Лина Бенгтсдоттер
Беатрис

Lina Bengtsdotter

Beatrice

© Lina Bengtsdotter, 2021

© Колесова Ю., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

1

Гул голосов в баре становился все громче. В голове у Чарли зашумело. Ей давно следовало бы уйти домой, но тут у нее появилась компания – неокольцованный мужчина в костюме уселся рядом и подал надежду, что вечер может закончиться так, как ей хотелось изначально.

Когда они поболтали какое-то время, мужчина, которого звали Як, спросил ее, откуда она.

– Из Стокгольма, – ответила Чарли.

– Я имею в виду – откуда родом. Мне кажется, у тебя в речи слышен диалект.

– Давненько никто не отмечал, – усмехнулась Чарли. – Я думала, уже и незаметно.

– Чуть-чуть, но заметно. Ты из Эстгётланда?

– Нет, мой диалект – скорее смесь вестгётского и вермландского. Я выросла как раз на границе.

– В каком городе?

– Это просто маленький поселок. Название тебе ничего не скажет.

– Думаю, скажет.

– Гюльспонг.

Як наморщил брови.

– Ты была права. Такого места я не знаю. Прости.

– Можешь не извиняться.

– Так расскажи мне, – попросил Як. – Расскажи о Гюльспонге!

Чарли как раз собиралась ответить, что рассказывать особо нечего, однако четыре бокала пива сделали ее неожиданно разговорчивой.

– Я жила на маленьком хуторе в сельской местности, вдали от центра.

Сделав паузу, она отпила глоток пива.

– Там стояла целая роща вишневых деревьев, была столярная мастерская и блестящее озеро.

Як улыбнулся, и сказал, что это звучит, как сказка из книг Астрид Линдгрен.

– Люккебу[1], – сказала Чарли.

– Что?

– Он так назывался – дом, где я жила. Люккебу.

– И ты была там счастлива?

– Да, – ответила Чарли. – Очень счастлива.

Где-то она читала, что никогда не поздно обзавестись счастливым детством. Наверное, именно так и следует поступать: преувеличивать все хорошее и убирать плохое, врать и приукрашивать, пока не начнешь сам во все это верить.

Як спросил, есть ли у нее братья-сестры, и Чарли подумала о детской комнате, ремонт в которой так никогда и не был закончен, о машинках, которые Бетти нарисовала на стенах, о кровати, которую предполагалось прикрепить к стене.

– Да, – ответила она. – У меня есть брат. Мы с ним тесно общаемся.

«Общались, – подумала она. – Теперь все оборвалось». Перед глазами встало лицо Юхана, тревога по поводу их возможного родства.

«Очень надеюсь, что я все же тебе не брат».

И ее ответ: «Мне казалось, ты хотел, чтобы у тебя была семья».

Юхан. В первое время после его смерти она никак не могла отключить слайд-шоу, без конца крутившееся в голове: его взгляд, когда она вышла из озера совершенно голая, кровать в мотеле, вишневое вино в Люккебу. И потом – все то, что так и не сбылось.

– У меня есть сестра, – сказал Як, – но мы почти не общаемся. Мы даже в детстве не играли вместе, хотя разница у нас всего два года. Наверное, потому что нам нравились разные занятия.

– У нас с братом все было наоборот. Мы любили одни и те же игры. Строили шалаши в лесу за домом и играли у воды.

– Так у вас был участок с выходом к морю?

Чарли кивнула. Можно и так сказать.

– А еще мы часто выплывали на середину озера в собственной маленькой лодочке, – продолжала она. – А еще у нас была лиса. Ручная, как собака.

– Да разве такое возможно? – удивился Як. – Приручить лису.

Чарли вспомнила кровавую бойню в курятнике и слова Бетти о том, что зверь всегда остается зверем.

«Они могут казаться совершенно ручными, но рано или поздно звериный инстинкт берет верх». И потом, когда катастрофа случилась: «Что я говорила? Разве я не предупреждала, что все пойдет наперекосяк? Смотри, что вышло!»

– Можно, – ответила Чарли. – Лиса у нас была смирная, как овечка.

Як придвинулся ближе к ней.

– Звучит как настоящая идиллия.

– Это и была идиллия. Жизнь как в прекрасном сне. Хочешь еще? – она кивнула на его пустой бокал.

– Да, сейчас закажу, – ответил он, поднялся и протиснулся к бару.

Чарли посмотрела ему вслед. Высокий, прекрасно сложен, однако ее заинтересовало в нем не это. В его движениях ощущалась какая-то уверенность, любопытство, когда он смотрел на нее, тонкий баланс между возможностью и сопротивлением.

– Расскажи о себе, – попросила она, когда он вернулся с пивом. – Расскажи о своей работе.

Она уже успела благополучно забыть, чем он занимается.

– Да тут рассказывать особо и нечего, – вздохнул Як. – Экономика – не больно увлекательная вещь. Собственно говоря, я мечтал стать актером, но родители считали, что это ненастоящая работа, так что… Возможно, у меня бы ничего и не вышло, но…

– Но – что?

– Иногда я жалею, что не попробовал – чего мне стоило сделать хоть одну попытку? А теперь я так и не узнаю, мое это было или не мое.

– Но ведь никогда не поздно? – заметила Чарли и тут же подумала, что говорит ерунду. Вот именно: уже поздно.

– Тогда давай выпьем, – улыбнулся Як и поднял бокал. – Выпьем за то, что никогда не поздно.

– И все же жаль, – вздохнула Чарли. – Грустно, когда родители ограничивают своих детей.

– Твои тоже так делали?

– Нет, вовсе нет. Мама всегда говорила, что я могу стать, кем захочу – только не танцовщицей.

– И кем же ты стала?

– Танцовщицей, – ответила Чарли. – Я стала танцовщицей.

Часы показывали без четверти час. Бар закрывался.

– Что будем делать? – спросила Чарли.

