Борис Акунин
Яркие люди Древней Руси

РЕЦЕНЗЕНТ:

И.Н. Данилевский, доктор исторических наук

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Предисловие

Десять лет я писал многотомную «Историю российского государства» (издательство АСТ, 2013–2022), пытаясь разобраться в биографии одной из самых озадачивающих стран планеты Земля – уяснить смысл и логику общественно-политических процессов, причины национальных побед и поражений, вывести некую формулу, которая «всё объяснит». Одним словом, сражался с Тютчевым, утверждавшим, что умом Россию не понять.

Формулу-то я исчислил и «общий аршин» нашел (во всяком случае предложил), но упор на причинно-следственные связи и закономерности неминуемо вел к схематизации и упрощениям, высушивал повествование – «суха теория, мой друг». Главной потерей, которую я остро ощущал, были личности, оставившие след в истории. Неэмоциональный жанр вынуждал относиться к ним как к винтикам и шестеренкам огромного механизма, и это вызывало у меня авторскую досаду.

Самое интересное в истории – люди, которые ее делали. Они не были функциями, они были живыми: любили и ненавидели, создавали и разрушали, совершали высокие и низкие поступки, делали открытия и ошибались. Я придумал, что параллельно с «рациональными» томами буду выпускать «эмоциональные» – сочиню по роману про каждую эпоху, которую описываю, и тем самым оживлю ее для себя и для читателя. Но этого оказалось недостаточно. Меня всё больше интересовали не вымышленные, а реальные деятели истории. Не все, а некоторые – те, кто в силу исключительных жизненных обстоятельств и своих индивидуальных качеств словно излучают яркое сияние, в которое мне очень хотелось вглядеться повнимательней. Несколько крупных исторических фигур я превратил в эпизодических персонажей своей беллетристики, и всякий раз чувствовал себя скульптором-антропологом, восстанавливающим облик давно умершего человека по костям черепа.

Потом мне пришла в голову идея: а что если рассказать историю России снова, совсем по-другому? Так, как это делали в старину, еще до Ключевского, в дореволюционных гимназиях – не через причинно-следственные связи, а через личности. Не последовать ли примеру Костомарова, написавшего труд «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей», но только с неким дополнительным компонентом?

Что если подобрать цепочку отдельных судеб, из которых составится судьба всей страны, но при этом не устраивать экскурсию по мемориальному кладбищу, от могилы к могиле, а воскресить покойников, чтобы увидеть их во плоти, услышать их голоса, попасть в их жизнь? Конечно, духов с того света без колдовства не вызовешь, но литература и есть колдовство, волхование. Однако написать беллетризованные жизнеописания «делателей истории» недостаточно – авторская фантазия всегда искажает факты. И я придумал жанр, который совместит fact и fiction: сначала описание того, что происходило на самом деле, потом рассказ о том, как это происходило – или, верней, как это могло происходить.

Название серии, которую начинает эта книга, – «Иллюминация истории». «Иллюминация» в старинном, изначальном смысле слова, то есть сопровождение хроники виньетками и миниатюрами: вот ее текст, старательно воспроизведенный переписчиком, а вот картинки – плод воображения иллюминатора.

Я как автор выступаю здесь в обоих качествах – и переписчика, и иллюминатора.

Каждый раздел книги состоит из двух частей.

В первой я суммирую биографические факты, достоверно известные о данном человеке. Будучи соединены вместе, эти главы хронологически складываются в историю эпохи, просто в центре повествования находятся не «процессы», а их инициаторы и участники. Выражаясь по-театральному, это спектакль «актерский», а не «режиссерский». Драма же называется «Роль Личности в истории».

Вторая часть каждого раздела – моя «картинка»: беллетристическая новелла, в которой я изображаю героя таким, каким он мне видится.

Сочетание несвободы в исторической половине и простора в художественной позволяют мне выполнить задачу, казалось бы, недостижимую для автора исторических книг: и волки фантазии сыты, и овцы фактографии целы.

Несколько слов об историческом периоде, которому посвящена книга, рассказывающая о предыстории государства.

На самом деле в эту эпоху – с девятого по тринадцатый век – российского государства еще не существует. Оно возникнет только во второй половине пятнадцатого столетия. Раннегосударственная централизованная монархия, именуемая великим княжеством Киевским, – отдаленный предок Российской Федерации, равно как и еще нескольких государств: Украины, Белоруссии, отчасти Литвы. Таким образом, речь пока идет о пред-России. Контуры будущей страны только начинают проступать сквозь туман. Чем дальше вглубь веков, тем больше сомнительного и недостоверного, тем труднее отличить факт от легенды.

Весьма условная правдивость самых ранних сведений объясняется тем, что почти все они почерпнуты из одного источника, так называемой «Повести временных лет», величайшего литературного памятника – и крайне ненадежного исторического ресурса. Это тоже в значительной мере беллетристика, пересказ древних преданий. Летописец, составлявший рукопись в начале XII века, был хорошо осведомлен лишь о событиях последнего столетия, но подстраивал факты и их толкование под «госзаказ» – интересы киевского великокняжеского двора. Переписывая древние, не дошедшие до нас хроники, автор что-то редактировал, прибавлял, наверняка и цензурировал. Кое-какие сведения Летописи (далеко не все) можно сверить с информацией, которую дают более поздние не-киевские хроники, сохранившиеся документы, иностранные источники и археологические находки. Вы увидите, что я очень осторожен в оценках достоверности событий – даже тех, которые изложены в школьных учебниках.

