – Иви, не делай этого…

«Почему?»

Она спрашивала себя бессчетное множество раз, но у нее не было ответа. Скорее, причин было много – потребность в пространстве, чтобы дышать, желание убежать – точнее, изгнать себя в ссылку. Все они казались вполне убедительными.

Иви знала, что похожа на марионетку с оборванными веревочками, но не хотела приходить в себя, не хотела становиться прежней. Она мечтала, чтобы тьма поглотила ее, мечтала лечь на океанское дно, заснуть и никогда не проснуться. А может, не хотела, чтобы Ховард спасал ее – из боязни, что однажды он не выдержит и все равно ее бросит. Второй раз она такого не переживет. Она должна его опередить.

– Я хочу привыкнуть жить одна.

Ховард просил, плакал. Но Иви стояла на своем.

* * *

Они вместе учились в школе. Он был воспитанным и прилежным, она – резкой и угловатой. Он был стройным и привлекательным, она – худой и мрачной. Его улыбка была глуповатой, ее – похожей на солнце. Он ходил на те же занятия, чтобы быть ближе к ней, записывался на те же дополнительные, что и она, оставался на вечерние классы, потому что она так делала, и подрался со старшеклассником, который влюбился в нее.

Он решил признаться в любви в жаркий летний день после выпускных экзаменов. Мороженое в рожке, которое она держала в руках, начало таять уже на второй секунде; даже ветерок с моря казался липким. Сердце у него колотилось, голова шла кругом.

Она сказала, что хочет уехать на север, в Тайбэй, учиться и зарабатывать деньги, чтобы забрать брата к себе. Она смотрела на море, и в лице ее была решимость: «Я вижу все это в последний раз. Ни дня больше не хочу провести в этой дыре».

– Куда угодно. Как ты захочешь. Главное, чтобы с тобой вместе. – Ховард опустился на колени.

Он проигрывал этот момент в воображении сотни, тысячи раз. Репетировал разные варианты Великого Признания с куклой, начиная с обычного «ты мне нравишься, очень» до киношного «ты – вся моя жизнь». Репетировал. Поэтому не ожидал, какие сильные чувства нахлынут, когда он взаправду это скажет, и какой вместе с ними придет стыд. Он покраснел до того, что на его щеках можно было жарить яичницу, а когда закончил, не осмеливался поднять на нее глаза. Так и пялился вниз, на песок. Он тяжело дышал, но Иви не издала не звука. Наконец Ховард взял себя в руки и глянул на нее.

Смотря прямо перед собой, она высунула язык и лизнула мороженое.

Его лицо упало, губы сами собой надулись. Однако он постарался не выдать своего разочарования, боясь оттолкнуть ее. Пытался придумать, что сказать, чтобы заполнить неловкую паузу, вызванную признанием, когда Иви сказала:

– Эй!

А потом тоже опустилась на колени и поцеловала его. Долгим сладким поцелуем, когда она заодно слизывала мороженое из уголков его рта.

Вдвоем они поступили в университет в Тайбэе: она на факультет медиа, он – на юридический. Сняли квартиру в Юньхэ и провели там семь лет.

Иви поцеловала его только для того, чтобы потом оставить. Она всегда опережала его на шаг. Ему было за ней не угнаться.

* * *

Иви начала собирать вещи, как только вернулась из Синьпу, и на третий день выехала из квартиры. Ховард сидел на полу перед пустым шкафом и плакал, а она обхватила руками колени в своем новом жилище наверху, уставившись на кучу картонных коробок.

Босс позвонил на следующий день. Иви забыла, почему взяла трубку, – может, ей надо было за что-то держаться, например за телефон. У нее появилась причина прожить еще секунду.

Звонил он вот почему: чтобы она открыла наконец чертову дверь. Приказ не очень-то запечатлелся у нее в мозгу, когда он повесил трубку. Телефон продолжал звонить, босс продолжал стучать – все сильнее и сильнее.

Иви потащилась к двери. А в следующий момент ее почему-то сбили с ног. Андре и Твиг поволокли ее на улицу. Босс, кажется, ругался – она не была уверена. Андре наморщил нос, когда подхватил ее под локти, но она не поняла, в чем дело. Иви не сопротивлялась. Она всегда была бойцом, но теперь полностью сдалась. Она воевала со всем миром – и, похоже, проиграла.

7

Трое мужчин затолкали Иви в седан.

В доме, где им предстояла уборка, не было лифта, а ступеньки оказались крутыми. Твиг, державший ее за ноги, наблюдал за тем, как Андре наполовину толкает, наполовину волочет девушку на пятый этаж. Вышло посложней, чем карабкаться по лестнице в небо.

Твиг сомневался, что это лучший способ исцелить или привести в чувство. Но босс стоял на своем: вернуть Иви на работу – единственный способ поставить ее на ноги. Переодеваясь перед ржавой металлической дверью в квартиру, Твиг наконец нарушил молчание.

– Может, дадим ей больше времени? Кажется, она еще не готова… Надо бы нам притормозить.

Он смотрел на Иви, сидевшую на ступеньке, и понимал, что больше оправдывается, чем наступает. Но Твиг не привык высказывать свое мнение, тем более идущее вразрез с мнением босса. Для него это было немыслимо. Андре отвлекся от переодевания и изумленно поглядел на коллегу.

Твиг всегда был просто хорошим парнем, державшим свои соображения при себе. Он делал, как ему говорили. Другие люди командовали им с самого детства. Он и сам это понимал, но не знал, как противостоять давлению, потому что в целом был неконфликтным. Просто смирялся и подчинялся приказам.

…Впервые Твиг увидел Иви на собрании по профориентации для старшекурсников, в ветреный осенний день. Потом они еще несколько раз виделись на похожих мероприятиях, но лишь обменивались случайными шутками. Твигу она казалась умной, острой на язык, перспективной студенткой, которая участвует в жизни факультета, но бо́льшую часть свободного времени тратит на подработки. Это было все, что он про нее знал.

Первый курс выдался неудачным. Ему заехали локтем в глаз на физкультуре, и осколки стекла от очков попали в веки и брови. Твиг долго лечился в разных клиниках, лежал в больнице. Но в группе, с которой он вместе писал курсовую, никто над ним не сжалился – его нагрузили еще и финальным отчетом. Он выкроил время, чтобы пойти на новогодний праздник – как на Таймс-сквер, только в пригороде Тайбэя – со своей девушкой, которая воспользовалась этой возможностью, чтобы порвать с ним прямо под украшенной елкой. На следующий день Твиг получил эсэмэску, где его уведомляли, что ресторан, в котором он работал посудомойщиком, закрывается. Неудачник, одиночка, безработный, почти слепой… Все это навалилось практически одновременно.

На вечеринке по случаю Дня зимнего солнцестояния, с хот-потом[14] и вонтонами[15] с кисло-сладкой начинкой, один из старшекурсников подшутил на Твигом насчет его неудач.

– Тебе и четырех глаз было маловато, – примерно так он сказал.

Шутка прозвучала пренебрежительно и недобро. Твиг придумал несколько ответов, но не смог произнести ни одного. Пытался улыбнуться, но уголки рта не хотели шевелиться, и, промучившись несколько минут, он встал и под шумок выскользнул на улицу.

Сидя на крыльце, он не смог даже смять в руке банку из-под колы.

Внезапно на коленях у него оказалась другая банка – ароматизированного тайваньского пива. Твиг в изумлении поглядел, как Иви садится рядом с ним, открывает другую, которую принесла для себя, и отпивает глоток.

– Вкус странный. Гадость. – Девушка высунула язык, нахмурилась и проверила на банке список ингредиентов, после чего развернулась и поглядела ему в лицо. – Что, ты больше не пьешь?

Покраснев, Твиг поторопился открыть банку, но ключ не поддавался.

– Тебе не обязательно делать то, что тебе говорят, мистер, – усмехнулась Иви. – Пей, если хочешь, а если нет, просто выкинь банку или верни ее мне.

Твиг повесил голову и ничего не ответил.

– Я их отчитала, этих идиотов. – Она махнула головой в сторону двери. – Но ты и сам идиот. Я все ждала, когда ты им ответишь. Пора бы тебе научиться стоять за себя.

– Я… Я не люблю ссориться, – пробормотал он. Очень тихо.

– Я тоже. – Иви кивнула. – Но у тебя есть выбор. Разве тебе нравится, когда Чэнь Кванвей говорит про тебя гадости перед всеми?

Он покорно потряс головой, очень медленно.

– Кому вообще нравится ссориться? Но ты можешь выбирать: сказать, что тебе не нравится, если тебе не нравится, сказать, что не всё о’кей, если не всё о’кей, и поучиться не пасовать, когда надо постоять за себя. Если ничего не говорить, другие так и будут потешаться над тобой весь остаток жизни.

Они оба замолчали. Красный как рак, Твиг совсем растерялся. Или застеснялся?

– Я просто… Я боюсь, что они… – Он запнулся, но Иви, кажется, его поняла и кивнула.

– Я тебя понимаю. В детстве я тоже боялась, что не буду никому нравиться. – Она сделала еще пару глотков. – Но примерно половина моих знакомых видели меня раздраженной, и, возможно, я не их любимый персонаж, однако со мной по-прежнему всё в порядке. Так что просто нужна практика. Окажи себе услугу и в следующий раз дай отпор.

Он судорожно сглотнул.

– Не пойми меня неправильно, я тебя не подстрекаю. Тебе не обязательно бросаться на людей, как Хо Юлянь. – Она подчеркнула это имя и состроила дурацкую гримасу, так что он наконец улыбнулся. – Тебе не надо цепляться за каждую мелочь, но научиться говорить: «Эй, полегче!»

Твиг посмотрел на пиво. Иви уже допила свое и теперь смяла банку в руках.

– Если честно, иногда даже приятно не нравиться кому-то. У меня, по крайней мере, именно так.

– Угу.

– Ладно, я не уверена, захочешь ли ты вернуться, но они только что загрузили в хот-пот стебли хризантем, и я не собираюсь это пропускать. – Она потянулась и приготовилась встать.

Внезапно Твиг сделал глубокий вдох, дернул за ключ и отхлебнул золотистую жидкость, так что та полилась у него по подбородку.

Иви засмеялась.

– И с этим придется попрактиковаться. Начни высказывать свое мнение. Кто-нибудь да услышит.

…После того вечера они особо не разговаривали. Иви по-прежнему оставалась сверхзанятой старшей сестрой, а он – тем же тихоней Твигом, но чуть более уверенным в себе. Твиг еще не знал, что пару лет спустя его семье понадобятся деньги и он станет ее коллегой. Смерть ее брата Ханса, когда они уже познакомились ближе, стала для него еще бо́льшим шоком.

Иви со многим ему помогала, порой неосознанно, включая работу. Она заступалась за него, и теперь он пытался заступиться за нее.

– Это жестоко, – сказал он прямо боссу в лицо.

– Жестоко, ах боже мой! – Босс выдохнул облачко дыма и сверкнул глазами. – Ты только и говоришь: «Полегче, надо дать ей время». И сколько еще времени ей надо? Я разве дал недостаточно?

– Но посмотрите на нее…

– Именно поэтому я и привез ее сегодня сюда. Она знала, на что подписывается.

– Это не одно и то же, – возразил Твиг, неожиданно для себя повысив голос и напрягшись всем телом. – Думаете, от всей этой крови и грязи ей станет легче? Это же сущий ад, а какому человеку становится легче в аду?

Босс лишь улыбнулся. В его глазах мелькнула нежность, даже теплота, которой Твиг не ожидал и которую не понял. Он рассердился. Уже открыл рот, чтобы снова заспорить, но Андре положил руку ему на плечо. Твиг нахмурился и промолчал.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – медленно произнес босс. – Но, парень, послушай, это к лучшему. Ты знаешь, сколько она уже работает на меня, и знаешь, каково ей пришлось. – Твиг почувствовал, что он говорит искренне, и наконец смог расслабиться. – Ей пора вернуться, – объявил босс, затушив сигарету. – И это единственный способ.