– Я… женат, – пробормотал Як. – Сожалею, если я…

– Никаких проблем, – ответила Чарли, пытаясь скрыть разочарование. Она почувствовала себя обманутой. Почему он не носит кольцо? Если не хочешь, чтобы с тобой флиртовали женщины, рядом с которыми ты совершенно добровольно сел, то надо, по крайней мере, носить кольцо.

– Подожди, – заговорил Як, когда она поднялась. – Я хотел сказать – мы могли бы…

– Мне надо домой, – ответила Чарли. – Завтра на работу.

– Танцевать?

– Что?

– Я спросил – тебе завтра танцевать?

– Да.

– Я мог бы тебя немного проводить.

– Сама дойду.

– Я могу пройти с тобой часть дороги, если не возражаешь.

Она пожала плечами. До ее квартиры отсюда метров пятьсот – он может пройти с ней этот участок, если для него это так важно.

Середина апреля. От запаха гравия и сухого асфальта Чарли почувствовала себя свободной и счастливой, но все же ей сделалось немного грустно. Хорошо бы весна не кончалась, и ей не пришлось бы выслушивать разговоры о планах коллег на отпуск, испытывать чувство пустоты, которое всегда подкатывало, когда у нее появлялось свободное время.

– Вот здесь я и живу, – сказала она, когда они подошли к ее подъезду. – Спасибо за приятный вечер.

– Тебе спасибо, – проговорил Як. – С тобой интересно поговорить. Ты… не такая, как все.

«Надеюсь, что ты более традиционен», – подумала Чарли, видя, что он весь в сомнениях.

– Я мог бы подняться с тобой наверх, – продолжал он. – Я… строго говоря, я не из тех, кто так поступает, но…

«Знаю-знаю, – подумала Чарли, когда они поднимались по лестнице. – Каждый считает, что он не из таких, а между тем вас чертовски много».

Не попав в замочную скважину, она оставила ключом на двери выбоину. Скоро и эта дверь будет выглядеть так же, как в ее предыдущей квартире – словно кто-то пытался взломать замок.

– Как красиво! – воскликнул Як, когда они вошли. Он поднял глаза к потолку, словно пытаясь измерить его высоту.

Квартиру в районе Эстермальм Чарли купила на отцовское наследство. Поначалу она не хотела брать деньги Рикарда Мильда, но потом настойчивый адвокат уговорил ее проглотить гордость – в противном случае все ушло бы другим его детям и вдове. В тот момент Чарли подумала о гигантском доме своей единокровной сестры на Юрсхольме и решила, что примет то, что ей положено по закону.

Вложить деньги в новую квартиру ей посоветовал Андерс. Поначалу она сопротивлялась. Она вполне довольна своей берлогой. Но Андерс ответил, что он не это имел в виду, просто следовало бы подумать о будущем, и даже если ей все равно, то квартирка побольше может пригодиться, если ей когда-нибудь придет в голову обзавестись семьей.

– Мне такое в голову не придет, – буркнула в ответ Чарли.

Но потом все же стала ходить с Андерсом на показы квартир, когда он подыскивал себе жилье после развода. И при виде этой мансарды с Чарли что-то случилось. То ли ее очаровали камин и потолочные балки, то ли большой балкон, на котором у нее всякий раз начинало щекотать в животе, стоило посмотреть вниз. Стоя там, она услышала, как одна из потенциальных покупательниц шепнула на ухо своему спутнику – дескать, предыдущий владелец повесился в этой квартире. После показа Андерс заявил, что это всего лишь прием, чтобы отпугнуть других покупателей. Чего только люди не придумают, лишь бы сбить цену.

А вот для Чарли же все это имело противоположный эффект. В знаки свыше она не верила, однако разговоры о повесившемся хозяине заставили ее еще больше полюбить эту квартиру. Она вспомнила, как Бетти рассказывала о Люккебу – как ей удалось купить хутор по дешевке после самоубийства предыдущего хозяина. «Что одному горе, то другому выгода…»

Неделю спустя Чарли выиграла аукцион, и квартира на улице Грев-Турегатан теперь принадлежала ей.

– Какая картина! – воскликнул Як, указывая на полотно, висевшее в коридоре. – Кто это нарисовал?

– Сюзанна, – ответила Чарли. – Сюзанна Сандер. Моя подруга. Она пока… не прославилась.

– Думаю, у нее все впереди, – сказала Як и подошел ближе. – Восхитительно прописаны детали.

Чарли кивнула и подумала о том, как она обрадовалась, когда Сюзанна подарила ей эту картину. В картине ей нравилось все – бурлящая черная вода, цветущая роща вишневых деревьев, а особенно старый красный деревянный дом, женщина в платье и деревянных башмаках на крыльце, девочка у нее на руках. Это мама с дочкой. Она и Бетти.

– Твоя подруга действительно очень талантлива, – продолжал Як. – Мне нравятся контрасты. Тьма и свет, глубина и поверхность. Словно два времени года.

Он указал в правый угол картины, выписанный в более приглушенных тонах.

– Эти одеты по-осеннему, – добавил он, имея в виду спины двух фигур – мужчины и мальчика. Маттиас и Юхан.

Чарли подумала про себя, что Як пропустил самую трагическую часть картины – двух детей слева от дома, новорожденную девочку и мальчика чуть постарше рядом с ней, оба с закрытыми глазами. Поначалу она и сама их не заметила, потому что их одежда сливалась с цветами и травой вокруг. Нужно было смотреть очень внимательно, чтобы разглядеть их лица и очертания.

– Хочешь пива? – спросила Чарли, поворачиваясь к Яку.

Тот кивнул.

– А я и не подозревал, что танцевальная профессия так… так хорошо оплачивается, – произнес он, когда они вошли в просторную, недавно отремонтированную кухню.

Чарли не ответила. Она остановилась, обернулась, одним рывком сорвала с себя джемпер и поцеловала Яка.