Книга начинается с главки «Историческая фабула», коротко объясняющей суть древнерусской истории. Общий ее сюжет вполне логичен и строен, несмотря на кажущуюся хаотичность.

В пьесе о становлении и распаде раннего русского государства бессчетное множество действующих лиц, но я отобрал лишь актеров первого плана (в первоначальном смысле слова actor – «совершающий деяния»). Все они княжеского звания – такая уж это была эпоха: историю двигали только государи.

При «кастинге» я прежде всего учитывал пресловутый «эффект бабочки» – как в хрестоматийном рассказе Рэя Брэдбери. Каждый из персонажей – «бабочка», без которой сегодняшняя Россия получилась бы несколько другой, а в некоторых случаях даже и совсем другой.

Историческая фабула

Первое восточнославянское государство возникло не по случайности и не вследствие чьего-то великого замысла, а по причине сугубо прагматической.

В VIII–IX столетиях Средиземное море, по которому проходили традиционные торговые маршруты между центром тогдашней христианской цивилизации – Византией и Западной Европой, в результате арабской экспансии стало слишком опасным для коммерции. Возник новый канал: от Черного моря до Балтики по рекам Восточно-Европейской равнины.

Северной опорной точкой «Пути из варяг в греки» стал Новгород, южной – Киев. Тот, кто сумел бы взять под свой контроль эту магистраль, оказался бы в очень выигрышной ситуации.

В конце девятого века эту задачу осуществил базировавшийся в Новгороде варяжский вождь Хельги (по-славянски Олег). Он и его преемники, «севшие» в Киеве, но сохранившие власть над Новгородом и всеми ключевыми пунктами «товаропровода», сосредоточили в своих руках прибыль от транзита. Они брали с караванов пошлину, плату за охрану, за ремонт кораблей и за обслуживание, наконец активно участвовали в торговле собственными товарами.

Огромные прибыли позволили киевским князьям содержать сильную армию, постоянно расширять зону своего влияния и требовать дань с региональных правителей.

В период своего максимального расцвета, в середине одиннадцатого века, древнерусское государство стало одним из богатейших в Европе, а Киев даже соперничал в роскошестве с Константинополем.

Панъевропейский торговый маршрут. Правый сегмент и есть «Путь из варяг в греки»

Падение обширной державы произошло по той же самой причине, по которой она поднялась, – вернее, когда эта причина утратила свою актуальность.

Ослабели арабы, и торговля по Средиземному морю восстановилась, да и Византия утратила былое значение – для Европы больший интерес теперь представляла торговля с Востоком.

У киевских властителей резко сократились доходы. Области рыхлого государства перестали опасаться центра, уже неспособного удерживать их силой. Начался процесс автономизации, обособления, а затем и полного отделения регионов.

Таким образом, древнерусское государство погубили вовсе не монголы – они лишь без особого труда подберут осколки былого величия. К моменту Батыева вторжения бывшее великое княжество, некогда занимавшее почти всю Восточную Европу, превратилось в лоскутное одеяло, состоявшее из полусотни средних, маленьких и крошечных государств.

Вот, собственно, и вся фабула.

Из 350-летнего древнерусского периода «от Рюрика до Батыя» для дальнейшей истории России значение имеют, пожалуй, только два события.

Во-первых, выбор православия в качестве государственной религии и, во-вторых, политическое усиление северо-востока, где одна из ветвей Рюриковичей, потомки Юрия Долгорукого, со временем построят новое русское государство – то самое, которое, с модификациями, просуществует до XXI века.

Основатель государства

Князь Олег

биографический очерк

Много лет ведутся два спора: кого следует считать самой важной фигурой отечественной древней истории и кто был основателем раннерусского государства.

Первый вопрос лично у меня сомнений не вызывает. Самой важной персоной киевской эпохи является тот, кто сохранил о ней память.

В древней истории всякой страны самые важные люди – историки. Без них потомки ничего не знали и не помнили бы о прошлом, а то, что они знают и помнят, всегда отражает индивидуальность автора. Тем более, если источник один-единственный, как в нашем случае. Хроникер должен был учитывать политическую конъюнктуру, чтобы не прогневить заказчика, великого князя, но тот вряд ли входил в детали. Акценты, иерархия событий, а во многих случаях и их оценка несомненно принадлежат Летописцу (именно так, с большой буквы). От него во многом зависело, что включать в текст, а что нет; кого он восхвалял, того чтили и в последующие века; кого он осуждал, те потом традиционно описывались как злодеи.

Мысль о том, что ключевой фигурой отечественной истории является коллега-литератор, мне, не скрою, очень приятна.

В начале одиннадцатого века в Киеве был написан так называемый «Древнейший свод» – рассказ о важнейших событиях последних века-полутора. В последующие десятилетия эта хроника несколько раз дополнялась и редактировалась, но лишь при Владимире Мономахе (вероятно, в 1113 году) началась системная работа по составлению некоей Главной Летописи. Она получила название «Повесть временных лет», что означает «Рассказ о минувших годах». Прежние хроники растворились в этом большом тексте. Он тоже дошел до нас не в первозданном виде, а с многочисленными позднейшими модификациями, притом разными. Самая ранняя из версий, Лаврентьевская (по имени суздальского переписчика Лаврентия), относится к 1377 году.