8

Иви стояла, цепляясь за маску и не шевелясь.

– П-правая нога. – Когда она не среагировала, Твиг потянулся к ее правой стопе и руками оторвал ее на несколько сантиметров от пола. – Вот так… подожди, подожди… Иви, ты можешь их подтянуть? Ладно, я сам… – Все еще неуверенно, он подтянул на ней штаны от комбинезона. Правая нога, левая нога, талия. Правый рукав, левый рукав, молния. Иви продолжала смотреть в пространство, пока Твиг одевал ее. Он словно возился с ребенком или с парализованным.

Наконец он нацепил на нее маску.

Теперь, когда вся группа была одета и готова входить, босс вытащил из кармана ключ, отпер дверь и прошел внутрь. Квартира была скудно обставленная, на вид около 35 квадратов. Мухи, расплодившиеся там, хлынули наружу. Какая гадость! Пол был завален мусором, кровать забаррикадирована кучами пивных банок, пластиковых бутылок, мисок из-под лапши быстрого приготовления; на столе валялись книги, учебники по гражданскому праву и тетради в пятнышках тараканьих испражнений.

Твиг оглянулся и увидел Иви, стоящую неподвижно за дверями, дрожащую с головы до пят.

– Иви! – мягко позвал он. Попытался ее поддержать, но она оттолкнула его руку и, пошатываясь, побрела к кровати.

Перед кроватью девушка споткнулась и упала на колени. От трупа на матрасе остались контуры – красно-коричневая антропоморфная впадина со следами телесных жидкостей. Иви наклонилась к ней, навалившись грудью на матрас. Казалось, она задыхается. У нее что, гипервентиляция? Дальше, словно лаская, она ощупала матрас дрожащими пальцами, скользя по черным тараканьим панцирям, копошащимся белым личинкам, скользкой массе из жира и мочи.

Умершее на год, ее обоняние возвращалось к жизни.

Ее нос задрожал, ноздри затрепетали, раздуваясь, растягиваясь – будто бабочка, выбирающаяся из кокона. Запахи нахлынули волной. Она сунула липкие пальцы под маску, как будто хотела всосать их, проглотить. Тошнотворный сладковатый запах безжалостно проник в ноздри, заживо разрезая ее, разрывая на части. Он затопил ее с головой, разъедая душу, как серная кислота.

Но ей хотелось еще. Ей хотелось, чтобы запах окружил ее, обхватил, окутал. Темный аромат смерти.

Будто утопающий, которого выбросило на берег, Иви хватала ртом воздух. Как слепой, открывший ночью глаза и увидевший рождественскую елку, море звезд на темном небе, она видела, как из тьмы проступают тени, обретая форму.

Иви вздрогнула, увидев таракана. Посмотрела, как тот замер перед ней, трепеща тонкими усиками. Попыталась его схватить, но он просочился у нее между пальцев. Иви рассмеялась до слез. Переполненная эмоциями до краев, она едва могла дышать.

Трое мужчин стояли рядом, с тревогой наблюдая, как Иви стягивает маску. Босс попытался силой надеть маску обратно. Она отбивалась так, что двое из них оказались на полу, втянутые в нежданную потасовку.

– Иви! – Босс раз за разом выкрикивал ее имя. – Сейчас же надень эту чертову маску!

Когда она наконец перестала сопротивляться, он помог ей встать на ноги и поправил маску со всей возможной осторожностью.

…Запах стал ее наваждением. Паразитом, вселившимся в нее. Иви позволила ему взять контроль над своей душой и телом. Ее имя было лишь именем, именем пленницы или рабыни. Она была марионеткой на веревочке, оболочкой прежней себя. Словно губка, впитывала его, пока сама не растворялась в воздухе, впитываясь в другие вещи в комнате.

В горле у нее что-то булькнуло – одновременно стон и смех. А может, попытка изгнать запах, вытошнить его… Ничего не получилось. Наверное, глубоко внутри ей не хотелось его отпускать.

Иви готова была остаться там до конца жизни, притворяясь, что действительно живет, как делала, пока не лишилась контроля: притворялась, что все нормально и что она не так уж одинока. Стремилась погрузиться в эту вонь, в трупные ароматы, навечно. Она научилась бы жить с ними, точнее, они научили бы ее жить заново. С этого момента она будет стремиться к смерти, но уступать желанию жить.

– Ну вот, вот так… – Босс похлопал ее по плечу, потом обнял одной рукой. – Всё в порядке.

Кислый влажный дух окутал ее, словно воронка из тумана. Впервые со смерти брата Иви разрыдалась до истерики, проливая по Хансу потоки слез и соплей.

9

Она еще много куда совала свой нос. На свалки и мусороперерабатывающие заводы, в компостные ямы и даже в печально знаменитый общественный туалет на первом этаже парковки в храме Бангка-Люньсян. Бесполезно. В местах, которые казались другим людям невыносимо вонючими, Иви ничего не ощущала.

Пока однажды утром, после бессонной ночи, она не пошла на рынок и не увидела курицу, которая металась на мясницкой колоде, пытаясь расправить крылья и улететь. Курицу зарубили прямо у Иви на глазах, и на долю секунды девушка унюхала запах птичьей крови, а потом и все рыночные ароматы. Это было потрясающе. Великолепно. Она едва не лишилась чувств.

Позднее ей стало ясно, что обоняние возвращается только там, где присутствует телесное разложение. Смерть даровала ей пробуждение. Она совершенно точно выбрала нужную профессию, потому что на местах жестоких преступлений легче всего было практиковаться. Поначалу обоняние могло подводить; ей не хватало зрелости и профессионализма. Запахи наваливались на нее, трудноразличимые, и, недостижимые, ускользали. Самым сильным был запах крови. Он брал верх над всеми остальными, не давая возможности разобраться в них, – оставляя только общее ощущение упадка.

Но постепенно Иви научилась следовать по определенной траектории. Научилась разделять потоки, двигаться против течения, идти от устья реки к истоку. Разбирать перепутанные линии, одну за другой, выделяя и распознавая молекулы чистых ароматов, а потом фиксируя их у себя в мозгу.

Это была зависимость, наваждение, привычка, от которой она не могла отказаться. Похоть – чистая и незамутненная. Самая честная эмоция из всех.

Иви работала днями и ночами, словно лунатик. Дело было не в усердии; ей хотелось снова отдаться запахам, насытиться ими. Она всегда первой приезжала на место, снимала маску и впитывала темноту. Иногда ее рвало – некоторые запахи по-прежнему казались невыносимыми, хотя она и вдыхала их десятки раз; например, отвратительный душок перезрелого «счастливого» ананаса, который забывали выкинуть в офисе похоронной конторы наверху, и он оставался там на несколько дней. Она выблевывала содержимое желудка, впускала запахи вместо него, и так повторялось раз за разом. Однажды ее вырвало на труп, который она осматривала, и рвота залила одежду мертвеца.

Но в основном она упивалась запахами. Босс, Ширли и остальные, приходя, заставали ее в прострации, опьяненную, горячую на ощупь. Иногда казалось, что у нее оргазм.

Иви стонала.

10

– Эй!

Окрик вернул Иви к реальности. Она сонно приоткрыла глаза. Среди одуряющих запахов девушка сладко заснула, всхрапывая и причмокивая. И не услышала, как открылась входная дверь.

– Какого черта с тобой творится? – Ширли стояла над ней, уперев руки в бока. Кроме откровенной злости, в ее голосе сквозил страх. Она смотрела на лицо коллеги – без маски.

Иви облизнула растрескавшиеся губы. Ее глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к свету, а мозгу – чтобы снова заработать. Запах обжег ей ноздри, в горле зацарапало. Она передозировала его, перегрузила обонятельные центры. Иви дважды рыгнула и почувствовала знакомый позыв к рвоте. На лице невольно проступила улыбка.

– Мерзость какая! – недоверчиво сказала Ширли, вытаращившись на улыбающиеся губы Иви. Маска приглушала голос, но не скрывала возмущение и ярость. – Чем вообще ты тут занимаешься?

Иви не ответила. Часы, минуты, секунды… Она выключила таймер, выпустила из рук хирургический костюм, в который утыкалась носом, взяла свою маску и, с усилием встав, пошла прочь от Ширли в сторону гостиной.

– Иви! – застенчиво окликнул ее Твиг. «Прошу, не ругайся», – взмолился он про себя, беспомощно заглянув ей в глаза. Твиг очень надеялся, что Иви поймет.

Проигнорировав его, она подошла к ящику с инструментами, чтобы взять средство для антибактериальной обработки.

– Иви Ян! – рявкнула Ширли. – Эта работа – наша с Твигом. Не вздумай путаться под ногами.

Кровь у Твига застыла; он медленно повернул голову к Иви.

– Ты, мать твою, меня не слышала? – взорвалась Ширли.

– Заставь меня, – сказала Иви холодно. – Иначе я уйду, только когда он придет.

Ширли сложила руки на груди и уставилась на Иви своими орлиными глазами.

Иви пошла по комнате, подбирая мусор – тот, что не растворился в крови: тапочки, бумажные мешки, книги и пластиковые бутылки. Ее небесно-голубые перчатки быстро стали малиновыми. Она сдернула их и затолкала в пакет. Достала из поясной сумки пару чистых и потрясла, чтобы они надулись – так легче было просовывать пальцы.

Затем схватила спрей и нажала на рукоятку. Белая пена, попадая на пол, окрашивалась алым и коричневым – это растворялись жир и кровь, высвобождая кислород.

– Маска бы… – Твиг проглотил конец фразы, опустился на колени рядом с Иви и начал скрести.

– Думаешь, ты помогаешь, – ухмыльнувшись, обратилась Ширли к Твигу, – но все знают, что ты – ее сучка.

Твиг не сводил глаз с Иви, боясь ее реакции. Потом все-таки бросил взгляд на Ширли. Та изо всех сил старалась демонстрировать презрение, а не страх. Иви наконец услышала ее, но отзываться не стала. Только вытащила металлический скребок из поясной сумки, присела и тоже начала скрести пятно крови, словно мастер тэппаньяки[16].

* * *

Твиг слышал от Андре, что Иви и Ширли возненавидели друг друга с первой минуты знакомства. Стоило им оказаться рядом, и они готовы были вцепиться друг другу в глотки. Каждый раз разыгрывался один и тот же сценарий: острый язык Иви помогал ей одержать верх над Ширли в словесной перепалке, и последняя кидалась к боссу жаловаться.

Но это было раньше. Теперь Иви стала похожа на живого мертвеца, оболочку человека, наполненную злобой и гневом. Молчание превратилось в ее нормальное состояние, а достигая критической точки, она взрывалась: и не вербально, а физически. Ширли стала жертвой одного такого взрыва и на память о нем получила шрам под левым глазом – изогнутую белую полосу. Это произошло два месяца назад.

* * *

Дело было наутро третьего дня отчаянной битвы, которую Иви, Твиг, Андре и Ширли вели в доме хордера[17]. Дома, где умирали одинокие люди, вычищать было сложнее всего, потому что трупы так и разлагались сутками, неделями, месяцами и даже годами, прежде чем их обнаружат. Сосед, который не мог больше выносить «вонь дохлых крыс», или хозяин, явившийся за квартплатой, звонил полицейским, и раздутый труп, рай для личинок, наконец-то находили.

Тот конкретный дом отличался богатством экологии, равно как и широким спектром увлечений хозяина. Покойный был 78-летним сантехником на пенсии; он давно рассорился с детьми и жил один. Тяга к накопительству у него принимала самые разнообразные формы: порнографические DVD, бутылки и банки, до краев полные мочи и фекалий, стопки картонных коробочек-бэнто, календарей, газетных вырезок, россыпь лотерейных билетов полностью закрывали пол. Он бродил по кварталу в поисках выброшенных тостеров, холодильников, стиральных машинок, фенов для волос и прочих электроприборов. Иви увидела шесть одинаковых моделей микроволновок.

Повсюду валялись крошечные белые полумесяцы – обрезанные ногти с рук и ног.