– Как ты хочешь? – прошептал он, когда она потянула его за собой в гостиную. Споткнувшись, они упали на толстый ковер.

– Тебе так нравится? – спросил он, когда они стянули с себя одежду, и он начал целовать ее бедра.

Ей было щекотно, однако Чарли все же прошептала в ответ «да» в надежде, что он скорее перейдет к делу. Запустив пальцы ему в волосы, она спустилась ниже, чтобы ускорить процесс.

– Ты так торопишься, – пробормотал он. – Ты такая страстная.

2

Когда все закончилось, Чарли выскользнула из объятий Яка. Как всего полчаса назад она желала быть рядом с ним, так сейчас хотела, чтобы он поскорее исчез. «Однако Як, похоже, не из тех, кто умеет угадывать чужие желания», – подумала она, когда он снова обнял ее.

– Ты недавно здесь живешь, да? – спросил он.

– Да, а что?

– Мне просто показалось, что у тебя нет занавесок. И вещей довольно мало.

– Я не люблю занавесок и барахла, – ответила она и вспомнила любимое высказывание Бетти.

«Я не путешествую с тяжелой поклажей. Лечу вперед налегке».

Но в конце концов поклажа Бетти оказалась такой тяжелой, что утянула ее на дно.

– Может быть, уже пойдешь домой? – спросила Чарли, сняв его руку со своей груди.

– Ты шутишь? – переспросил Як и сел.

– Нет. Мне завтра на работу, а ты вроде… женат?

– Моя жена в отъезде. Я никуда не тороплюсь. Но – о’кей. Конечно, я уйду, если ты так хочешь.

– Да я тебя не выгоняю, – ответила Чарли. – Можешь заночевать на диване.

– Ты это серьезно?

Чарли подумала, что в этом-то и состоит проблема, когда приводишь мужиков к себе домой – момент, когда они уходят, вне твоего контроля.

– Я предпочитаю спать одна, – проговорила она. – Ничего личного.

– Ощущается как очень личное.

Як поднялся и принялся резкими агрессивными движениями собирать одежду.

– Хочешь узнать, что я думаю? – спросил он, стоя уже одетый.

Чарли подумала, что все равно это услышит, захочет она этого или нет.

– Не верю, что твоя жизнь была такой потрясающей. Ты… такое ощущение, что ты человек травмированный.

– Не слишком ли поспешные выводы на основании того, что я предпочитаю спать одна? – проговорила она, садясь.

– Не только это. В тебе что-то не так. Что-то не сходится. Просто я это чувствую.

Чарли снова откинулась на ковер и закрыла глаза. Вот ведь повезло – заполучить к себе домой обидчивого доморощенного психолога. Сама она не размышляла особо над тем, что не может спать вместе с другими людьми. В те краткие периоды, когда у нее бывали отношения, она изо всех сил старалась избегать ночевок друг у друга, поскольку ей тяжело давалось лежать всю ночь без сна.

Чарли вспомнила вечеринки в Люккебу – как Бетти засыпала где попало, и ее было потом не добудиться, вспомнила, как просыпалась в своей детской комнатке, ощущая над собой запах перегара.

«Ты спишь? Спишь, моя девочка?»

– Ты ошибаешься, – крикнула Чарли вслед Яку, когда он направился в прихожую. – Я не более травмирована, чем кто-нибудь другой.

– Я тебе не верю, – сказал он и добавил, прежде чем захлопнуть за собой входную дверь: – И ни капли не верю в то, что ты танцовщица.

Сара

– Не понимаю, почему мне надо ехать в это место, – сказала я и обернулась к Рите. Она сидела слишком близко к рулю, и двигатель у нее прокручивался на холостом ходу каждый раз, когда она переключала передачу.

– Меня пугает, что ты даже этого не понимаешь, – вздохнула Рита. – Ты хоть осознаешь, какая ты была в последний год?

Я не ответила.

– Как дикий зверь, – продолжала Рита. – Как психопатка. И чему тут ухмыляться? Я едва успевала работать из-за всех этих бесконечных звонков и организационных вопросов по поводу тебя. У меня тоже есть своя жизнь, о семье надо думать. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я кивнула, хотя не понимала. По части семьи у Риты есть только странный приходящий друг, с которым она все равно, похоже, почти никогда не встречается. Мы с ней ближайшие родственницы, и после всего, что случилось, жестоко говорить такие слова мне, собственной племяннице. Кто из нас на самом деле психопатка?

– Во всем виновата не только я, – возразила я.

– Перестань сваливать на других, – буркнула Рита. – Ты сама поставила себя в эту ситуацию. Разве нет? – продолжала она, когда я подняла глаза к небу.

Я подумала, как много в этой ситуации такого, что от меня нисколько не зависело. Не моя вина, что папа умер, что мама не возвращается домой и что Рита не предложила мне переехать к ней.

– Открой бардачок, – сказала Рита.

Я подчинилась.

– Достань сигареты.

Я стала рыться среди упаковок с пластырями и книжечками инструкций, но сигарет не нашла.

– Проклятье, – выругалась Рита. – Опять этот гад забрал мои сигареты. Вот поэтому с ним невозможно жить. Он не понимает, где его вещи, а где мои.

– У меня есть свои, – ответила я.

Мы припарковались в месте остановки для отдыха.

– Тебе не холодно? – спросила Рита, указывая на мой джемпер, закрывавший живот только до половины. Она пыталась уговорить меня надеть что-нибудь другое – что угодно, лишь бы я не смахивала на жрицу любви, но в этом новом месте меня должны принять такой, какая я есть.

– Ты же не в отпуск едешь, – продолжала Рита.