Обидно, что личность главного героя древнерусской истории достоверно не установлена. В тексте Ипатьевского списка (сохранился в Ипатьевской обители) автор назван – без имени – «черноризцем Феодосьева монастыря Печерского», то есть монахом Киево-Печерского монастыря.

Установить имя великого черноризца пытались многие его последователи, историки позднейших времен. Выдвигались разные предположения, но основных кандидатов два.

Поначалу авторство приписывали киево-печерскому иноку Нестору. В одной из копий Летописи он указан прямо: ««Повесть временных лет» Нестера черноризца Феодосьева монастыря». Правда, список этот поздний, середины XVI века. Что более существенно – сохранилось письмо начала XIII века, в котором упомянут «Нестер, иже тъй написа летописец». Для историков девятнадцатого столетия этого было достаточно – как и для церкви, которая причислила Нестора к лику святых (кажется, единственного среди историков).

Однако современные исследователи отдают предпочтение другому киевскому монаху – Сильвестру.

Во-первых, в трех других списках обозначено: «Игумен Селивестр святого Михаила написал книги си летописец». Во-вторых, по своему положению этот претендент гораздо больше подходил для столь ответственной миссии. Сильвестр был не рядовой монах, а настоятель столичного Михайловского монастыря, где тогда находился скрипторий – нечто вроде цеха по составлению рукописей. Судя по всему, игумен был близок к великому князю и возможно даже состоял при нем духовником. Настоятель монастыря мог не просто переписывать и компилировать старые хроники, но и руководить целой командой писцов, а кроме того еще и имел доступ к дипломатическим документам, часть которых вставил в «Повесть».

В. Ключевский попытался примирить обе гипотезы, предположив, что Нестор был создателем некоей древнейшей киевской летописи, которая в подлинном виде не сохранилась, а Сильвестр ее отредактировал и дополнил. Однако сейчас у специалистов «рабочей гипотезой» считается, что вероятным автором-составителем «Повести временных лет» является все же Сильвестр.

Сохранилась сделанная им приписка, исполненная сознания важности выполненной работы: «Игумен Силивестр святого Михаила написах книгы си летописец, надеяся от Бога милость прияти при князе Володимере княжащю в Кыеве, а мне в то время игуменящю у святого Михаила в 6624 индикта 9 лето [1116 год от Р.Х.], а иже чтеть книгы сия то буди ми в молитвах».

И уж в чем в чем, а в этом сомнений нет: все, кто читал «Повесть временных лет», обязаны поминать Сильвестра (или Нестора?), одним словом, Летописца, молитвой или добрым словом.

Это не только самый важный, но и самый лучший деятель древнерусской истории.

Нестор-летописец. Марк Антокольский. 1890 г.

Мы не знаем, как выглядел Нестор и был ли он нашим Летописцем, но скульптура прекрасна – примерно таким автор «Повести» наверняка и был

Вопрос о создателе государства еще сложнее.

Традиционно таковым считают Рюрика, однако про него почти ничего неизвестно – во всяком случае, ничего достоверного: ни кем он был, ни существовал ли он вообще. (Впрочем, это довольно обычно для основателей древних государств – вспомним Ромула с Ремом или японского императора Дзимму.)

«Повесть временных лет» начинается с того, что в год 6370 (то есть 862) северные славянские племена, словене с кривичами, и чудь, то есть угро-финны, устав воевать друг с другом, отправились за море к каким-то «варягам, что назывались русью» и пригласили трех братьев – Рюрика, Синеуса и Трувора: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». «И пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, – на Белоозере, а третий, Трувор, – в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля».

Тут возникает множество сомнений, которые никто окончательно не разрешил, и вопросов, на которые никто исчерпывающе не ответил.

Во-первых, с восемнадцатого века ведутся споры, что за «варяги-русь» такие? В эту полемику постоянно вмешивались политика и эмоции. Кощунственные предположения, что русское государство основали чужеземцы, еще Ломоносов назвал «досадными и весьма несносными».

До сих пор выдвигаются другие, более лестные для национального самосознания версии – у нас ведь по-прежнему преобладает эмоциональное, «патриотическое» отношение к истории. Но лично мне наиболее вероятной представляется версия о том, что инициаторами процесса, приведшего к образованию первого государственного объединения, все же были викинги.

Их военно-разбойничьи дружины в ту эпоху бродили-плавали по всей Европе, а кое-где и оседали, создавая новые княжества и династии. Во всяком случае, сохранившиеся в летописях и документах имена ранних русских князей и знатных людей по преимуществу скандинавские: Олег (Helgi), Игорь (Ingvar), Аскольд (Hoskuldr), Свенельд (Sveinaldr), Рогволд (Ragnvald).

Второй вопрос: приглашали ли местные жители иноземного князя?

Ничего особенно фантастического в подобной версии нет. Несколько десятилетий спустя норманнского вождя Роллона пригласят поселиться в северной Франции, чтобы защищать ее от врагов, – так появится герцогство Нормандия. У новгородцев же вообще было принято звать к себе иноземельных и даже инородных князей.

Наконец, очень возможно, что викинги ниоткуда не приплывали, а просто жили рядом со славянами в очень выгодном месте – у балтийского «терминала» великого торгового пути из Византии. Археологические исследования в Старой Ладоге установили, что скандинавы там поселились раньше славян.

С Рюриком более или менее ясно только одно: он оставил потомство. Всё прочее окутано туманом.