Дом по тайваньским стандартам был огромный – шестьдесят или даже семьдесят пиньиней, но по нему невозможно было перемещаться. Мужчина жил буквально в море мусора. Полицейские и пожарные не сразу отыскали тело. В конце концов какой-то храбрый молодой офицер пробрался подальше и заметил проеденный червями скальп в северо-восточном квадрате. Мужчина был погребен под обвалившейся грудой газет и журналов. Под ними он и задохнулся. Возможно, именно так ему хотелось уйти.

Надо было расчистить доступ к телу, чтобы его вывезти, поэтому босс направил на уборку всех своих сотрудников. Они семь часов раскидывали мусор в стороны, прежде чем смогли добраться до мертвеца. Забрав труп, полиция, пожарные и похоронный распорядитель наконец-то ушли. Но для команды из «Следующей остановки» это было только начало, или вторая стадия миссии. После долгих часов работы и удушающей жары – открывать окна они не могли – все не просто устали, а в буквальном смысле валились с ног.

Ширли постоянно чертыхалась, возмущалась и жаловалась. Даже Твиг, которого застенчивость заставляла быть терпимым, держался с трудом; потом он сбежал в ванную помогать Андре.

В тот день Иви пришлось отскребать рубашку покойника, пропитанную кровью и жиром, которая намертво прилипла к полу. Она никак не отходила; поэтому Иви обрызгала ее из пульверизатора и посмотрела, как цунами пены расходится вокруг во всех направлениях. Химия исполняла перед ней свою симфонию. Измотанная, Иви сделала глубокий вдох.

По какой-то причине это показалось Ширли оскорбительным, и она немедленно поделилась своими соображениями.

– Так вот она, последняя стадия скорби? Ты не единственный человек в мире, потерявший близкого, но стоишь тут, изображая жертву? И чью же? Все знают, что твой брат покончил…

Со скоростью выстрела Иви выпрямилась и вонзила скребок Ширли в лицо – точным ударом, пробившим защитные очки и прорвавшим кожу до крови. Иви ринулась вперед, но споткнулась о ведро с отбеливателем. Оказавшись в центре скользкой лужи, она поползла к сопернице.

Андре, услышав шум, выскочил из ванной и оттащил ее. К вони и беспорядку в доме теперь добавились рычание Иви и стоны Ширли.

После того как Ширли увезли в госпиталь, Иви злобно сплюнула на пол с видом разъяренного зверя, но Твиг заметил у нее в глазах слезы.

Босс вызвал Твига, Иви и Андре в офис и устроил им разнос.

– В чем дело, хотел бы я знать? – Лицо у него было багровое; Твигу казалось, что из ушей мужчины валит дым. Он повернулся к Иви: – Хочешь быть главной, да? Почему же ты просто ее не убила? Могла бы приложить о стену башкой, и каюк. Что же не стала?

Иви глядела на статуэтку владыки Гуана, китайского бога войны и богатства, который стоял у босса за спиной, держа в руках меч. Она не сказала ни слова.

– Что до вас, двух идиотов без яиц, – продолжал босс, – где вы были, когда они сцепились?

Он потыкал обоим в лоб сжатым кулаком. Твиг отшатнулся, и босс фыркнул:

– Что, больно? А как, по-твоему, она себя чувствует? Как прикажешь объяснять это все ее старику?

Никто не осмеливался сказать хоть слово. Все слышали, как Ширли в истерике звонила отцу, местному сторожу, который в ярости поволок дочь в больницу, чтобы ей сделали рентген и наложили швы. Потом, словно бог возмездия, он вместе с помощником явился в офис и орал на босса, требуя уволить Иви. Босс велел ей спрятаться в кладовой и вышел к нему один. Он провел детство на улице и умел пользоваться и мозгами, и кулаками. Но на этот раз включил обаяние и обезвредил бомбу. Зашел с козырей: выставил бутылку «Джек Дэниэлс», потом «Цзинмэнь Каолян»[18]. Обещал оплатить медицинские расходы, а также выдать компенсацию за моральный ущерб. Принес свои глубочайшие извинения. В общем, сумел все уладить.

Все это время Иви сидела на корточках в кладовой, проигрывая слова Ширли у себя в голове и думая: мало она получила.

* * *

Для Твига это воспоминание было кошмарным. Не говоря уже о мысли, что подобное может повториться. Парень поежился и глянул на Ширли.

– Оставь ее в покое, – попросил он.

От химикатов у Иви потекло из носа. Она не могла снять маску, чтобы вытереться, и поэтому слизнула жидкость – та была соленой. Она продолжила отдирать от пола прилипшую ткань, пока та не отодралась. Ткань оказалась неожиданно мягкой на ощупь. Почему-то Иви вспомнилось, как она впервые прикоснулась к куску скальпа. Даже сквозь перчатки ощутилось, какой он скользкий. От воспоминаний у нее по спине побежали мурашки.

Ширли если и испугалась, то не собиралась этого показывать.

– А что такое? Мне уже и сказать ничего нельзя, если ей не нравится? Я буду виновата, если она снова слетит с катушек?

Лицо у Иви порозовело, она поднялась на ноги.

Бах! Железная дверь распахнулась, ударившись о стену. От неожиданного грохота все замерли на месте. На пороге стоял босс – в шляпе, пестрой рубахе, с шейным платком под расстегнутым воротом и черных кожаных туфлях, с сигарой между указательным и средним пальцами. В доме стало тихо, если не считать шороха тараканов и гудения мух.

Он просто стоял в дверях, сверля Иви взглядом.

– А ну-ка вон отсюда. – Голос у него был хриплым. – Или надень чертову маску.

11

В десять часов вечера они закончили.

Пока Ширли и Твиг паковали вещи, Иви прошла к двери и начала раздеваться. В обратном порядке: маска, бахилы, костюм, перчатки. Она побросала все в мусорный мешок и облилась спиртовым спреем.

Босс разговаривал с родителями Уэйна Чэна, а парень с именным бейджем – социальный работник или что-то в этом роде, – стоя с ним рядом, гладил мать покойного по плечу. У Иви возникло стойкое ощущение дежавю. То же самое происходило с ней не так давно.

Иви осторожно обогнула их и направилась к своему мотоциклу. Ей хотелось попасть в душ первой.

…Когда она нажала на выключатель, лампы в офисе начали загораться по очереди, как в фильмах ужасов. Иви забросила ящик с инструментами в кладовую, а сама поспешила в душевую. Раньше она мыла руки, как учат в школе: намочить, намылить, потереть, сполоснуть и высушить. Но теперь следовала правилам для работников суши-ресторанов, заимствованным у Японии: пять нажатий жидкого мыла, поскрести ногтями, сполоснуть, вытереть полотенцем, подставить под сушилку, сбрызнуть антисептиком. Последний шаг – предъявить руки супервайзеру для инспекции. Что угодно, лишь бы избежать распространения бактерий.

Она швырнула одежду в стиральную машину. Залила в выдвижное отделение моющее средство, сверху плюхнула ароматизирующий кондиционер. Захлопнула дверцу и нажала на кнопку. Машина вздрогнула, внутрь полилась вода.

Когда Иви только начинала работать, то просто выбрасывала грязную одежду. Не могла удержаться: вонь проникала в ткань и преследовала ее, словно гарпия. Она стирала одну и ту же загрузку четыре раза подряд, а потом все равно сдавалась и выносила на помойку, завязав мусорный мешок двойным узлом и швыряя его в бак с расстояния, словно дискобол свой диск. Ветровки, футболки, лифчики, трусы, носки. Даже кроссовки, а один раз и сотовый телефон. Но после пяти или шести дней на работе шкаф наполовину опустел, и она поняла, что не может себе этого позволить. Стирка превратилась в наваждение.

Иви спустила лямки и холодными пальцами потянулась за спину. По позвоночнику пробежала дрожь. Когда она расстегивала лифчик, пришло сообщение от Ховарда:

Не принимай душ в офисе! Езжай прямиком домой.

Динь-динь-динь. Еще одно сообщение.

Я купил ризотто с бараниной, твое любимое. Жду на улице.

На самом деле она ужасно проголодалась. Желудок, превратившийся в обвисший пустой мешок, заурчал. Слова «ризотто с бараниной» запустили нечто вроде рефлекса, как у собаки Павлова. Иви сняла резинку с волос и встала под душ. Несколько лет назад по настоянию сотрудников душевую отремонтировали, превратив ее в самое роскошное помещение в офисе. Там были отдельно сухая и мокрая комнаты, пять душевых кабинок, мраморная плитка, шкафчики, зеркала в полный рост, даже отделение для отдыха.

Горячая вода не просто очищала кожу, но массировала ее, восстанавливая чувствительность. Словно ледяная глыба попадала в кипяток. Обоняние, однако, не пробуждалось, и Иви придумала собственную процедуру: сначала вычищала ногти под краном, потом становилась под душ. Отмокала как следует и намыливалась с головы до пят. Принцип был прост: стоять под водой и тереть себя мочалкой, пока кожа не станет алой… нет, пока не начнет лопаться, пока она не ощутит, что последняя молекула вони не покинула ее поры, пока не сможет больше этого выносить.

Работая в ресторане, Иви привыкла обнюхивать пальцы, чтобы убедиться, что они не пахнут ничем, кроме нее самой. Ей нравился слегка гниловатый, сладкий запах под ногтями, отталкивающий и странно целительный. Один из немногих ароматов, которые она любила и которые могла различать.

Иви гонялась за Хансом по дому, пока он не сдавался и не нюхал ее ногти или не давал ей понюхать свои.

– Ну разве они не приятно пахнут? Сладеньким?

– Отвратительно!

– Вовсе нет. Понюхай еще раз.

Она прижимала его к полу и держала, пока он не подчинялся. Этот сценарий разыгрывался снова и снова. Ей всегда было мало. Когда она съехалась с Ховардом, то стала вместо брата гоняться за ним, разве что к возне и смеху добавились поцелуи.

Три четверти часа уходило у нее на то, чтобы исполнить весь свой банный протокол. Она включала «Ютьюб» или «Спотифай», выбирала случайный плейлист – рок, электроника, хеви-метал, – неважно. Чем громче, тем лучше. Врубала на полную мощность, чтобы грохот заглушал шум воды. Иногда, то ли потому, что она слишком громко слушала музыку, то ли потому, что плескалась слишком долго, Ширли начинала колотить в дверь. Но Иви никогда не ускорялась после ее стука.

Она перегружала мозг музыкой, стараясь не думать больше ни о чем, просто позволяя воде стекать по ее телу на пол. Но сегодня, по какой-то причине, была озабочена. Иви закрыла глаза, обливая себя горячей водой. Вспомнила запах одного бренда шампуня – лавандового. Ховард его любил.

Ей на ум пришел отрывок из книги, купленной им:

«Ничто не имеет значения. Я давно это знал. Так что и делать ничего не стоит. Я это только что понял».

Мальчик сидел на сливовом дереве и кричал детям внизу: «Все это пустая трата времени. Все начинается, только чтобы закончиться. Как только рождаешься, сразу начинаешь умирать. И так с чем угодно».

Книга называлась «Инет» – «ничто» на датском, языке оригинала, но ее переименовали в «Злого ребенка» – или «Злых детей» – на мандаринском[19].

Чтобы доказать мальчику на дереве, что жизнь имеет смысл, его друзья договорились по очереди отказываться от самого дорогого, что у них было. Они собрались на заброшенной лесопилке. Один называл другому, от чего тот должен отказаться. Главному герою велели избавиться от любимых сандалий, и он решил вынудить своего приятеля отдать хомячка. И так куклы, велосипеды, указательные пальцы, вера, преданность, головы щенков начали попадать на жертвенный алтарь чистейшего зла.

Кажется, злой мальчик был все-таки прав.

Душевую заволокло туманом. Иви протерла зеркало, но оно сразу запотело снова, отражая смазанный мир. Она не могла рассмотреть собственного лица. Если все катится к концу, какой смысл начинать? Все и так бессмысленно. Или, если жизнь имеет смысл, то как продолжать ее, когда твой смысл утрачен?