Я ответила, что я в курсе. Но потом мне вспомнились все папины грандиозные планы на лето. Он охотно рассказывал о том, как повезет меня туда, где пляжи с белым песком и пальмы, кокосовые орехи и кристально чистая вода. Я давно уже не верила, что мы с ним куда-нибудь поедем, но мне все равно нравилось его слушать. Он рассказывал с таким чувством – начинало казаться, что я и вправду там побывала. «Мы с тобой сидим под пальмой. Я пью холодное пиво, а ты… что-нибудь другое. Белый песок, бирюзовая вода – и ни единой души, сколько хватает глаз».

– Дом я буду продавать, – сказала Рита, загасив окурок. – Да, нет никаких причин, чтобы этого не делать. Наверняка найдется какой-нибудь норвежец или немец, готовый дорого за него заплатить. Но поначалу мне придется убрать все старье, а это займет немало времени, учитывая, сколько он всего накопил.

Я увидела перед собой, как Рита и ее друзья будут выкидывать все из дома, как будут смеяться над старыми рождественскими занавесками, годами висевшими на кухне, возмущаться по поводу запаха мочи в туалете и поднимать глаза к небу по поводу всего того барахла, которое папа отказывался выбрасывать. «Как же можно так жить, черт подери?» От этих мыслей меня пробирала злость.

– Под конец он и вовсе собирал все подряд, как хомяк, – сказала Рита.

– Просто ему трудно было расставаться с вещами, – ответила я и подумала о банках с пробками от бутылок, сломанными зажигалками и старыми монетами.

– Вот именно, – ответила Рита и поджала губы. – И теперь мне придется всем этим заниматься.

– Сожалею, что он так тебе все подпортил тем, что умер.

– Я не то имела в виду, – ответила Рита.

Я сказала, что хочу вернуться домой, хочу жить сама. Но Рита ответила, что так нельзя. Я не могу продолжать жить, как Пеппи Длинныйчулок. Кто-то должен обо мне позаботиться.

Почему?

По двум причинам. Первое: я веду себя деструктивно. Второе: у меня нет саквояжа с золотыми монетами.

3

Чарли проснулась до того, как прозвенел будильник, и обнаружила, что лежит голая на диване, прикрывшись только тонким одеялом. Горло першило, во рту пересохло. Она поднялась, натянула джемпер, валявшийся на полу, и пошла в кухню.

На полочке над вытяжкой лежал алкометр. Чарли подула в него и испытала большое облегчение, увидев показания «ноль-ноль». Несколько месяцев назад ее остановили для проверки наутро после посещения бара – просто везение, что ей удалось выкарабкаться из той ситуации. Больше она не собиралась рисковать.

Чарли взяла баночку с сертралином и проглотила четыре таблетки, запив большим глотком воды. Полтора года назад она удвоила дозу, перейдя со ста миллиграммов на двести, и внешний мир отодвинулся еще дальше. Врач, прописывавший ей рецепт, сказал, что это максимальная доза. Если и это не поможет, то…

Она не спросила: «То – что?», ибо знала, какие применяются методы, когда лекарства не помогают.

После увеличения дозы побочные эффекты заметно усилились. Она потела, страдала бессонницей и замечала у себя ухудшение памяти, но со всем этим она готова была мириться, только бы избавиться от страха.

В холодильнике стоял питьевой йогурт, который она заставила себя выпить, чтобы справиться с тошнотой. Только ощутив странное послевкусие, она взглянула на срок годности и обнаружила, что он вышел еще неделю назад.

Пятнадцать минут спустя она стояла в лифте, направляясь в гараж, и невольно думала, насколько легче все же становится жизнь, когда у тебя есть деньги. Ей, по крайней мере, не приходится искать парковочные места, кружа по забитым улицам или очищать ветровое стекло зимой. Удовлетворение оттого, что имеешь больше, чем тебе нужно, возникало от таких мелких деталей.

– Чарлин!

«Проклятье!» – подумала Чарли, услышав за спиной резкий голос. Она обернулась к соседке. Несмотря на весну, Доротея была одета в шубу до пят.

– Если ты о макулатуре, которую я выставила у своей двери, то ее уже там нет, – сказала Чарли.

– Речь не об этом.

– Мы можем поговорить позднее? – спросила Чарли. – Я спешу на работу.

– Тот факт, что ты… приводишь сюда по ночам посторонних мужчин, – продолжала Доротея. – Многие в нашем товариществе собственников жилья считают это проблемой.

Чарли похолодела, потом ей стало жарко. Она Бетти. Неважно, что декорации другие. Она Бетти, а Доротея – косые взгляды, которые на них бросали в поселке, визиты из школы, выкрики обманутых жен.

«Нам на них наплевать, солнышко. Мы их не видим и не слышим. Выше нос и смотри прямо перед собой».

– В каком смысле? – спросила Чарли, глядя в глаза Доротее. – В каком смысле это проблема?

– Думаю, ты и сама понимаешь, – ответила Доротея. – Мы не чувствуем себя в безопасности, когда ночью в парадной кто-то бегает, когда случайные люди знают код от домофона.

– Откуда вы знаете, что это случайные люди, а не мои друзья?

– Не знаю, что ты сама думаешь, Чарлин, но мне представляется, что все это совершенно неприлично. Пожалуй, предпочтительнее, если ты будешь общаться со своими друзьями в дневное время. Здесь я выражаюсь от имени всего товарищества.

– Может быть, тогда ты передашь от меня привет всем в товариществе? – проговорила Чарли.

Доротея кивнула.

– Я приглашаю к себе домой кого хочу и когда хочу. И меня не интересует, что думают обо мне люди, которых я не знаю. Мне наплевать. Ты не могла бы им всем это передать?

– Ты сможешь сама поговорить с ними на следующем собрании.

– Я не смогу прийти, – ответила Чарли. – Я занята.

– Откуда ты можешь это знать? Мы ведь даже пока не определились с датой.

Чарли вспомнилось прошлое собрание – многочасовые дискуссии о велосипедах в подвале, кодах от домофонов и небрежной уборке в подъездах. Кричащие дети во дворе, подозрительные незнакомцы, шастающие по лестницам, и живая изгородь, которую не поливали надлежащим образом.