Самое странное, что ни в каких других источниках, кроме нашей Летописи, воцарение пришлого князя на новгородской земле не упоминается – хотя скандинавские саги вроде бы не должны были обойти молчанием столь яркое событие.

Может быть, оно и не было ярким. Ведь, собственно, ничего особенного не произошло, если никто никого не завоевывал, а просто «пришел и сел». Вполне вероятно, что местные племена всего лишь наняли варяжскую дружину для охраны (такое часто случалось).

Единственный мало-мальски подходящий исторический кандидат в наши Рюрики – ютландский хёвдинг (предводитель дружины) Рёрик (Hrørek) из датского королевского рода Скьёльдунгов. Основание считать его героем Летописи – за исключением созвучия имен – только одно: Рёрик был очень активен в западных морях и землях примерно до того момента, когда Рюрик перебрался на Новгородчину, а потом появляется в европейских хрониках только эпизодически. Это вполне могло объясняться тем, что теперь хёвдинг был занят освоением новой территории.

Не исключено, что он сделал своей главной резиденцией Ладогу и наведывался оттуда на запад. Власть Рюрика, по-видимому, распространялась на три области: новгородскую, изборскую и белозерскую. Помянутые в «Повести» Синеус с Трувором, возможно, вовсе не существовали, а были неправильно понятыми титулами хёвдинга: Signjotr (Победоносный) и Thruwar (Верный). Во всяком случае никаких следов в истории Синеус с Трувором не оставили.

Княжение Рюрика с братьями. Миниатюра Радзивилловской летописи

Последний раз в европейских документах имя Рёрика Ютландского упоминается в 873 году, который принято считать годом его смерти. Наш Рюрик, согласно «Повести», скончался в 879 году, но в хронологии Летописца есть ошибка. Ориентируясь на византийское летоисчисление, он путается в годах правления базилевса Михаила Мефиста, относя начало его царствования к 6360 (852) году, хотя тот сел на трон десятью годами ранее. Это значит, что Рюрик утвердился в Новгороде не в 862 году, а раньше – примерно тогда же, когда Рёрик, по западным источникам, плавал воевать со славянами. В первых разделах рукописи Летописец постоянно набавляет шесть лет, так что его 879 год как раз соответствует историческому 873-му.

Впрочем, ошибка в несколько лет большой важности не имеет, поскольку стартом отечественной истории следует считать вовсе не Рюриково призвание (или завоевание), а соединение Новгорода с Киевом. Иными словами, Рюрик – кто бы это ни был – создателем первого русского государства не является. Он всего лишь основал династию, отпрыски которой будут править Русью до конца XVI века и войдут в историю под именем Рюриковичей.

Движение на юг, согласно Летописи, начали двое Рюриковых «бояр» – Аскольд и Дир.

Стало быть, двое витязей, которым было скучно просто «сидеть» и хотелось вернуться к привычной лихой жизни, отправились в очередной поход за добычей, «испросистася к Цесарюграду с родом своим», то есть попросили у Рюрика отпустить их с подчиненными и родственниками пограбить византийцев.

Рюрик отпускает Аскольда и Дира в Киев. Миниатюра Радзивилловской летописи

По Летописи это произошло сразу же после прибытия варягов на Новгородчину. До Царьграда любители наживы, однако, не добрались. Плывя по Днепру, они увидели на правом берегу крепость («городок», то есть огороженное селение), спросили у местных жителей, полян: «Чий се город?» – в смысле, не владеет ли им какой-нибудь могущественный правитель, с которым лучше не ссориться, потому что той же дорогой придется возвращаться обратно с византийской добычей. Ответ успокоил: когда-то крепостью владели братья Кий, Щек и Хорив, но они «изгибоша» и теперь Киев-градец существует сам по себе и платит дань хазарам.

Тогда варяги царьградский поход отложили – забрали город себе и начали править окрестными землями.

Отрывочные сведения о правлении Аскольда и Дира, сохранившиеся в средневековых летописях, позволяют установить, что «сидели» они в Киеве довольно долго, около четверти века.

Окрепнув, они все-таки двинулись на Царьград. Согласно Летописи, это произошло в 866 году, в «четырнадцатое лето Михаила цесаря», но четырнадцатый год царствования Михаила III приходится на 856 год, так что Нестор-Сильвестр ошибается. Византийские анналы относят нашествие «руси» к 860 году. (Вот почему, напомню, появление Рюрика на Новгородчине никак не могло произойти в 862 году.)

Внезапно подойдя к византийской столице то ли на двухстах, то ли на трехстах ладьях (стало быть, в походе участвовало от восьми до двенадцати тысяч воинов – это очень много), варвары, по свидетельству патриарха Фотия, «разграбили окрестности, разорили предместья, свирепо перебили схваченных и безнаказанно окружили весь город». Момент для нападения был выбран удачно – юный император увел войско воевать с арабами, но взять Константинополь нападавшие не смогли, ибо не имели осадных орудий.

Далее «Повесть» сообщает о божьем чуде: якобы по молитве патриарха налетела буря, разметала флот и спасла Цареград, но это несомненно цитирование какого-то византийского источника, поскольку Летописец простодушно называет здесь своих соотечественников «безбожной русью». На самом деле скорее всего – это подтверждает одна из западноевропейских хроник – русы, награбившись, благополучно уплыли обратно с трофеями.