Иви вспомнила, как лежала в объятиях Ховарда, державшего книгу, и, хмурясь, спрашивала его, что пытался сказать автор.

– Я до сих пор не понял, – отвечал он, тряся головой. – Значение глубокое.

– Наверное, – говорила она. – Я тоже не понимаю.

Вдвоем они жались в уголке дивана, обнимаясь, словно зверьки, пытающиеся согреться. Иви пошутила, они посмеялись, поцеловались и отложили книгу в сторону, чтобы никогда больше не открывать.

Тогда им не нужны были ответы.

12

На улице раз за разом проигрывалась мелодия «К Элизе» – кажется, грузовик приехал за мусором. Иви напялила мохнатые тапочки и потерла глаза. Четыре часа дня. Телевизор по-прежнему работал, и в какой-то момент новости сменились в нем старыми фильмами.

– Я работаю, и ухаживаю за домом и за садом, и выполняю поручения моей матери – те, на которые, по ее мнению, у меня хватает ума, – говорил мужской голос. Мужчина слегка заикался и, похоже, нервничал.

– А ты ходишь куда-нибудь… с друзьями? – спрашивала женщина.

– Лучший друг мальчика – его мать, – отвечал мужчина.

Иви наконец отыскала пульт, завалившийся между диванными подушками. Перепачканный то ли соусом, то ли каким-то напитком, он был липким на ощупь. Иви выключила телевизор, мужчина и женщина замолчали, в квартире стало тихо.

Наверху кучки почты лежала записка от Ховарда:

На ручке двери висит коробка жареного риса. Разогрей, прежде чем есть.

Иви отложила листок. Она не отвечала ему уже очень долго, но он продолжал оставлять ей сообщения, приносить еду и врываться в квартиру, чтобы сделать уборку, притворяясь, что их отношения еще не закончились. Иви говорила, что между ними ничего не может быть – наверное, не очень убедительно, но она хотя бы пыталась.

Не приноси мне больше угощения.

Верни мне ключ.

По-твоему, это забавно?

Как насчет Энджи?

Ховард не слушал ее.

* * *

Про Энджи Иви узнала посреди лета.

Год и десять дней спустя после того, как они с Ховардом разошлись, она закончила работу в Симендине и загружала оборудование в фургон вместе с Твигом. Пот стекал у нее по шее и ключицам, затекая в бюстгальтер. Иви подняла глаза, пожала плечами и попыталась – очень неловко, с полными руками – вытереть его, чтобы избавиться от дискомфорта, когда увидела на противоположной стороне улицы знакомую фигуру.

Хорошенькая девушка с короткой стрижкой держала его под руку; они вдвоем ждали, пока переключится светофор. Между ними явно были отношения. Иви вытаращилась на них в шоке, не в силах отвести глаза. Давным-давно она не видела Ховарда таким счастливым.

Тот оживленно кивал. Потом внезапно поднял глаза, и улыбка застыла у него на губах, когда их взгляды встретились. Иви спокойно кивнула в знак приветствия и продолжила загружать шланги. В тот день она впервые не стала принимать душ в офисе. Запрыгнула на мотоцикл и помчалась прямиком домой. Пропетляла по переулкам, взлетела по ступеням. Едва войдя в квартиру, с головой закуталась в одеяло.

Очень скоро Ховард постучал в дверь. Она сказала: «Поздравляю, очень симпатичная у тебя подружка». Он прикинулся обиженным. Подошел к ней, попытался обнять. Иви его не оттолкнула.

Она знала, что не то имела в виду. Знала, что когда-нибудь у него появится другая, просто не думала, что так скоро. Возможно, в глубине души ожидала, что он продолжит бегать за ней. Самонадеянное, эгоистичное желание, которому не суждено сбыться: никто никого не обязан ждать, тем более он ее. Ховард взял ее лицо в ладони и поцеловал. Она подалась к нему, прижавшись нижней частью тела, плавно и страстно двигая бедрами. Его язык оказался у нее во рту, она слегка отстранилась, положила ладонь на его пенис и погладила сквозь брюки, так что ему пришлось со стоном оторваться от ее губ. Иви опустилась на колени и расстегнула ему молнию.

Они ожесточенно набросились друг на друга, упали на ее кровать, сорвали друг с друга одежду, сцепились, словно дикие звери. Их души говорили через движения тел. Иви стонала, полная животной похоти, затягивала его в темноту, и липкость, и влагу.

– Трахай меня изо всех сил, – горячо дышала она ему в ухо. – Еще глубже!

Иви оставляла следы укусов по всему его телу. Они сгорали в пламени, словно никакого завтра не существовало.

Когда все закончилось, он завыл, как раненое животное. Они все еще были друг в друге, Ховард держал ее в объятиях. Иви удалось сдержать слезы, до крови прикусив нижнюю губу.

Она не попросила его остаться.

Что-то между ними рухнуло и рассыпалось на осколки.

Ховард вернулся к себе. Жизнь продолжалась, шла своим чередом. Он все еще заботился о ней, но Иви отвечала полным равнодушием. Эта сцена больше не повторялась, и они не говорили о ней. Как будто ничего не произошло.

…Иви умирала от голода, но заставила себя вымыться, прежде чем подошла к двери и сняла с ручки пакет. Достала пару палочек, придвинула стул, села. Сдернула с коробочки резинку.

Она любила поесть и была в этом хороша. Ела больше многих мальчишек. Перекусывала, когда делала уроки, что-нибудь пила на лекциях, а после сразу бежала в кафетерий. Но была также избирательна. Никогда не положила бы в рот ничего, что хотя бы отдаленно казалось несвежим. На вопросы со смехом отвечала, что все дело в ее обостренном обонянии или тонком вкусе. На самом деле Ханс избаловал ее. Едва научившись ходить, он постоянно болтался на кухне и смотрел, как готовит их мать. Иви даже купила ему устойчивый маленький табурет, чтобы стоять.

В год, когда у нее выпал первый молочный зуб, бизнес их отца покатился под откос, и родители начали ссориться. Побежали трещины, в семье возник разлад. Она больше так и не стала прежней. Отец придумывал все новые предлоги, чтобы сбежать из дома. Кто знал, уезжал ли он в город по работе или проводил время в постели у своей секретарши? Мать погружалась в депрессию. В первые пару дней после ссоры она обычно лежала в постели, глядя в стену, и изводила одну коробку салфеток за другой. Не занималась стиркой, не покупала продукты, не готовила ужин. Когда дети встали, когда пошли в школу, когда легли спать, поели или нет – ничто ее не волновало. Она становилась самым жалким человеком в мире.

Иви пришлось взять на себя ее роль. Она даже научилась подделывать материну подпись у Ханса в дневнике. Мыть посуду и подметать было просто, а вот с готовкой еды возникла проблема. Она боялась сырого мяса, от одного запаха ее начинало тошнить. И как, скажите на милость, его готовят? Но она не могла позволить, чтобы Ханс питался бог знает чем в обед и тем более в ужин. Поэтому после долгих терзаний набралась наконец смелости пойти в супермаркет. Наткнулась на мороженую «силки» – курицу с черной кожей – в полиэтиленовой упаковке. Сумела выдержать запах – он был лишь слегка отталкивающим. Округлая тушка, без головы, без лап. Без крови. «Какого черта?» – подумала она. Купила курицу и принесла домой. Отыскала рецепт простого супа. Повернула кран, намереваясь помыть тушку в раковине. Но когда разрезала полиэтилен, оттуда выскользнула голова, прикрепленная к грудине длинной, гибкой, скользкой шеей. Иви показалось, что курица ей подмигивает.

В упаковке пряталась не только голова. Там был еще и запах – он ударил ей в нос резко и безжалостно. Иви вскрикнула.

Ханс прибежал к ней на помощь. Он придвинул свой табурет, встал на цыпочки и завернул кран.

– Я сам сделаю. Я не боюсь. – Взял ее руку в свои и дважды пожал. – Не волнуйся. Я с тобой. – Он сумел убрать голову и шею из поля ее зрения.

Глядя на блестящую тушку, они оба дрожали, но вдвоем все-таки набрались мужества столкнуться с реальностью и приготовить ужин.

Они поставили на огонь кастрюлю с водой и бросили туда курицу. Приподнимали крышку, раз за разом, чтобы проверить, как она варится, а когда вода выкипала, подливали еще. Четыре часа спустя они подали курицу на стол – и только тогда поняли, что забыли ее посолить. Иви никогда не забыть вкус пустого бульона и ощущения мягчайшего разваренного мяса во рту. Хансу было тогда всего восемь. Он пришел к ней на помощь, а она не смогла отплатить ему тем же…

Не сознавая, что делает, Иви успела проглотить всю коробку жареного риса. С выключенным телевизором в квартире было ужасно тихо. После того как Ховард проник к ней прошлым вечером, все было прибрано и чисто. Иви обвела взглядом комнату. Внезапно почувствовала себя так, будто оказалась в незнакомой стране. Проверила мобильный, но сообщений ей никто не оставлял. Обычно, поступал заказ или нет, приходили голосовые от босса – по поводу инвентаря, личной гигиены или текущего состояния экономики. Иви нравилось их слушать, и порой она даже проигрывала их заново посреди ночи. Она знала, что за человек ее босс, и понимала, что он возится с ней по доброте душевной.

Однако сегодня сообщений не было. Ни разносов от босса, ни извинений от Твига, ни злобных эмодзи от Ширли, ни коротких реплик Андре: «Понял» или «ОК».

Иви подозревала, что босс создал отдельную группу у нее за спиной, чтобы отстранить ее на время от работы. Она позвонила по телефону компании, но там никто не отвечал.

Было почти одиннадцать вечера, когда, истомившись от одиночества дома, она поехала в офис. Там было пусто; неудивительно, что ее звонки остались без ответа.

Иви села на свой стул и несколько раз покрутилась туда-сюда. Адреса, куда ехать, у нее не было, да и в любом случае остальные уже начали уборку. Запах уже развеивался, смешиваясь с химией. Вскоре квартира будет чистой и свежей, а она останется ни с чем – обоняние не проснется. Иви ненавидела, когда такое происходило.

Дверь открылась, и в офис вошел мужчина средних лет, в очках с золотистой оправой, белой рубашке и строгих брюках под широким кожаным ремнем. Он явно удивился при виде Иви.

– Привет, Пол! – усмехнулась она. О дерзости Иви ходили легенды, но Пола она уважала. Он занимался бухгалтерией – и в «Следующей остановке» внизу, и в «Истинной доброте» наверху. И с ним лучше было не ссориться.

– В конторе никого, да?

– Ага. Бросили меня одну.

Пол прошел в кухню, открыл холодильник и пощелкал языком.

– Скажи Твигу, чтобы покупал больше еды. У вас всех тут зверский аппетит.

«Это у тебя зверский аппетит, и ты спускаешься к нам, когда наверху уже все подъел».

Но вслух Иви этого не сказала, просто поддакнула. Пол был того же возраста, что и босс, – немного за сорок. Они вместе учились в старших классах и являлись полной противоположностью друг друга. Босс был грубоватый и словоохотливый, а Пол – вежливый и немногословный. При первой же встрече они поняли, что прекрасно дополняют друг друга. Прямо как в кино про школу.

– Что с головой? – Она указала на пластырь телесного цвета у Пола на правом виске.

– Это? – Он потрогал пластырь пальцем. – Пустяки. А вот тебе надо бы отдохнуть. Вон какие мешки под глазами… Если увидишь босса, передай, что я его искал.

– Непременно.

Иви и Пол никогда подолгу не разговаривали; вот и сейчас он не остался поболтать с ней. Еще немного потоптался рядом и ушел обратно наверх.

Иви покрутила в руках фигурку зубастого тигра с планеты Шакурель, которая обитала у Твига на столе. Тот превратил свое рабочее место в выставку таких игрушек: с тяжелыми челюстями, торчащими зубами, круглыми животами и мощными мышцами. Они кланялись друг другу, спали, занимались кун-фу и даже писали в унитаз… Твиг купил кусок зеленой искусственной травы, чтобы его «малышам» было где погулять.