– Все должны ходить на собрания, Чарлин, мы небольшое товарищество, которое…

– Это закон? – спросила Чарли. – Что все должны ходить на собрания?

Доротея бросила на нее полный презрения взгляд и заявила, что в этом товариществе все ходят на собрания – так было всегда. Затем она развернулась и быстро зашагала к своей машине.

Чарли снова подумала о Бетти.

«Нас это не трогает. Мы не слышим, не видим. Выше подбородок!»

Чарли замечала косые взгляды и слышала шепотки. Иногда ей казалось, что она даже читает мысли – о том, что дочь вырастет такой же сумасшедшей, как и ее мать.

Чарли пыталась убедить Бетти стать более похожей на других матерей – таких, кто не приглашает на буйные вечеринки массу незнакомых людей. Это может плохо кончиться. Но Бетти только смеялась в ответ. Она искренне не понимала, как у нее мог родиться такой критично настроенный и подозрительный ребенок.

А потом, когда деньги и выпивка кончались и подстегнутая веселость Бетти сменялась периодом мрачного уныния – лежанием на диване и смотрением в потолок, – она звала к себе Чарли и признавалась, что надо было ее послушать. Ей следовало прислушаться к ее словам, потому что Чарли – самый мудрый человек в мире, а Бетти идиотка. «Очень жаль, Чарлин, но твоя мама полная идиотка».

Доротея проехала мимо, надавила на педаль газа и бросила на Чарли последний взгляд.

Чарли улыбнулась. «У меня иммунитет, – подумала она. – Мне плевать». И снова промелькнуло это чувство – крошечная искорка благодарности за то, что она дочь Бетти Лагер.

4

Машина выглядела так, словно в ней кто-то жил. Бумажные стаканчики, футболки и письма, все вперемешку. Почему она не может навести порядок? Почему такие простые действия, которые другие выполняют автоматически, вызывают у нее затруднения?

Только выехав из гаража, Чарли вспомнила, что обещала подхватить Андерса. Он живет всего в двух кварталах от нее, а машина у него в ремонте.

Пока она ждала у его подъезда, оттуда вышла семья – мама, папа и девочка лет трех. Второй ребенок, совсем маленький, висел у мамы в рюкзачке. Чарли посмотрела им вслед. Каково это – жить вот так? Создавать крошечные копии себя? Ходить на занятия по балету, родительские собрания и семейные ужины? Могло ли так получиться и у нее с Юханом, если бы…?

«Не приукрашивай, – шептала у нее в голове Бетти. – Гармоничные отношения – это не для нас, к тому же все это все равно всегда кончается полным развалом. Так или иначе – все всегда кончается плохо».

Но вот они идут, удаляясь по улице: мама, папа и дети, и Чарли вдруг ощутила внезапную грусть, что жизнь – или что там еще – настолько травмировала ее, что она не в состоянии ощущать счастье или хотя бы защищенность вместе с другим человеком. Неважно, какое это счастье – вымышленное, фальшивое или недолговечное. Ей хотелось поверить в него, хотя бы на время.

– Уютненько у тебя тут, – усмехнулся Андерс, поднимая с пола коричневую банановую кожуру. – Как у тебя хватает сил так жить?

– У меня не хватает сил.

– Тогда почему ты не наведешь порядок? Ведь можно просто убрать все.

– Я все время убираю, – ответила Чарли. – По крайней мере, иногда, но тут же все снова становится, как было. И дома то же самое. Просто не понимаю, как людям удается поддерживать вокруг себя чистоту.

– Можно, скажем, каждый раз класть вещи на место, – произнес Андерс таким тоном, словно это было проще простого. – Тебе следовало бы сдать машину на химчистку салона. Я знаю одно местечко, где…

– В другой раз, – буркнула Чарли. – Сейчас слишком много всего.

– А мне казалось, что у нас затишье.

– Дело не только в работе, – вздохнула Чарли.

– Не в работе? Я что-то пропустил? Ты с кем-то познакомилась?

– Да прекрати издеваться.

– Я вовсе не издеваюсь. Наоборот, завидую.

– Чему?

– Что ты всегда так легко находишь себе компанию.

– Ты бы тоже так мог, если бы немного напрягся.

– Да нет, как вообще с кем-нибудь познакомиться? – спросил Андерс. – Я ведь все время работаю или сижу с Сэмом, а то, что предлагается, когда выходишь в свет и пытаешься… Как найти того, кто одинок, и чтобы еще и возникло взаимное притяжение? А что? – он обернулся к Чарли, которая при этих его словах рассмеялась. – Что тут такого веселого?

– Просто ты рассуждаешь как старый старик – «взаимное притяжение».

– Так какие у тебя предложения? В смысле – как найти того, с кем можно было бы устроить жизнь?

– Ты что, шутишь? – воскликнула Чарли. – Да я в жизни не встречала ни одного человека, с которым можно было бы устроить жизнь! Но меня это вполне устраивает.

Тут она вспомнила прошлую ночь, и на нее накатила теплая волна. Все получилось очень неплохо, когда Як прекратил болтать и занялся делом. Если бы он не обиделся и не полез со своими обвинениями, она с удовольствием встретилась бы с ним еще раз.

Прямо перед ними вывернула на дорогу машина.

– Да брось! – сказал Андерс, когда Чарли нажала на гудок. – Имеет право – он на главной дороге.

– Обязательно так бросаться другим под колеса только потому, что у тебя есть на это право?

– Нет, но необязательно быть такой агрессивной. Переход! – добавил он и указал на даму с собачкой, ступившую на проезжую часть.

– Вижу, – буркнула Чарли.

– Почему ты в таком стрессе?

– Я не в стрессе.

– Воспользуйся случаем и расслабься, пока мы в кои-то веки раз не ведем следствие.