Кажется, после похода на Константинополь киевляне каким-то образом урегулировали отношения с империей, и их правители даже приняли христианство – есть упоминание о том, что Аскольд стал именоваться Николаем. Однако в целом днепровские князья вели чрезвычайно неспокойный образ жизни: воевали с соседними славянскими племенами, печенегами и волжскими болгарами.

Общая цепочка событий между появлением Рюрика и присоединением Киева, изложенная в «Повести временных лет», выглядит вполне похожей на правду, но есть сомнение в некоторых существенных деталях.

Начать с того, что Аскольд и Дир, вероятно, были одним человеком – Хаскульдом по прозвищу Dyr («Зверь»).

Во-первых, двуначалие – нетипичная форма командования в боевых отрядах. Во-вторых, в хронике Аскольд с Диром неразлучны, как сиамские близнецы – где один, там всегда и другой. В-третьих, византийские источники, рассказывая о нападении, упоминают только одного предводителя (безымянного). В-четвертых, почему это христианство принял только один Аскольд?

Но и Аскольд-Дир, подобно Рюрику, – не наш герой. Основателем государства он (или они, если это два человека) считаться не может.

Эту великую миссию исполнил преемник Рюрика, которого русские авторы называют Олегом, хотя его имя произносилось как Хельги. Прозвание «Вещий» он, возможно, получил, потому что это примерный перевод слова helgi, которое означает «посвященный богам», «святой», «священный».

Олег-Хельги в отличие от сомнительного Рюрика-Рёрика и раздваивающегося Аскольда-Дира – фигура безусловно историческая и для отечественной истории несравненно более существенная. Отчества, как и у Рюрика, у Олега нет, во-первых, потому что это пока еще совсем варяг, а во-вторых, кто был его отец, Летописи неизвестно. Сообщается лишь, что князь принадлежал к роду Рюрика. Есть смутные сведения, что Хельги был братом конунговой жены. Он остался регентом при малолетнем Игоре (Ингваре), сыне первого князя. Произошло это, согласно «Повести», в 879 году, а мы отнимем от этой даты шесть, и у нас получится 873-ий.

Около семи лет Олег укреплял свою власть в Новгороде, а затем выступил на юг, в направлении Киева.

Сохранились сведения, что новгородцы платили Олегу триста гривен в год. Известно также, что стандартная плата составляла гривну (около двухсот грамм серебра) за воина. Получается, что дружина была весьма невелика. На штурм Киева у Хельги не хватило бы сил, и он прибег к коварству.

Воины спрятались за бортами ладей, на берег вышли только безоружные, прикинувшиеся обычными купцами: «Гостье есмы, идем в Грекы». Дело было самое обычное, Аскольд (с Диром?) пришел (пришли?) посмотреть на товар, чтобы обложить его пошлиной. Тут дружинники «выскакаша вси из лодей», да и «убиша» простаков, так что Киев достался Олегу без особенного труда.

Смерть Аскольда и Дира. Ф. Бруни

Это событие, произошедшее около 880 года, и положило начало государству, оседлавшему великий речной путь.

Перенеся свою ставку в Киев, более удобно, чем Новгород, расположенный для контроля над балтийско-черноморским торговым путем, основатель нового государства еще очень нескоро смог воспользоваться плодами своей победы.

Из того, что нам известно о Хельги – за вычетом явных сказок, – складывается впечатление весьма незаурядного правителя, который терпеливо и дальновидно выстраивал свою политику. Он брался за оружие, когда был уверен в победе, а если выгоднее было договориться – обходился без войны. И всё время, шаг за шагом, двигался к главной цели: стать единственным и общепризнанным «держателем» золотого речного маршрута.

Для этого Олегу предстояло исполнить две трудные задачи: навести порядок вдоль всего торгового пути, то есть привести к покорности живущие вдоль рек племена и, что было еще трудней, заставить Византию признать киевского князя равноправным партнером.

На решение первой задачи ушло около четверти века.

Киев располагался на границе степной и лесной зон. Поляне, жители «полей», обитавшие в окрестностях города, привыкли покоряться тем, кто правил в Киеве, но древляне, населявшие «древа», то есть леса, подчиняться не желали, и Олегу пришлось их «примучить», обложив данью по черной кунице с человека – мех был самой ценной статьей славянского экспорта. Потом князь подчинил северян, живших на левобережье, и радимичей, занимавших верховья Днепра. С вятичами Олег не справился, но они речной торговле особенно и не угрожали, поскольку их земли располагались дальше к северо-востоку. С южными степными племенами, уличами и тиверцами, тоже не подчинившимися, князь «имаши рать», но победил ли их, в Летописи не сказано.

Во второй половине девяностых годов, когда большинство славянских племен уже признали власть Киева, возникла новая проблема, отсрочившая исполнение второй задачи.

С востока, периодически исторгавшего волны разноплеменных миграционных нашествий, в нижнее Приднепровье явились угры, вытесненные из своих природных мест более сильными печенегами (о них рассказ впереди – пока они еще не добрались до славянских земель).