Какая глупость! Иви фыркнула и поставила тигра на место. Хотелось бы и ей уметь вот так вот развлекаться… Она наклонилась над столом и столкнула с места еще одну игрушку Твига: льва со сложенными в молитве лапами.

Внезапно зазвонил телефон – городская линия. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что в офисе она одна. Надо ответить на звонок.

«Черт побери!»

– Компания «Следующая остановка», ваш помощник в уборке после неприятных событий. Чем могу помочь?

– …мне надо… завтрашнего утра… – За шумом помех Иви почти ничего не слышала.

Она попыталась перебить звонившего:

– Связь плохая, вы можете повторить?

– Приезжайте немедленно… закончить до пяти утра… комната А7, 3F, номер 15, подъезд… 33, улица Чжуанцзинь, пригород Чжунхэ.

– Вы сказали, дом 33? – Иви схватила со стола ручку и листок бумаги, нацарапала адрес, стараясь поспевать за сбивчивой речью мужчины. – Значит, подъезд 22, дом 33?

Он не ответил и не сделал паузы.

– Маленькая комната… оплату найдете… конверт… в почтовом ящике вместе с ключами.

Шум в трубке усилился. Иви немного растерялась.

– Вы имеете в виду, что оставили ключи в почтовом ящике? И что там с конвертом?

– Закончить до пяти утра…

– Мне нужна ваша фамилия, номер мобильного и адрес электронной почты, чтобы подтвердить заказ.

– …потолок обвалился! Выбросьте вентилятор и футон. Очистите пол… снимите провалившиеся панели…

– Вентилятор, футон… – повторила она, записывая. – Начальника сейчас нет на месте. Нам нужно осмотреть квартиру, чтобы решить, сколько потребуется сотрудников и какой нужен инвентарь…

– …выбросить весь мусор… личные вещи оставить…

– Алло? – Иви прибавила децибелов. – Продиктуйте ваш номер, и я попрошу менеджера связаться с сами!

– Закончить до пяти утра. – Щелчок. Звонок оборвался.

13

Иви не стала долго думать – это вообще было не в ее стиле.

Клиент сказал, что потолок обвалился, правильно? Ну да. Точно. Оки-доки.

Она отправила боссу сообщение, загрузила фургон и вбила адрес в навигатор.

Пятиэтажный жилой дом выглядел древним по местным стандартам – ему было не меньше трех, а то и четырех десятков лет. Наружные стены украшали потускневшая желтая плитка, болтающиеся провода, оконные кондиционеры, проржавевшие ограждения и светло-зеленые водостоки. Для тайваньского пригорода он был типичным.

На первом этаже жила парочка скопидомов, заменивших железные решетки на потрепанные синие жалюзи и, почему-то, плакаты, оставшиеся с прошлых выборов. Черные мусорные пакеты, картонные коробки и мешки из-под риса были расставлены вдоль стены. Между кучами барахла оставалось немного свободного пространства, занятого скутерами. Иви пристроила между ними свой мотоцикл. Она старалась действовать как можно аккуратнее, но все равно столкнула мусорные мешки с картонных коробок.

– Черт, что за дерьмо!

Иви беспомощно выругалась, заглушила мотор и слезла. Раздраженно вздохнула и начала закидывать мешки обратно, но те продолжали валиться вниз, и в конце концов она просто отодвинула их в сторону. Непроизвольно наморщила нос, хоть никакого запаха и не чувствовала.

Потом отыскала почти совсем выцветшую номерную табличку и открыла почтовый ящик – там действительно лежала связка ключей и желтый конверт. Конверт был тяжелым. Она пощупала толстую пачку голубых купюр, пересчитала их, сделала фото и отправила боссу. Потом надела защитный костюм, повесила маску на шею и открыла металлическую дверь первого этажа.

– Проклятье!

Перед ней была самая узкая и крутая лестница, какую она видела в жизни, уходившая вверх под углом чуть ли не в сорок пять градусов. Иви наклонила голову и прикинула, как будет тащить громоздкое оборудование через проем, куда едва проходила сама. Оставалось лишь молиться, что ситуация не особенно сложная и тяжелая артиллерия не понадобится.

Квартира площадью меньше тридцати пиньиней была поделена на семь крошечных студий, каждая около шести квадратных метров. Оказывается, куда больше тайваньцев живет в квартирках размером с гроб, чем она думала. Особенно в пригородах вроде Чжунхэ и Юньхэ. А7 находилась в самом конце. Иви прошла по узкому коридору, отперла деревянную дверь и наконец поняла, почему мужчина на том конце так торопился.

Потолок действительно обвалился: стальные направляющие прогнулись, между ними свисали провода, а старомодный вентилятор валялся разбитый на полу. Пол и футон, лежавший на примитивной односпальной кровати, были усыпаны обломками. При внимательном осмотре можно было заметить пятнышки крови на полу и петлю, привязанную к упавшему вентилятору.

Попытка суицида? Это было первое, о чем подумала Иви. Старенький вентилятор не выдержал веса бедняги, его вырвало с корнем из потолка, и он увлек его за собой полностью.

Она прикрыла дверь и покрутила головой, разминая шею. Потом расслабилась и погрузилась в другой – молекулярный – мир. В ноздри ударила смесь запахов крови, дерьма и мочи. Запах смерти был не особенно насыщенным – здесь доминировали ужас и слезы. Иви сделала еще один глубокий вдох. Мозг перестал работать.

«Какое славное жужжание…»

Она ощущала покой, свет и тепло. Немного закружилась голова, глаза слегка заслезились. Иви была очень, очень довольна.

По шлейфу запахов – моющие средства и сточные трубы – она прошла в ванную. Плитка на полу и стенах была покрыта влагой. Иви заметила красное пятно в бороздке между двух плиток.

«Справлюсь в одиночку».

Стараясь как можно тише тащить необходимый инвентарь вверх по лестнице, она думала о том, каково это – пытаться покончить с собой, и каково при этом присутствовать.

Стол остался нетронут, но на нем и так царил хаос: пятна засохшей краски, альбомы, кисти и мастихины, черные резинки для волос. Перед ним стоял простой деревянный стул, а на его спинке висела белая ресторанная форма с пристяжным галстучком. Иви взяла ее в руки. Та пахла кетчупом, базиликом и фритюром. На груди была табличка: «Джиджи».

Джиджи выделила немного пространства между стеной и изножьем кровати для импровизированной кухни, чтобы не пользоваться общей. Там стояли маленький холодильник, индукционная плитка, зеленая рисоварка «Татунг» и шкафчик для посуды. Иви открыла ящик и обнаружила там все необходимое: миски, тарелки, ложки, палочки и пищевую пленку.

На небольшой полочке над столом стояли почти пустой флакон увлажняющего крема и бутылочка со средством для снятия макияжа. Логотипы на обоих практически стерлись. Джиджи, похоже, не любила пользоваться косметикой, но перед сном наносила увлажняющий крем, а еще пользовалась тремя видами лосьонов и гелем. В шкафу у нее как будто ураган пронесся: похоже, она в спешке искала там бюстгальтер – да, видимо, вот этот, – который долго не надевала. Она побросала смятую одежду прямо на дно. Иви понюхала каждый предмет – не особенно тщательно, просто из любопытства, чтобы понять, что за жизнь была у этой девушки.

Затем она выдвинула ящичек и ощутила отчетливый химический аромат. Откуда он может идти? В ящичке хранились лифчики и трусы. Пять одинаковых лифчиков телесного цвета, без кружев и бантиков. Иви взяла один, подергала за резинки – похоже, его много носили. Ткань выцвела, на застежке появились пятнышки ржавчины, лямки растянулись. Запах шел не от белья; видимо, оно просто его впитало.

Но внизу лежала вещица совсем другого рода – радикал среди консерваторов. Бюстгальтер с глубоким вырезом, оборками цвета красного вина, черными вышитыми розочками и золотыми пряжками на нежном кружеве. Модный. «Секси». Ни разу не надеванный.

«Пора браться за работу».

Возвращая бюстгальтер на место, Иви заметила, что дно ящика отдается гулким стуком, если случайно задеть его ногтями. Потрогала угол – и поняла, что дно фальшивое. Под ним хранилась деревянная шкатулка, внутри которой обнаружились рисунки. Портреты – на удивление реалистичные, – с прорисованной до мельчайших деталей кожей и морщинками. Пожилая женщина в темно-фиолетовом шарфе и очках для чтения, старик с обвисшими щеками… Казалось, поры на бумаге дышат. Каждый рисунок говорил о невероятном таланте. Среди портретов были наброски человеческого тела, проработанные до такой степени, что сошли бы за иллюстрации в учебнике по анатомии.

Иви набрала в рот воздуха и сдула пыль, скопившуюся на одном из портретов. Мужской профиль задрожал у нее в руках. Она прикрыла глаза и повела носом из стороны в сторону. Грубая текстура… Она вдыхала незнакомый запах.

Талантом к искусству Иви не обладала. В школьном табеле ей неизменно писали: «Есть над чем поработать». До самого выпуска учителя рисования стояли на этой оценке – точнее, отвержении – ее художественных способностей. Искусство казалось ей роскошью, недоступным стилем жизни. Перебрав стопку рисунков, она вернула их в шкатулку и затолкала ее под фальшивое дно ящика.

Заводские запахи – преимущественно формальдегида и клея – с неношеного бюстгальтера остались у нее на кончиках пальцев, в носу от них засвербело. Иви решила понюхать плитки на полу. Наслаждаясь, словно вуайерист, она забыла о своем обычном коротком сне. Пора было приступать к работе.

На удивление, ей оказалось довольно легко убираться в этом крохотном пространстве, и она закончила задолго до назначенного срока. Взялась за телефон и уже собиралась позвонить дядюшке А-Юю, который вывозил мусор в «Следующей остановке», но потом передумала. Меньше всего ей хотелось, чтобы в четыре часа утра он садился за руль своего шеститонного грузовика. Не хотелось выслушивать его ругань и смотреть, как он закатывает глаза. Иви и без того ему не нравилась. Поэтому она сложила мусор в мешок, стащила его по лестнице, погрузила в фургон и отвезла до контейнера. Сделала еще одну ездку, чтобы избавиться от футона, но контейнер стоял недалеко, и времени это заняло немного. На рассвете она уже вернулась в офис, чтобы принять душ. Начинался новый день.

Иви положила конверт боссу на стол и оставила покаянную записку – не слишком искреннюю. Она была готова к упрекам и даже знала, в каких выражениях они прозвучат. Заткни свой чертов рот. Кто сказал, что ты можешь что-нибудь сама выбрасывать? Или ты готовишься вылететь из гнезда, а? Хочешь сама стать боссом? Принимаешь заказы без моего согласия, да, бестолочь? Бла-бла-бла… Она и правда проявила некоторое безрассудство, но с работой-то справилась, верно? Да и что может пойти не так?

Руки и ноги болели, поясницу ломило, но, добравшись домой, Иви поняла, что усталости не чувствует. Полежала какое-то время на кровати с открытыми глазами, потом встала, набросила куртку и пошла на завтрак. Лапшичная на первом этаже еще не открылась, поэтому Иви побрела к кирпичному домику на углу с традиционной для пригорода крышей: несмотря на ржавчину, ее ни разу не заменяли. Там находился ресторанчик со шведским столом, где, наверное, уже четверть века кипел в котле один и тот же бульон. Снаружи были припаркованы четыре или пять мопедов. Иви протиснулась в двери. Бо́льшую часть пространства занимал длинный буфет, смотрящий на дорогу; возле стены стояли три небольших деревянных стола с пластиковыми стульями. Зимой в качестве бесплатной добавки можно было получить мисо-суп, летом – фруктовое желе. Несмотря на ранний час, там уже сидели люди. Раньше Иви заглядывала в ресторанчик, потому что он был приятный и недорогой, а теперь ходила еще и потому, что вкус блюд там никогда не менялся. У нее еще оставалась слабая надежда, что от знакомых запахов ее обоняние проснется, но она не признавалась в этом даже самой себе.

– Вы сегодня рано, – приветствовала ее тетушка за прилавком. – Что будете брать?