– Я совершенно спокойна, – ответила Чарли и подумала о том, как ей всегда не по себе, когда она не занята под завязку. Вчерашний день они провели у судмедэкспертов, слушая рассказ о последних достижениях техники, а сегодня, если не всплывет какое-нибудь срочное дело, будут заниматься тем, что Чалле называет самообразованием. Чарли наметила себе погрузиться в последние международные исследования в области создания профиля злоумышленника – чтобы хоть чем-то заняться и перестать бродить из угла в угол.

Подойдя к входу в Национальный оперативный отдел, Чарли и Андерс приложили карточки к считывателю. Чарли проработала в НОО четыре года и оставалась самым молодым следователем в команде, состоявшей из лучших профи страны. Тем не менее, она никогда не испытывала того чувства, о котором часто говорят – что ничего на самом деле не умеешь и тебя вот-вот выведут на чистую воду. В ее случае дело обстояло, скорее, наоборот. Ее поражали недалекость коллег и их пробелы в знаниях. Чалле был ее начальником, но его она уважала не за это. Он мыслил быстро и держался строго, но ей это нравилось, потому что его настроение и реакции легко удавалось предсказать. К тому же она была благодарна ему за то, что он поручает ей все более ответственные задания и показывает, что верит в нее – хотя она не раз давала ему повод усомниться в ней.

До утреннего совещания оставалось пятнадцать минут. Чарли начала просматривать в интернете сайты крупнейших газет, а затем перешла на местную вестгётскую, на которую оформила подписку. Если раньше она избегала всего, связанного с Гюльспонгом, то теперь следила за всем, что там происходило – начиная от того, что местная футбольная команда поднялась из пятой лиги в четвертую, до крестьянина, ставшего ювелиром, и мелких краж велосипедов и лодочных моторов.

Кристина накрывала кофе в зале заседаний.

– Какая прекрасная погода! – заметила она, откинув занавеску. – В воздухе уже ощущается весна.

– Да, это здорово, – ответила Чарли.

Взяв чашку, Чарли налила себе воды из графина, стоявшего на столе. Ни для кого не было тайной, что они с Кристиной не очень ладят, но с годами Чарли научилась беседовать с ней о погоде, чтобы не тратить энергию на бессмысленные споры. По большей части это срабатывало.

Вошел Хенрик, потом Андерс, Чалле и остальные члены группы.

У них появился новый коллега – Грегер Винсент. Он пришел из Отдела тяжких преступлений и проработал в НОО всего несколько недель. Им еще не приходилось вести вместе расследование, но Чарли ожидала этого с приятным чувством – у Грегера была хорошая репутация, и к тому же он умел рассмешить. Сейчас он уселся за стол в зале заседаний в белой рубашке, на которой красовалось пятно от кофе – по поводу чего Кристина, направлявшаяся к двери, естественно, отпустила комментарий.

– Тут уж ничего не поделаешь, – пожал плечами Грегер.

Чарли улыбнулась ему. Ей нравились люди, не помешанные на том, как они выглядят. Грегер улыбнулся ей в ответ и поднял чашку с кофе, словно поднимая тост.

В зал заседаний заглядывало солнце. Совещание проходило весело и расслабленно, но Чарли, как всегда, не могла дождаться окончания. Она по-прежнему не привыкла к пустопорожним словам и бесцельным разговорам. Когда заговорили о планах на отпуск, она взяла с блюда вторую булочку и погрузилась в свои мысли.

– А ты, Чарли? – внезапно спросил Чалле.

– Не знаю, – ответила Чарли. – Наверное, поеду в свой дом в Вестергётланде. А что? – спросила она, когда остальные рассмеялись.

– Мы говорили о том, чем будем заниматься сегодня, – уточнил Чалле. – Про самообразование.

– А, вот что… Я подумала… короче, вышли новые немецкие исследования по составлению профиля злоумышленника. Я хочу об этом почитать.

– Отлично, – кивнул Чалле. – Может быть, поделишься потом с группой, если найдешь что-нибудь интересное?

Чарли кивнула.

Грегер вышел из зала перед Чарли. В его походке угадывалась некоторая небрежность, словно он еще оставался мальчиком – хотя Грегеру Винсенту недавно стукнуло сорок. Так бывает с некоторыми людьми, в них остается нечто детское, независимо от возраста, в то время как другие – например, она сама – буквально рождаются старыми. По крайней мере, так говорила Бетти. «У меня самая старая дочь на свете».

5

Первое, что сделала Чарли, придя с работы домой, – это разожгла камин. С точки зрения тепла в этом не было необходимости, но ей нравилось сидеть и смотреть на огонь, слушая потрескивание березовых поленьев. Она надеялась, что это поможет справиться с тем чувством неприкаянности, которое в течение дня только нарастало. Наверное, стоит почитать. Чарли сходила и принесла книгу, лежавшую у нее на ночном столике. Это было «Наследство» – она полюбила книгу уже с первых страниц, но сейчас даже зачаровывающее повествование Вигдис Йорт не могло унести ее прочь от реальности. Может быть, немного прогуляться по городу? Всего лишь кружок, и снова домой. Как-никак, вечер пятницы.

Она начала пролистывать список контактов в телефоне. В списке значилось немало мужских имен, к которым требовалось пояснение. Тим, парень с гитарой, бармен Адам, Лудде Й. – каждое могло вызвать осложнения, или же, возможно, прошло уже слишком много времени.

Отчаявшись, она послала эсэмэску Андерсу:

«По пиву?»

Буквально через несколько секунд пришел ответ с фотографией накрытого стола. «Может быть, попозже».

Вздохнув, Чарли решила, что пойдет одна. Андерс еще несколько часов не сможет оторваться от своего званого ужина, да и не факт, что у него останутся силы куда-то идти.

Из всего того, что Чарли обычно обещала самой себе, обещание не пить в одиночестве оказывалось всегда самым трудным. Где-то она прочла: чтобы не стать алкоголиком, надо стараться не пить в одиночку, но в этом-то как раз и загвоздка. Иногда ее останавливал страх, что она впадет в зависимость и ей придется завязать совсем, прожить остаток жизни трезвенницей… Возникали большие сомнения, что тогда у нее хватит сил жить.