Хроника рассказывает, что пришельцы встали лагерем прямо около Киева. По одному мадьярскому источнику, Альмош (Олмош) – такой же, как Рюрик, полумифический основатель Венгрии – получил от города колоссальный выкуп: десять тысяч серебряных монет и тысячу лошадей. Правда это или нет, неизвестно, но Летопись ни о каких боевых столкновениях не сообщает – лишь о том, что угры «устремишася черес горы великыя, иже прозвашася Угорьскыя» (Карпаты) и, слава богу, «почаша воевати на живущу ту [живущих там]», в результате чего и возникло венгерское государство. Быть проблемой для Киева и речной торговли угры перестали. Наоборот – Олег с выгодой воспользовался последствиями угорского нашествия: прибрал к рукам владения ранее непокорных тиверцев и еще двух южных племен, дулебов с хорватами, ослабленных борьбой с мадьярами.

Лишь в начале десятого века князь приступил к выполнению второй части грандиозного плана – если, конечно, таковой существовал, а не является реконструкцией историков, во всем пытающихся обнаружить великие замыслы. Нельзя исключить, что Олег был никаким не вещим, а просто ставил перед собой новую цель по мере достижения предыдущей.

Главное предприятие Олегова княжения – поход на Царьград – я сначала опишу так, как изложено в Летописи. А потом мы посмотрим, чему в этом рассказе можно верить, а чему нет.

В 907 году князь собрал «великую скифь» – объединенное войско «варяг, и словен, и чюди, и кривичи, и мерю, и поляны, и северо [северян], и деревляны, и радимичи, и хорваты, и дулебы, и тиверци», в общем, всех покоренных ранее племен. Составился флот в две тысячи кораблей – «а в корабли по сорок муж», то есть собралась восьмидесятитысячная рать.

Когда это полчище предстало перед Константинополем, греки перегородили пролив цепью, а сами спрятались за стенами. Олег приказал вытащить ладьи на сушу, поставить на колеса, развернуть паруса – и корабли покатились по земле, приведя осажденных в трепет. Устрашенные, те заплатили дань, какую потребовал князь – по двенадцать гривен на каждого воина, плюс отдельную контрибуцию для всех русских городов. Главное же – греки обязались в будущем предоставить киевским купцам всевозможные льготы и привилегии, причем отдельным пунктом почему-то указывается право «мыться, сколько пожелают» («И да творять им мовь, елико хотять»). Напоследок русские повесили на городских воротах свои щиты «оказающе победу».

В этой красивой истории, по-видимому, всё или почти всё – вымысел.

Приведенные цифры, конечно, абсолютно фантастичны. Не могло население тогдашних славянских земель собрать восьмидесятитысячное войско и не могло быть дани в миллион гривен (двести тонн серебра). Это еще ладно, несуразные преувеличения в старинных хрониках – дело обычное. Но похоже, что осады вообще не было. Византийские летописи, ведшиеся вполне аккуратно, такого эпохального события никак не замолчали бы, а ни в 907 году, ни около этой даты никаких упоминаний о нашествии нет – в отличие, скажем, от нападения Аскольда-Дира в 860 году или князя Игоря в 941 году.

Олег штурмует Царьград. Ф. Бруни

Что же могло произойти при Олеге?

Безусловным фактом является торговый договор 911 года «между Грекы и Русью», венец Олегова правления. Содержание этого документа известно. Ни про какое мытье и прочие баснословные привилегии в нем не говорится, русская торговля облагается обычной пошлиной, и всё же это было великим достижением для новой страны. Сама империя признала ее, выражаясь по-современному, объектом международного права. Княжеская казна теперь могла пополняться не только военной добычей и данью, но и мирной торговлей – доходом более надежным и, главное, более прибыльным.

Вероятнее всего, статус Киева повысился не просто так, а в результате некоей предпринятой Олегом акции. Можно предположить, что какое-то войско (очевидно, внушительное) князь собрал и в поход на Константинополь выступил, но дело ограничилось демонстрацией. Впечатленные греки дали какие-то гарантии и пообещали принять посольство, чтобы договориться о дальнейшем сосуществовании. «Принуждение к переговорам» – одно из самых древних целеполаганий применения военной силы.

Эту гипотезу косвенно подтверждают события 944 года, когда князь Игорь снова пошел с войском на Константинополь и византийцы написали ему: «Не ходи, возьми дань, юже имал Олег» – и войны не произошло. Последовало заключение нового торгового договора.

Согласно «Повести», в том же календарном году, Олег, словно сочтя свою историческую задачу исполненной, скончался. Дата (912) почти точная – ошибка всего на один год. Это, что не часто бывает, поддается проверке. Годом ранее, согласно Летописи, «явися звезда велика», копьеобразной формы. Из астрономии известно, что комета Галлея была видна в 912 году. Если Олег умер год спустя – значит, в 913 году. Еще одно подтверждение правильности датировки – летописное упоминание, что «в се же время поча царствовати Костянтин» – Константин Багрянородный, ставший кесарем в 913 году.

Олег и конь. Ф. Бруни

Знаменитая гибель Олега «от коня своего», конечно, сказка. Точно таким же манером, от выползшей из конских костей змеи, погибает герой скандинавской саги викинг Одда. Это бродячий сюжет, очень нравившийся древним сказителям, а монаху-автору он служит лишь поводом для пространной сентенции о разоблачении язычников-волхвов – эта тема в начале XII столетия всё еще была актуальна. Верить Летописи следует лишь в том, что князь «разболевся, умьре». Возраст у него по тем временам был преклонный – по меньшей мере за семьдесят.

В хронике говорится, что Олег княжил 33 года, но эта цифра, видимо, названа для красоты. У нас получается, что со смерти Рюрика до смерти Олега-Хельги прошло целых сорок лет.