– Ммм… Свиные отбивные с… – Иви всегда долго разглядывала доску с меню, хотя все блюда для нее были на вкус одинаковыми.

– Здесь, не с собой? – Тетушка не стала дожидаться ответа: она взяла пластиковую тарелку и стала накладывать в одно из пяти отделений блестящий рис.

Иви смотрела, как хозяйка кидает свиные отбивные в котел с кипящим маслом. Больше кляра, чем мяса.

– Так, у вас еще три гарнира. Что вам положить?

Иви встала на цыпочки и наклонилась вперед, чтобы лучше видеть. Ховард в этот момент обычно хватал ее за ворот, боясь, как бы она не упала.

– Мапо-тофу, муравьев на палочках… – Она оглядела буфет, но ничего острого там сегодня не было. – Есть что-нибудь поострее?

– Мапо-тофу, муравьи на палочках… – Женщина повторяла названия, накладывая блюда на тарелку. – Что-нибудь еще более острое? Как насчет баклажана? Я добавлю к нему маринованный дайкон.

Иви кивнула. Ей нравилось в этом ресторане. Хозяйка помнила предпочтения клиентки и болтала с ней, но без панибратства. Она держалась дружелюбно и в то же время отстраненно. Именно это Иви и было нужно. Как и всегда, она устроилась со своим подносом за столиком у окна, подальше от буфета. Сбрызнула столешницу антисептиком, вытерла клочком туалетной бумаги. Палочки протерла тоже. Наконец обработала руки. Теперь она была готова есть – и наблюдать, как входят и выходят другие посетители.

Вытяжка засасывала дым и выпускала его кольцами в вентиляцию уже несколько десятилетий, надувая город, словно воздушный шар.

…Кроме владельцев небольших земельных участков причудливых геометрических форм, которые обитали в Юньхэ с незапамятных времен, а также военных, преподавателей и мелких служащих, переселившихся сюда двадцать-тридцать лет назад, тут жили студенты, перебравшиеся с севера, чтобы учиться в колледже, и абитуриенты, надеявшиеся остаться. Ездили они преимущественно на мопедах или садились на автобус, чтобы добраться по мосту в университет или на работу. Все с трудом сводили концы с концами, но сдаваться не собирались.

Через реку находился Тайбэй – самый процветающий город на Тайване. Юньхэ же рос сам по себе, без всякой системы. Образчик эстетики незавершенности. Его населяли беспризорники, брошенные родителями, сироты, вынужденные сами прокладывать себе дорогу в жизни. В результате никто не мог нарисовать его подробную карту.

И в этом не было ничего необычного. Пригород казался одновременно старым и новым, тихим и шумным, спокойным и оживленным.

В переулках и тупиках Юньхэ всегда царил ленивый полдень – время выйти прогуляться, не снимая пижамы. Рынки и бульвары кипели, из пешеходов на них скапливались пробки, мопеды и мотоциклы образовывали целые водопады. Риелторы наперебой расхваливали жилье. Социологи называли Юньхэ полусамостоятельной городской экосистемой. Население здесь было самое плотное на Тайване, а банды – самые многочисленные. Тем не менее Юньхэ считался трамплином к успеху. Большинство его обитателей предпочли бы перебраться в другое место, но пока оставались тут.

Иви оказалась в Юньхэ, едва сойдя с поезда из Мяоли. Ей здесь понравилось. Она любила противоречия и хаос. Ей нравилось блуждать по улочкам и перекресткам, следуя за своим носом. Проходя мимо хозяйственного магазина, она вдыхала запахи металла, краски, резиновых шлангов и поливиниловых труб. Но главным источником ароматов тут была пища. В забегаловке жарили свиные отбивные. За углом липкий рис варился на пару под белой марлей в деревянном бочонке. В киоске по соседству кипел котел со свиными ножками. Чуть дальше торговали маринованным тофу, колбасками и печенкой. Запах лапши подсказывал Иви, что она дома. Она жила здесь с Ховардом. В доме, который создала для себя. Но теперь этот дом исчез. Когда-то у нее был целый мир, а теперь от него ничего не осталось…

Иви забросила остатки еды в рот, протерла стол и поднос еще несколькими обрывками туалетной бумаги и выскользнула на улицу. По дороге домой заглянула в лавочку купить бутылку козьего молока.

14

Снег на Тайване обычно не идет, но холод зимой пронизывает до самых костей.

Уже поздно, и мне давно пора уезжать. Глядя вслед другой машине, я нажимаю на кнопку пуска. Оживает стартер – словно приходя в себя после комы.

Следующий шаг за ней, думаю я, выдыхая белый пар. Только она может положить этому конец. Зима будет суровой.

15

– Чай не терпит спешки, – сказал мужчина, наливая своей мощной лапой кипяток из электрического чайника в заварочный, глиняный. Под струей воды плотно свернутые листочки начали намокать, разворачиваясь. Он немедленно схватился за ручку чайника и плеснул понемногу в чашки, чтобы те согрелись. Повернул чайник по часовой стрелке, так что вода в нем закрутилась в воронку, и прикрыл отверстие вверху ладонью вместо крышки, чтобы чай заварился. Потом снова взялся за ручку и разлил. – Торопиться нельзя.

Его движения были медленными и уверенными. Он протянул чашку Иви.

– Попробуйте.

Иви поглядела на поверхность чая. По ней бежали едва заметные круги. Она сделала глоток, протолкнув жидкость в желудок. С тем же успехом это могла быть просто вода.

– Улун с АлИшанья. – Мужчина понюхал чай, потом отпил немного. – Именно так мы и работаем. Пьем чай и беседуем. К тому времени как закончим, уверен, мы решим множество проблем.

Лицо у него было угловатым, с проницательными глазами. Ему было слегка за сорок, кожа темная, на безымянном пальце остался бледный след от обручального кольца. Похоже, он повидал в жизни и падения, и взлеты. Мужчина выглядел ухоженным и спортивным, форма ему шла. И чайную церемонию, и их разговор он вел одинаково – ненавязчиво и легко, – но Иви знала, что он внимательно присматривается к ней.

Она жила, как привыкла: ела, работала, принимала душ, отсыпалась, вставала… Поднимайся и начинай все сначала. Но этим утром ее разбудил звонок – нужно было приехать в полицейский участок. Не тратя времени на сборы, Иви выскочила за дверь. И теперь пила чай с полицейским.

– Бывали в участке когда-нибудь? – спросил он.

С непроницаемым лицом Иви ответила «угу» и скрестила руки на груди.

«В день, когда Ханса не стало».

* * *

Их семью попросили прийти в участок. Мать рыдала до икоты, потом упала на колени, а отец молча стоял в сторонке. Сельские полицейские – люди старомодные, у них есть чувство такта. Женщина-полицейская, примерно того же возраста, что и родители, присела рядом с матерью на корточки и гладила ее по спине.

Иви озиралась по сторонам без всякого выражения на лице. Она чувствовала себя посторонней, зрительницей. Они с родителями, словно чужие, уселись на деревянную скамейку. Грубоватый офицер с повадками хулигана, малиновыми от бетеля[20] деснами и пивным животом, был назначен вести их дело. Он принес напитки, паровые булочки со свининой и мраморные яйца[21]. Выставил на стол пачку бумажных салфеток – на случай если кому-нибудь понадобится высморкаться.

Им надо было ответить на пару простых вопросов, подписать заявление, затребовать свидетельство о смерти – в таком роде. Процесс оказался быстрым, и все это время мать могла беспрепятственно проливать слезы. Когда они уходили, офицер с пивным животом обратился к Иви по имени, сложил в пакет остатки еды, сунул ей в руки, а потом неловко, но крепко сжал ей пальцами плечо. Вес его ладони до сих пор был для Иви самым утешительным воспоминанием о том дне.

– Если вы хотите что-то сказать, сейчас самое время, – заметил офицер, возвращая ее в настоящее. – Вы умная девушка и, думаю, понимаете, о чем речь.

– Да что вы?

– Ну конечно. – Он улыбнулся. – Это не так сложно, как может показаться, и мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы помочь. Вы курите?

Иви покачала головой. Полицейский вытащил из кармана пачку и сунул сигарету себе в рот. Прежде чем он успел прикурить, кто-то постучал в дверь.

– Господин! – Голос за дверью был усталый и напряженный.

– Заходите. – Он спрятал сигарету в карман.

Молоденький офицер открыл дверь, вошел и поздоровался.

– Инспектор Ляо!

Его лицо было бледным, с провалившимися глазами и запавшими щеками. Он был высокий и худой, какой-то бесплотный. Наткнись Иви на него на улице, приняла бы за наркомана.

– Идите и подождите нас.

Молодой полицейский вышел. Инспектор Ляо крутанулся на стуле и вытянул ноги.

– Я имею в виду, если вам хочется снять груз с души, лучше сделать это здесь. Чай и сигареты помогут расслабиться. Хотите еще чашку? Может, все-таки закурите?

– Нет. Я уже говорила. Мы сидим тут двадцать минут. Сколько это будет продолжаться?

– Ладно. – Он отставил чайник и поднялся. – Наверное, нужна смена обстановки. Не волнуйтесь, это стандартная процедура. Скажите мне, если захотите уйти, или просто выходите.

Иви подняла на него глаза. Тот своим мощным телом перегораживал ей выход.

– Сюда, – сказал он, по-прежнему улыбаясь.

* * *

Первым, кому она позвонила, был Ховард.

Его шок длился всего пару мгновений. Быстро придя в себя, он спросил ее, что сказал полицейский.

– Немного. Просто попросил заехать в участок. Сказал, что все объяснит, когда я приеду… Детектив Чэнь Минчи, отделение полиции Юньхэ. Просил приехать как можно скорее. Разговаривал вежливо, но настойчиво. В целом у меня такое впечатление… Я узнала номер телефона и перезвонила. Это не розыгрыш. На звонок ответил другой офицер и сказал то же самое… Повестка? Нет, не было. А у тебя? Может, ее отправили на твой адрес?.. Да, может быть. Могли отправить в Мяоли. Они тебе не звонили?.. Нет, ничего не приходит в голову… Нет, я не была свидетельницей автомобильной аварии, и в ссоры ни с кем не ввязывалась, и не ходила… А что, если это из-за Ширли? Вряд ли, конечно, ведь босс все уладил, и это было уже давно… Ну ладно, попробую выяснить… Уже выезжаю. Когда ты освободишься?

* * *

Второй звонок она сделала боссу. Иви знала, что он считает ее занозой в заднице, но прямо сейчас эта заноза нуждалась в его поддержке.

Ответ босса был исчерпывающим. Как всегда многословный, он заверил ее, что дело точно не в Ширли.

– Насчет нее не беспокойся. Я обо всем позаботился.

Он и правда позаботился. Ее отец, сторож, даже пригласил его в караоке в конце прошлой недели.

– А какого черта делает Ховард? Он что, умер? Почему он не с тобой?

– У него совещание, – ответила Иви. Светофор загорелся красным, и она надавила на тормоз. – Он уже отпросился, но выедет чуть позднее.

– Так в чем же дело, а? Что такое могло случиться? – Голос босса стал серьезным.

– Они говорят, мне нужно будет дать показания.

– Если ничего не произошло, то по какому поводу показания? – Иви услышала тяжелые шаги, спускающиеся по ступенькам, на другом конце провода. – Ховард что говорит?

– Велел мне ехать, но не отвечать ни на какие вопросы без крайней необходимости.

– Ага, упирай на пятую поправку.

– Я знаю. Он это сто раз повторил.

Босс быстро подошел к фургону, открыл кузов, сдернул защитный костюм и прямо на улице переоделся в чистую рубашку с цветочным узором. После чего начал раздавать указания:

– Твиг! Эй, Твиг! Ты что, оглох? Загружай фургон! Вы с Ширли остаетесь сдавать работу. Если клиент чего-нибудь захочет, попроси звонить мне на мобильный. Иви!

– Да?

– Где ты будешь?

– В участке Юньхэ.

– Там и оставайся. – Босс редко говорил таким мягким тоном. – Я сейчас приеду.