Десять минут спустя Чарли вышла из квартиры и поспешила прочь мимо двери Доротеи.

Пройдя наобум несколько кварталов, девушка услышала громкую музыку, доносившуюся из боковой улочки. Звук раздавался из подвального помещения. Остановившись возле двух женщин лет тридцати, куривших на улице, Чарли спросила, бар ли там.

Одна из женщин ответила, что это действительно бар, и не какой-нибудь – там подают самое дешевое пиво во всем Стокгольме, хотя он и расположен в квартале Эстермальм.

Чарли спустилась вниз по лестнице и оказалась под низкими сводчатыми потолками, где воздух казался влажным. Усевшись на высокий барный стул, она заказала большой бокал крепкого пива.

Сара

– Ты заметила, как тут красиво? – спросила Рита, когда мы заехали на парковку перед гигантским зданием из красного кирпича. – Выглядит, как настоящий замок. И не подумаешь, что тут когда-то находился дурдом.

Мы пошли по гравиевой дорожке. Сад вокруг здания оказался таким большим, что я не видела, где он кончается. Вокруг были тщательно подметенные аллеи, кусты, подстриженные в виде геометрических форм, деревья и скамейки.

– Почему ты остановилась? – удивилась Рита.

– Что это? – спросила я, указывая пальцем.

– Статуя, – вздохнула Рита. – Статуя ангела.

– Вижу, но почему он без головы?

– Отвалилась, наверное, – проговорила Рита. – Почему ты все время цепляешься к мелочам?

– Это богиня Ника, – произнес чей-то голос, и из-за куста появилась девочка. Она была одета так же легко, как я. – И у нее нет не только головы, – продолжала она, – а еще рук и ступней. Но крылья у нее есть, хотя что толку уметь летать, если не знаешь, куда летишь?

Когда мы вошли в высокие двери, нас встретила женщина, которая сперва поздоровалась со мной, а потом с Ритой. Она представилась как Марианна – заведующая. Она выразила уверенность, что мне у них понравится, и попросила нас последовать за ней по длинному коридору с каменными плитами на полу.

В кабинете Марианны я заметила в углу за письменным столом маленькую собачку. Внезапно она поднялась и подошла ко мне. Она не походила ни на одну собаку, какую я видела раньше. Казалось, ее собрали из неподходящих друг к другу частей: зубы в нижней челюсти были великоваты, уши торчали.

Я довольно быстро устала слушать, как Марианна нудит про всякие правила, дни посещений, запреты и расписание, которое надо соблюдать.

Рита слушала ее не менее рассеянно, чем я. Наверное, мечтала о том моменте, когда можно будет выйти на улицу, выкурить сигаретку и вернуться к тому мужчине, который не понимает разницы между ее вещами и своими.

Марианна ненадолго вышла, а, вернувшись, протянула мне ночную рубашку, халат и пару плоских белых тапок. В «Чудном мгновении» полы холодные, объяснила она, а халат надо надевать на завтрак, если нет другой одежды. Нельзя выходить в столовую в ночной рубашке или нижнем белье.

– А еще вот это тоже, – продолжала она и протянула мне блокнот с твердой обложкой. На обложке я увидела фотографию – солнце над цветущим лугом. Я спросила, зачем мне это, и Марианна объяснила – чтобы записывать, у каждой девушки в «Чудном мгновении» есть такой блокнот. Потом она спросила, есть ли у меня вопросы.

– Мне интересно, – проговорила я, указывая на собаку в углу, – что это за порода?

– Это помесь, – ответила Марианна. – Думаю, в ней есть кровь карликового пинчера и чихуа-хуа, но точно не знаю. Я нашла ее в Испании, – продолжала она. – Видели бы вы ее тогда – вся такая тощая, блохастая. Но я так заявила мужу: без этой собаки я домой не поеду. И вот она теперь с нами, наша Пикколо, мой курортный роман. История со счастливым концом.

Когда Рита уехала, Марианна проводила меня в мою комнату. Мы долго шли по коридору с каменным полом. Стены украшали черно-белые фотографии людей в странных шляпах с грустными глазами. На мгновение я остановилась, чтобы прочесть подпись под фотографией, изображавшей четырех женщин, сидящих на скамейке – все они держали в руках какое-нибудь рукоделие.

«Пациентки второго отделения заняты вышивкой на весенней прогулке».

– Необычные фото, правда? – улыбнулась Марианна.

– А что у них за странные шляпы?

– Гибернальные шляпы.

– Что?

– Гибернал – это такое лекарство, которым раньше лечили психозы, а от него пациенты становились чувствительны к солнечному свету. Шляпы защищали кожу.

В коридоре появились мужчина и женщина. Они подошли к нам.

– Это Эмилия, моя ассистентка, а это Франс, он психолог, – представила их Марианна. – Поздоровайтесь с Сарой.

Они поздоровались со мной за руку. Я уже устала от всех этих новых людей, и только мечтала пойти и лечь в какой-нибудь комнате.

– Вот здесь, – сказала Марианна и постучала в дверь, одновременно открыв ее. – Лу, познакомься со своей новой соседкой по комнате. Но почему же ты не оделась? – продолжала она, и хриплый голос ответил ей, что она очень даже оделась и полностью готова.

Марианна вздохнула и пригласила меня войти. Комната оказалась довольно маленькая: вдоль одной стены деревянная двухэтажная кровать, с другой – длинный письменный стол с двумя стульями. С верхнего этажа кровати за каждым нашим движением следила та, которую звали Лу.

– Это Сара Ларссон, – сказала Марианна. – Новая девочка, о которой я тебе говорила.

– Ты не говорила ни о какой новой девочке, – заявила Лу. Она села и закинула одну тонкую ногу на другую.