Впрочем первый правитель русского государства и сделал немало.

Вечный Олег

рассказ

И праздник не в праздник, и сон не в сон.

С пира ушел рано. От хмельного меда заклонило в дремоту, поблазнилось – вдруг да уснется. Слуги замахали на пирующую дружину, как бабы на раскудахтавшихся куриц: подите, подите, и все притихли, пошли вон, догуливать у кострищ, а старый конунг удалился в опочивальню, укутался в соболя. Тяжелые вежды сомкнулись, душа грузилом канула в сонный омут, и сначала то было отрадно, утешительно – всё беззвучнее, всё темнее, и лежать бы так, бездвижной, безмысленной корягой на дне до утра. Да в черном низу, куда не достигало ни лучика света, притаилось лютое чудище, и как схватит зубищами за левую грудь – вгрызлось щукой, не отпускает.

Хельги вскинулся, захрипел, полупробудившимся разумом догадался – вот оно, помираю. И скорей зашарил по ложу – где Блутганг? Нащупал пупырчатую рукоять, сжал, успокоился – и злые челюсти, что вцепились в сердце, сразу разжались.

Не помер. Опять не помер.

Ночное чудище напало не в первый и не во второй раз. Оттого и сон не шел.

Единственное, чего Хельги в свои нынешние годы страшился – умереть во сне, когда безвольные пальцы выпустят меч. Воин, покидающий этот свет без обнаженного клинка в руке, не попадает в Вальгаллу, а принужден скитаться в безвидной пустоте и может даже угодить в ад Хельхейм.

Князь теперь ходил с мечом даже в нужник, памятуя о том, что великий Эйнар Йорвикский, память о котором не померкнет никогда, расстался со своей душой над поганой дырой, безоружный. Это бог коварства Локи подло отомстил доблестному витязю, потому что ненавидит героев.

Чудище иногда покусывало сердце и среди бела дня, но днем-то рукоять вот она. Ночью же Хельги привязывал меч к запястью шелковым шнуром. Лезвие было затуплено, чтобы не обрезаться. Биться уже ни с кем не придется. Все войны отвоеваны, а от врагов берегут надежные телохранители.

Старик с трудом сел, спустил ноги. Подождал, чтоб пробудилось тело. Оно послушалось не сразу. Так одряхлевшая тугоухая собака не тотчас откликается на голос хозяина. Заслуженных охотничьих псов, честно состарившихся на службе, Хельги отправлял доживать на покое и временами навещал. С возрастом стал любить прошлое больше, чем настоящее, и отставные собаки были оттуда, из дней, которые лучше нынешних. Так же, в почете, доживали в княжеских конюшнях свой век боевые лошади.

Подошел к распахнутому окну, поежился. В середине Кровавого месяца, названного так, потому что в эту пору забивают скот, ночи уже зябкие. В просторном дворе детинца пылали костры, покачивались черные тени. Оттуда доносился гул множества голосов. Дружина и челядь праздновали Ястребиную Ночь, с которой начинается отсчет зимы. Люди старались не шуметь, чтобы не потревожить сон конунга. Потом, наевшись и напившись, они спустятся за стену, к ручью, и там побуянят от души. Кого-то, как обычно, покалечат или даже порешат – ну так что ж, дело молодецкое.

Во двор Хельги посмотрел мельком, нечего там было разглядывать. Задрал голову кверху, воззрился в небо. Вблизи старые глаза видели плохо, но в даль, особенно высокую, лучше, чем в молодости.

Все последние недели по ночам в небе светилась хвостатая звезда, огненное копье Одина.

Когда оно воссияло впервые, Хельги подумал, что копье нацелено в него, и обрадовался. Бог Один оценил великие деяния великого воина и уготовил ему великую смерть, о которой потом будут слагать саги. «Рази меня, копье, в грудь!» – воскликнул Хельги, вынув Блутганг из ножен. Но ничего не произошло – ни в первую ночь, ни в последующие. Копье небыстро перемещалось от одного края неба к другому. Оно целило не в Хельги. Видно, его время еще не пришло. А может быть, и никогда не придет.

Славяне называли конунга Хельги «Вечным Олегом», потому что он был очень стар, правил несчетное количество лет и те, кто помнил его золотоусым – таких осталось немного – все сами состарились. Одни говорили, что Вечному Олегу сто лет, другие, что намного больше. Хельги такие слухи поощрял. Люди должны думать про правителя, что он всегда был и всегда будет.

Но и подлинный возраст конунга, известный только ему одному, был редкостен – три четверти века. Мало кто доживает до таких лет. Из тех, кого Хельги доводилось знать, он один.

Сколько их было – мальчишек, вместе с которыми он выпил крепкого мьёдра за взрослым столом! Их, двенадцатилеток, собрали в Ястребиную ночь со всей Ютландии. Конунг Харальд, старший брат Рёрика, сказал: «Посмотрим, кто из вас больший мужчина!» И все стали пить рог за рогом, и смеялись, и один за другим валились со скамей, и в конце концов остался сидеть один Хельги. Так оно было и потом. Сверстники выросли и один за другим канули кто в землю, кто в воду – большинство с мечом в руке – и сейчас пируют в чертогах Одина, удивляются: где это Хельги?

Он и сам удивлялся, но пил, пил мьёдр земной жизни рог за рогом, уж давно и хмелеть перестал, а не падал. Сидел за столом, окруженный новыми сображниками, да и те-то уже не раз сменились.