* * *

Нужно было продержаться еще немного.

Она сидела в допросной и повторяла себе: «Молчи, молчи, молчи». Вошел молодой офицер; в руках у него была серая папка. Иви оценила ее взглядом – совсем тоненькая. Следом вошел инспектор Ляо и закрыл за собой дверь. Вдвоем они уселись напротив нее. Молодой представился:

– Госпожа Ян, спасибо, что пришли. Я детектив Чэнь Минчи, мы говорили по телефону. Это инспектор Ляо. Я прошу у вас разрешения на аудио- и видеозапись нашей беседы. Вы не против?

Иви кивнула.

– Мне потребуется ваше словесное согласие.

– Я согласна.

– Отлично, спасибо. Начнем. Сейчас десять ноль пять, среда, двадцатое ноября две тысячи девятнадцатого года. Присутствуют трое: детектив Чэнь Минчи, инспектор Ляо Шифэн и госпожа Ян Нин. Для записи, пожалуйста, подтвердите ваше имя, дату рождения и номер удостоверения личности.

– Ян Нин. Обычно меня зовут Иви. Двадцать четвертое декабря тысяча девятьсот девяносто первого года. К206261189.

– Ваше удостоверение, пожалуйста. – Детектив протянул руку.

Иви достала удостоверение из кармана и протянула ему. Он проверил лицевую сторону и оборот, открыл папку и быстро вписал данные в бланк, а потом пролистал документы внутри.

– Теперь я хотел бы задать вам несколько вопросов.

– Я не знаю, почему я здесь, – сказала Иви. Лучше уж заявить об этом сразу.

– Я понимаю, всё в порядке, – вроде как утешил ее детектив Чэнь. Он словно успокаивал ребенка, не принимал ее всерьез. – Можете сказать мне, где вы были во вторник, пятого ноября, между четырьмя часами вечера и четырьмя утра?

«Смешно, – подумала Иви. – Тут что, съемки криминальной программы?»

Она ничего не ответила, поэтому он спросил снова.

– А вы помните, где были? – рявкнула Иви в ответ. – Где вы были во вторник, пятого ноября, между четырьмя вечера и четырьмя утра?

Детектив Чэнь приподнял брови и дважды моргнул.

Иви немедленно пожалела, что дала волю языку. Надо было показать готовность к сотрудничеству, попытаться все как-то сгладить.

– Я помогу вам лучше, если буду знать, в чем дело.

– Отвечать на вопросы – вот ваш способ помочь. – Детектив Чэнь улыбнулся, но выражение лица у него осталось твердым. – Нам нужны ваши ответы.

– В таком случае, вы ничего от меня не дождетесь. – «Ладно, играем жестко». – Вы просите меня вспомнить, что я делала в определенный день пару недель назад. Я не знаю, что ответить. Мне позвонили и попросили как можно скорее приехать в участок, без повестки или предварительного уведомления. Это не выглядит как стандартная процедура, вам не кажется? В действительности я могла вообще не приходить, не так ли? Я не знаю протокола, но вы, думаю, знаете, и мой адвокат наверняка тоже. Он уже едет. – Она откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди, словно защищаясь; постаралась расслабиться. – Нам будет проще общаться, когда он окажется здесь.

Детектив Чэнь открыл и закрыл рот; его лицо заледенело.

– На самом деле я не люблю чай. Кофе у вас есть? Мне с молоком.

Прежде чем ей ответили, раздался стук в дверь. Ховард в деловом костюме выглядел предельно официальным, был вежлив, но суров, и его вид отвергал любые возможности спора.

Двое офицеров вышли из допросной, где вовсю работал кондиционер, чтобы переговорить с Ховардом в коридоре. Иви ничего не видела и не слышала. Она поеживалась и покусывала нижнюю губу. Колени у нее тряслись.

Бог знает, сколько прошло времени, прежде чем Ховард наконец зашел – один.

– Ты в порядке? – Он присел на корточки рядом с ней.

Иви кивнула. Ховард взял ее руку и пожал. Она положила вторую руку поверх его ладоней.

– Я тут уже долго.

Времени на извинения не было. Он смотрел так, будто собирался что-то сказать и не мог.

– Не стой ты так, давай выкладывай, – нетерпеливо воскликнула она. – Ховард!

Он облизнул губы. Иви узнала это движение. Нервный тик. Он всегда так делал, когда предстояло сложное слушание в суде.

В голове прозвучал тревожный звонок. Она прищурилась.

– Это насчет… моих родителей?

Он покачал головой.

– Ты в одиночку выполняла заказ пару недель назад, верно? На улице Чжуанцзинь.

Она вспомнила. Странный телефонный звонок, ключи, конверт с 60 тысячами тайваньских долларов – около двух тысяч долларов США. Потолочный вентилятор. Клиент что, недоволен работой? Она не все вычистила? Или дело в деньгах?

Ховард сурово глядел на нее. Похоже, все не так просто.

Потом ее пронзило осознание – словно молния. Она открыла рот, и Ховард кивнул.

– Полиция считает это убийством. И пока твое поведение подтверждает их подозрения.

Иви слышала его слова, но не понимала, что они значат.

Полицейский, да, он что-то такое говорил… Убийство, очень хорошо. В «Следующей остановке» часто имеют дело с убийствами. Их бизнес держится на убийствах. На родителях, которые кончают с собой и заодно убивают детей, на сыновьях, которые зарубают отцов топором… И на самоубийствах, конечно же. Но каким образом убийство произошло в данном случае и какое она имеет к этому отношение?

Иви попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле, словно она подавилась ими. Тревога нахлынула волной, затопила до самой макушки.

В какие неприятности ее втянули?

* * *

Допрос вел молодой офицер. Он задавал множество вопросов: от максимально простых до хитрых, направленных на то, чтобы она заглотила приманку.

«Как вы зарабатываете на жизнь?»

«Нам понадобятся имена всех ваших коллег и вашего босса. И их контактная информация».

«Вы бывали в итальянских ресторанах в последние несколько месяцев?»

«Вы умеете рисовать?»

«Вы знаете кого-нибудь по фамилии Чан?»

«Какую-нибудь женщину по фамилии Чан?»

«Как проходит ваш обычный рабочий день? Куда вы едете? На личном или на общественном транспорте?»

«Может кто-нибудь подтвердить ваше местонахождение 5 ноября?»

«Вы когда-нибудь бывали на улице Чжуанцзинь в Юньхэ?»

«Расскажите мне все, что помните о том дне».

«Вы сказали, он позвонил в офис, значит, должна была остаться запись – на пленке или хотя бы на бумаге?»

«Мы отправим кого-нибудь это проверить. Есть в компании кто-нибудь, кто может поручиться за вас?»

«Мне понадобится модель и номер. Придется его изъять и обыскать».

«Опишите почтовый ящик… хотя нет, давайте вернемся немного назад. Вы получили конверт. Вы прямо там открыли его или сначала поднялись в квартиру?.. Нарисуйте схему комнаты. Как можно подробнее, пожалуйста».

«Значит, когда вы пришли, потолочный вентилятор валялся на полу?»

«Вы сказали, занавески были задернуты?»

«Есть кто-нибудь, кто сможет подтвердить ваше местонахождение в тот момент?»

…Инспектор Ляо смотрел и слушал, иногда перебивая ее и задавая уточняющие вопросы, резкие и беспощадные. Иви чувствовала себя загнанной в угол. Словно в тумане, она видела, как у офицеров открываются рты, как они меняют форму, закрываются, открываются опять – и этот процесс повторяется бесконечно. Ховард запрещал ей отвечать на вопросы – на бо́льшую часть, но не на все. Время от времени он ласково клал руку ей на колено; тогда она вздрагивала и прислушивалась, что у нее спрашивают, а потом отвечала, предельно осторожно, в письменной или устной форме.

Ее отпустили только поздно вечером. Иви не отказалась от предложения – или, точнее, настояния – Ховарда подвезти ее домой и проводить до верхнего этажа. Убийца использовал ее, чтобы зачистить место преступления и уничтожить все улики. Она не оставила ни единого отпечатка пальцев. Квартира была буквально вылизана, а убийца бесследно исчез.

«Шестьдесят тысяч долларов потрачены не зря. Сама от себя такого не ожидала».

– Почему вы решили, что это суицид? – Иви вспомнила, как инспектор Ляо задал ей этот вопрос в крошечной, навевающей тоску допросной. А она не знала, что сказать. Почему она пришла к такому выводу? Потому что увидела веревку, привязанную к вентилятору?

– Да, но почему вы подумали, что этот человек – вы тогда не знали, мужчина или женщина – решил свести счеты с жизнью? – снова спросил инспектор Ляо, наклоняясь к ней через стол.

Иви промолчала. Ховарду это не понравилось. Он положил руку ей на колено, чтобы немного утешить, и одновременно повторил детективу свой стандартный адвокатский ответ.

Инспектор Ляо опять откинулся на спинку стула и скрестил ноги.

– Я не пытаюсь ни к чему вас принудить, – повторил он. – Просто хочу понять, почему вы, при вашем уме, опыте и сообразительности, позволили так себя обмануть.

«И правда».

Иви поискала в памяти подсказки: сопли и слезы, ванная, которую убрали до ее прихода, пятна крови на полу, отсутствующая швабра… Она не задумалась о том, насколько это странно. Хотя… если б и задумалась, то в тот момент не придала бы этому значения.

Наконец-то до Иви дошла вся ирония ситуации. Убийца полностью положился на нее, и она его не подвела.

Все улики были у нее под носом, а она смыла их. И теперь уже слишком поздно.

16

Времени, чтобы горевать, не оставалось. Лучшим выходом было взяться за дело самостоятельно, так что на следующее утро босс и Ховард заявились к ней домой. Втроем они обсудили ситуацию и решили заняться поисками.

Ховард с боссом обладали и следовательским талантом, и необходимыми связями. К Иви начали стекаться газетные статьи, видеорепортажи, публикации в интернете, данные по следствию, улики, свидетельства очевидцев и отчеты судмедэкспертов. Вскоре стены ее гостиной полностью покрылись вырезками и фотографиями.

Да, все слышали про инцидент, но не более того. На него не обратили внимания. В мире происходит слишком много трагедий, чтобы рыдать или хотя бы вздыхать по каждой.

Но все-таки был свидетель, позвонивший в полицию: 19-летний парнишка.

Иви попыталась восстановить предположительную цепь событий, начавшуюся в понедельник 11 ноября. Небо было не просто облачным – тучи висели так низко, что словно прижимали людей к земле. Парень работал на автосвалке каких-то шесть месяцев, и всегда приходил самым первым. Поднимал гаражную дверь, включал общий свет и проверял, всё ли в порядке с оборудованием. Он также подчинялся негласному правилу: приносить газеты и завтрак старшим, которые явятся позже. В городе орудовали воришки, таскавшие со свалок металл, и начальник миллион раз повторял рабочим вечерней смены проверять замки на передней, боковой и задних дверях. Однако была одна проблемка: двери часто оставались незапертыми. Парнишка, зная об этом, по прибытии на работу делал вид, что все равно «отпирает» замки, потом открывал двери и впускал старших, пришедших на утреннюю смену.

В помещении пахло ржавчиной, машинным маслом и мусором, который не выносили тысячу лет, а еще дохлыми крысами. С приходом парня к этим запахам добавился аромат горячего завтрака: яичные блинчики с кетчупом, что-то вегетарианское, что-то с двойным сыром… Когда он только начинал, старшие казались ему капризными, словно девочки-подростки, но со временем он к ним привык. Разобрался, что к чему.

В понедельник утром он постоял перед входной дверью, потирая ладони, чтобы согреть их и достать наконец ключ, – возможно, на этот раз дверь все-таки будет заперта, раз свалка не работала все выходные. Когда он наклонился к замочной скважине, то вдруг услышал грохот оборудования.

«Это что, пресс?»