А ведь когда-то старым стариком ему казался Рёрик. Сколько было Рёрику, когда он лег в погребальную ладью? Немногим за шестьдесят. Усы и заплетенный чуб у Рёрика были белые, зубы желтые, морщинистое лицо бурое, как дубленая кожа, маленькие выцветшие глаза блестели неистовым ледяным огнем, как у змеи, – мало кто мог выдержать этот бешеный взгляд. Хельги выдерживал, не моргал. И когда Рёрик сказал ему тихим, свистящим шепотом: «Я знаю про тебя и Фрейю, Эслог вас видела», тоже не отвел взгляд и не мигнул. В тридцать пять лет Хельги совсем ничего не боялся, но удивляться еще не разучился – это приходит с возрастом – и очень сильно удивился, что в сестре ненависти к сопернице больше, чем любви к родному брату.

Увидев на лице шурина только удивление, но не страх, Рёрик понял, что он в опасности, но поздно. Хельги уже схватил конунга левой рукой за горло, а раскрытой ладонью правой со всей силы ударил в лоб – этому смертельному приему его научил когда-то один грек. Хрустнули сломанные шейные позвонки, змеиные глаза закатились под лоб, Рёрик захрипел и умер. Они были в шатре вдвоем, стража ничего не услышала.

«Эй, сюда! – крикнул Хельги. – Конунг упал!»

Меч положили уже в мертвую руку, и пальцы на рукояти не сомкнулись. Не повезло Рёрику. Не попадет в чертог Одина.

Зато хоронили его со всей пышностью, как великий человек заслуживал. Разодели в парчу, увенчали золотым обручем, поставили на ладье шелковый шатер, срубили на дрова пятисотлетний дуб. Женщин Рёрика спросили, которая из них желает сопроводить конунга в странствии до ворот Вальгаллы (от всех ведь скрыли, что конунг умер без меча в руке).

Фрейя сразу сказала: «Я!»

– Есть красивее и моложе тебя! – воскликнул Хельги. – Рёрик заслуживает, чтобы с ним на костер легла самая лучшая наложница!

Люди посмотрели на всегда сдержанного хёвдинга с изумлением, только сестра Эслог, старшая жена покойного, понимающе усмехнулась.

– Конунг любил меня больше всех, – твердо молвила Фрейя, и усмешка на лице Эслог превратилась в гримасу.

Когда спутницу конунга спросили, от кого она возьмет в дорогу жизненную силу, Фрейя указала на Хельги.

Обряд предписывал, чтобы спутница приняла в себя семя кого-то из родичей умершего – иначе может прерваться жизнь рода. Раньше Хельги любил Фрейю тайком, жадно, где придется, но последнее их соитие происходило на глазах у тысяч людей. В шатре, где они делили ложе, горели яркие светильники, и движущиеся тени на пологе были видны толпе, которая провожала конунга в счастливый путь песнями и веселыми криками.

– Зачем ты это сделала? – спросил Хельги. – Теперь мы могли бы больше не прятаться.

– Нет, Эслог сжила бы со света и меня, и моего Ингвара, – ответила Фрейя. – Ведь конунгом станет ее прыщавый Гунтор. Но после того, как я сопровожу старого хряка в Вальгаллу, тронуть Ингвара она не посмеет. Пообещай, что будешь оберегать Ингвара, ведь рыженький – и твой сын.

– Мой? – удивился Хельги. Раньше она этого не говорила.

– Твой. Помнишь, как я купалась в реке, а ты меня увидел, и у нас случилось это в первый раз? Тогда я и понесла.

– Не может быть! Мой сок бесплоден.

– Просто ты тратил его не на тех женщин. Хватит разговоров, лучше обними меня. Летняя ночь короткая.

И он обнял ее в последний раз, между двух чаш с горящим маслом, около помоста, на котором лежал мертвец.

Такой женщины, как Фрейя, Хельги никогда больше не встретил, хотя искал повсюду.

Когда Фрейя смеялась, глаза у нее были солнечные, а когда печалилась – лунные. Ах, если б Рёрик умер с мечом в руке и попал в Вальгаллу, Фрейя тоже обитала бы валькирией во дворце Одина. Но где она бродит в загробном мире, знают одни боги.

В любом случае оттуда видно всё, что происходит здесь, на земле. И Фрейя, где бы она ни была, может быть довольна. Хельги сделал больше, чем пообещал.

Гунтор, старший сын Рёрика, пережил отца всего на один день. На поминальном пиру вышел облегчиться, хмельной споткнулся в темноте да ударился головой о камень – так было потом объявлено. Наследником стал маленький Ингвар. Он и теперь, сорок лет спустя, сделавшись из рыжего пегим, только называется соправителем, а всё такой же наследник. Глядя на послушного, терпеливого Ингвара, Хельги часто думал: правду тогда сказала Фрейя или нет? Может, просто хотела заручиться для сына защитником? Славяне, которые величают больших людей по отчеству и не могут правильно выговорить имена верингов, зовут второго князя «Игорем Рюриковичем». Какая разница – Рюрикович, Олегович? Он сын Фрейи.

* * *

Постучал воин, стороживший дверь опочивальни, – услышал, что конунг не спит.

Ночной телохранитель Воеслав был настоящий богатырь, хоть и не веринг, а местный, полянин. Голос – как рык медведя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.