Когда с машины снимали запчасти, еще пригодные к использованию, ее помещали в промышленный пресс, чтобы раздавить, или, на жаргоне, «поджарить». Парень распахнул дверь и вбежал внутрь. Да, чудовище проснулось и поглощало пищу. Оно с аппетитом расправлялось с минивэном цвета индиго. На панели управления горели лампочки.

– Эй! – крикнул парень, пытаясь перекричать пресс. – Босс? А-Хо?

Ответа не последовало.

«Какого черта?»

Нахмурившись, он бросил завтрак на стол.

– Есть тут кто-нибудь? Я выключаю пресс, уж извините, если что! – Он подбежал к панели и нажал несколько кнопок.

Стальная плита сдвинулась вниз еще на несколько сантиметров, прежде чем остановиться. Парень снова огляделся, но никого не увидел. Можно было расслабиться. Он уже собирался развернуться и отойти…

Когда увидел это.

Из «поджаренного» минивэна натекла глубокая розовая лужа. Язык этой жидкости вот-вот мог коснуться его ботинка. Безжизненный глаз подкатился и ткнулся ему в подошву.

Звонок поступил в 6:17. В 6:32 на свалку прибыла патрульная машина. Полицейские огородили двор и допросили паренька. В 6:57 явились криминалисты, а с ними фургон телекомпании со встроенной спутниковой антенной.

Обезглавленное и расчлененное женское тело разрезали на шесть частей и сложили в три черных мусорных мешка. Виртуозом убийца не был: разрезы оказались грубыми и до сих пор сочились жидкостью. Но тело явно обескровили где-то в другом месте и немного ополоснули, прежде чем разложить по мешкам. Крови было не слишком много.

Криминалисты обратили внимание на разнонаправленные царапины и засечки на костях, судя по которым убийца пользовался сразу несколькими инструментами. Во-первых, пилой с лезвием около 65 сантиметров, предназначенной для плотницких и столярных работ. Во-вторых, тесаком из нержавеющей стали с исключительно острой заточкой и устойчивостью к износу, длиной от 15,5 до 17,5 сантиметра и шириной от 7,5 до 10 сантиметров.

Этот же тесак стал причиной многочисленных глубоких ран на плечах, черепе и руках жертвы. При ударах по голове убийце приходилось прикладывать усилие, чтобы выдернуть лезвие обратно. Лицо жертвы было изуродовано, все в царапинах и порезах. Ни одного из орудий убийства на месте не нашли.

И хотя следов спермы не было, половые органы жертвы подверглись многократной пенетрации тупым предметом. Ногти ей аккуратно подстригли и вычистили, не оставив при этом чужих биологических частиц вроде волосков или клеток кожи. Полицейские ввели данные жертвы в национальный реестр пропавших: Юньхэ, от 18 до 20 лет, рост от 153 до 155 сантиметров, длинные прямые черные волосы, круглое лицо… У нее имелись все постоянные зубы, включая четыре недавно прорезавшихся зуба мудрости. Ни кариеса, ни пломб. Большое родимое пятно на животе справа.

Вскоре личность была установлена: девятнадцатилетняя Джиджи Чан. Она училась на последнем курсе Государственного университета искусств Тайваня и входила в десятку лучших. Считалась прилежной студенткой, но была сильнее в теории, чем в практике. Любила живопись и дизайн, однако не отличалась особыми успехами или талантом по сравнению с однокашниками. Общалась мало, никому не рассказывала ни об учебе в школе, ни о личной жизни. Посещала факультетские мероприятия, но ни в какие клубы не вступала. Имела несколько знакомых, с которыми здоровалась на переменах, могла поболтать после занятий или иногда сходить на ужин. Но и тогда предпочитала слушать, а не говорить.

По вторникам, средам и четвергам она подрабатывала официанткой, в белой униформе с галстучком, в итальянском ресторане рядом с университетом. Снимала квартиру, в которой ее убили, с начала последнего курса. Как минимум раз в месяц ездила на юг в Юньлинь, обычно на поезде. Ее отец был электриком и сантехником, а мать работала поварихой в местной забегаловке. У девушки была старшая сестра – она училась в Университете Фэн-Чиа в Тайчжуне. Родители говорили, что покойная прекрасно ладила с семьей и была примерной дочерью. Она жила тихо, пытаясь день за днем карабкаться по лестнице успеха, не совсем понимая, как его достичь. Обычная девушка. Длинные темные волосы. Симпатичные, но непримечательные черты: застенчивая улыбка, нос пуговкой, родинка под глазом…

Джиджи Чан.

Иви покатала это имя на языке, и внезапно ее затошнило.

* * *

Расчленение. Не то, что первым приходит в голову, тем более в нашем веке. Как правило, это вызов полиции: «Эй! Я боялся, вы поймете, что я знал ее или его, поэтому приложил дополнительные усилия, чтобы сбить вас со следа». Не было следов повреждений ни на металлической двери внизу, ни на деревянной – в квартиру. Замки не взламывали. Пенетрация тупым предметом, потом убийство и расчленение. Тело вывезли на автосвалку. Постепенно преступник обретал трехмерность. Полиция рассматривала вариант с убийством на почве ревности. Иными словами, из-за любви.

Следствие затребовало данные с камер наблюдения. Однако те ничего не дали. Камеру на свалке не так давно разбили хулиганы. Да и в любом случае, дорога, на которой она находилась, была главной транспортной артерией Юньхэ, с круглосуточным оживленным движением. Две другие располагались на доме, где жила Джиджи Чан. Одну вывели из строя птицы, свив гнездо на дереве баньяна[22]; все, что там можно было рассмотреть, – несколько пушистых шариков. Вторая давно не работала. Средства, выделенные городскими властями на установку новой, сторож с помощниками растратили на какие-то свои нужды.

Дела вроде этого полицейские всегда ставили в приоритет. Они быстро отмели подозрения в адрес рабочих свалки. Связались с семьей девушки, ее друзьями, однокашниками, профессорами и коллегами по работе, провели множество допросов, но ни к какой версии так и не пришли. Расследование застопорилось.

Потом пришли данные экспертизы.

По мнению патологоанатома, царапина на лице покойной могла указывать на то, что убийца, помимо тесака, пользовался ножом для овощей или скребком. А самое главное, причиной смерти стали не ножевые раны, а удушение. Частая причина смерти.

Странным было то, что на шее осталось две странгуляционных борозды: одна от удушения, а вторая – от повешения.

Глаза у Иви расширились, из ноздрей вырвались струйки пара. Как холодно!

«Две борозды?»

Она представила себе реакцию Ляо и Чэня, когда те получили отчет. Джиджи Чан отрубили голову – отрезали кухонным ножом. Срез был грязным – убийце потребовалось от двенадцати до пятнадцати попыток, чтобы закончить работу. Аутопсия выявила также петехии – мелкие кровоизлияния на склере и конъюнктиве глаз. А еще две почти незаметных борозды на шее.

Странгуляционные борозды появляются в результате повешения или удушения и обычно сопровождаются гематомами. Джиджи Чан расчленили, но борозды все-таки остались. Их удалось заметить благодаря задержке разложения. Смерть запускает часы; бактерии принимаются за дело, распространяясь по кровеносной и лимфатической системам и провоцируя гниение. Однако поскольку ткани в странгуляционных бороздах сдавлены, кровеносные сосуды там спадаются, препятствуя размножению бактерий и задерживая разложение.

Первая, темно-коричневая, борозда проходила под щитовидным хрящом – или адамовым яблоком, как его принято называть. Хотя и слабовыраженная, она была достаточно глубокой, что указывало на нападение сзади. Убийца, очевидно, набросил девушке веревку на шею и стал душить, сломав ей хрящ и заставив жертву прикусить язык. На ранке запеклась кровь, позволявшая сделать вывод, что Джиджи Чан задушили до смерти, прежде чем расчленить.

Вторая, грязно-желтая борозда в форме буквы «V» находилась чуть выше первой, между щитовидным хрящом и подъязычной костью. Она шла по шее диагонально, спереди была глубже – классический случай повешения, когда узел петли находится на затылке.

Две борозды уводили следствие в противоположных направлениях. Как они могли появиться на одном и том же трупе? И как сюда вписывалось расчленение? Как совместить все эти элементы? Убийца что, пытался изобразить суицид, после того как разделался с жертвой, а потом расчленил, поняв, что ничего не выйдет?

А как насчет царапин на лице? Откуда они взялись и почему убийца постарался их спрятать?

Иви фыркнула – то ли с одобрением, то ли с удивлением.

Поначалу мотивы и методы убийцы казались ей очевидными и грубыми, но теперь стало ясно, что расчленение и обезглавливание не обязательно означали, что убийца был в отношениях с жертвой или вообще ее знал. Скорее всего, он изуродовал ей лицо, чтобы скрыть царапину, а не выплеснуть ненависть и гнев отвергнутого любовника. Он был достаточно умен, чтобы предположить, что судмедэксперты и полиция во всем разберутся, но сумел выиграть две недели.

За две недели можно много чего сделать – уничтожить улики, добиться ложного признания, сбежать за границу… Сколько головной боли для парней в синем! Все, что у них было, – первая борозда. Исследование ее формы, ширины, глубины, плотности, цвета и так далее указывали на фен определенной марки. Джиджи Чан задушили электропроводом.

Поскольку ее лицо изуродовали до полной неузнаваемости, царапина на нем была загадкой. И оставалась таковой до тех пор, пока инспектору Ляо не попался газетный заголовок: «Женщину убил электрический вентилятор». Может, это был потолочный вентилятор?

Иви наконец разобралась, почему ее вызвали в участок и как полиция добралась до нее. Они начали проверять мусорные контейнеры поблизости и нашли потолочный вентилятор и фен с проводом подходящего размера в черном полиэтиленовом мешке, вместе с другими вещами, в контейнере близ дома Джиджи Чан. На съемке с единственной, наверное, действующей камеры в Йонгчжи, расположенной на перекрестке, отыскали ее фургон, серебристую «Делика», с эмблемой фирмы.

Желчь подкатила к горлу, мешая дышать.

Тьфу! Иви плюнула на фотографию жертвы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мискантус – род многолетних травянистых растений.

Вернуться

2

Вакамэ – сушеные морские водоросли.

Вернуться

3

Пиньинь – тайваньская мера площади, около 3,306 м².

Вернуться

4

«Молли-Мейд» – международная клининговая франшиза, основанная в Канаде в 1979 г.

Вернуться

5

Один из священных текстов.

Вернуться

6

Экзорцизм – способ устранения демонов, злых сил и препятствий, которые причиняют вред здоровью (или другим сферам жизни). Является скорее духовной практикой, нежели магией: негативным энергиям духов противопоставляется осознавание процесса очищения демонов собственного разума.

Вернуться

7

Сорго – род однолетних и многолетних травянистых растений.

Вернуться

8

Здесь и далее: речь идет о тайваньских долларах.

Вернуться

9

Оба-сан – обращение к сестре отца или матери.

Вернуться

10

Мандибулы, или жвалы, – верхние (парные) челюсти членистоногих.

Вернуться

11

Амниотическая жидкость – биологически активная жидкая среда, находящаяся внутри плодных оболочек во время беременности.

Вернуться

12

Хакка – диалект китайского языка.

Вернуться

13

«Унесенные призраками» – полнометражный аниме-фильм японского режиссера Х. Миядзаки (2001).

Вернуться

14

Приготовление еды в глиняных горшочках.

Вернуться

15

Вонтоны – разновидность пельменей в китайской кухне.

Вернуться

16

Тэппаньяки – стиль приготовления пищи.

Вернуться

17

Хордер – человек, склонный к патологическому накопительству.

Вернуться

18

Марка китайского вина.

Вернуться

19

Один из китайских диалектов.

Вернуться

20

Бетель – тонизирующая жевательная масса, широко применяемая населением Юго-Восточной Азии. При длительном применении губы окрашиваются в ярко-красный цвет, а зубы темнеют.

Вернуться

21

Мраморные яйца – типичное китайское пикантное блюдо, обычно подаваемое в качестве закуски: вареное яйцо слегка разбивают, а затем снова варят в чае с добавлением соуса или специй.

Вернуться

22

Также известен как инжир.

Вернуться