– Да нет же, говорила, – ответила Марианна. – Думаю, вам с ней пора познакомиться поближе. Устрой Саре небольшую экскурсию по «Чудному мгновению». Покажи ей сад, новые ящики в теплице и…

– Спокуха, – буркнула Лу. – Я ей все покажу.

– Как бишь там тебя зовут? – спросила Лу, когда Марианна ушла.

– Сара.

– Сара-Сара-Сара, – вздохнула она. – Так зовут почти всех.

Она зевнула и потянулась, протянув руки к потолку.

– Лу Луна Мун – вот как меня зовут, – продолжала она. – Такое у меня полное имя. Это потому, что я недоношенная. Я родилась среди ночи, когда светила полная луна, и я была такая маленькая и лохматая – маме показалось, что я похожа на котенка. Лу Луна, понимаешь?

Я снова оглядела комнату. Высокие окна, осеннее небо за ними. На письменном столе и подоконнике теснились груды книг.

– Твои? – спросила я, указывая на книги.

– Да. Любишь читать? – спросила Лу. – Или ты, бедняжка, в жизни ни одной книги не прочла? – продолжала она, поскольку я не ответила сразу.

– Я люблю читать, – соврала я, потому что не хотела с первого дня очутиться в невыгодном положении. Подойдя к книгам, я вытащила одну. На обложке был нарисован какой-то старик.

– «Божественная комедия», – сказала Лу.

– Веселая? – спросила я.

В ответ Лу только рассмеялась.

– Ну ладно, – проговорила она, успокоившись. – А парень-то у тебя есть?

– В смысле?

– Просто хочу знать, будешь ли ты убегать по ночам и все такое.

Я подумала о Юнасе Ланделле. В последние месяцы я практически жила у него, в старом желтом домике его бабушки рядом с пожарной станцией. Наверное, потому, что мне не хотелось быть одной – и к тому же он так вкусно готовил.

– Нет, – ответила я. – Парня у меня нет. А у тебя?

Лу покачала головой и спросила, какие у меня ограничения.

– Ну, то, чего тебе нельзя делать, – пояснила она, увидев мое недоумение.

– А разве они не у всех одинаковые? – спросила я.

Лу ответила, что многое зависит от того, кто в каком состоянии. Некоторым даже не разрешают самим выходить за дверь.

– У тебя точно возникнут проблемы со свободой, – она кивнула на мои руки, украшенные ярко-красными порезами.

– Это не то, что ты думаешь, – ответила я.

– Конечно, – кивнула Лу. – Одно тебе следует запомнить, Сара, – здесь тебе не надо ничего стыдиться. Здесь совершенно нормально все, что там, снаружи, считается безумием. Здесь ты не одна, у кого такие руки.

– Это фанера, – ответила я. – Я подрабатывала на фанерной фабрике.

– Ах вот оно что, – кивнула Лу. – Хорошо, значит, договорились.

Лу спросила, кого из сотрудников я знаю, и когда я ответила, что поздоровалась с Франсом и Эмилией, Лу посоветовала мне держаться подальше от Эмилии, потому что это редкостная стерва, которая добивается, чтобы девочек переводили в места куда хуже, чем «Умопомрачение». Да, «Чудное мгновение» девочки называли между собой «Умопомрачение» – разве не забавно?

– Хочешь, чтобы я провела тебя и все показала? – спросила Лу и продолжала, передразнивая Марианну. – Хочешь увидеть сад и ящики в теплице?

– Не сейчас. Я устала.

Я легла на кровать прямо в одежде, уставившись на днище верхней кровати, расположенное надо мной. Оно слегка прогибалось под тяжестью Лу.

Лу сказала, чтобы я пеняла на себя, если засну и просплю ужин. Потом продолжила меня расспрашивать. Хотела знать, почему меня отправили в «Умопомрачение», первое ли это учреждение, в которое меня засунули, и сколько приемных семей я уже сменила. Потом она спросила, почему я не отвечаю. Она посчитала, что это невежливо – лежать и молчать, как рыба, когда другой человек хочет задать парочку простых вопросов.

– Я устала, – повторила я. – Нет сил разговаривать.

– Тогда у меня не будет сил провести тебя по территории, – ответила Лу. – Не будешь знать, где что.

– Сама найду.

– Ну удачи, – фыркнула Лу. – Только не вини меня потом, если заблудишься.

6

«Я идиотка», – подумала Чарли, проснувшись на следующее утро на полу у себя в туалете. Что произошло? Она попыталась собрать воедино фрагменты воспоминаний о вчерашнем вечере – женщины, курившие на улице, бар в подвале, самое дешевое пиво в городе, а потом… пустота.

Она поднялась. В голове зашумело, пришлось схватиться за край раковины. Она оглядела прихожую, где валялась ее одежда. Медленно подняла предмет за предметом, поискала телефон. Он лежал на столешнице в кухне.

Чарли увидела непрочитанное сообщение от Андерса.

«Где ты?»

Пролистав, она с ужасом обнаружила, что четырьмя часами ранее написала ему нечто бессвязное о том, что он должен приехать.

В телефоне звякнуло. Новое сообщение от Андерса.

«С тобой все в порядке?»

«Да, – отстучала она дрожащими пальцами. – Все в полном порядке».

Впрочем, откуда она может это знать? Ее напугало, что столько часов полностью выпало из памяти. У нее бывали провалы, когда ей случалось выпить лишнего, но чтобы ничего не помнить про целый вечер, целую ночь? Ощутив внезапный приступ тошноты, Чарли кинулась обратно в туалет, приподняла сиденье, и ее вырвало. Отплевавшись, она умыла лицо. Сердце отчаянно билось. Открыв шкафчик в ванной, Чарли приняла собрил. Потом пошла, рухнула на кровать и снова отключилась.

Когда она очнулась, часы показывали почти одиннадцать. Поначалу она ощутила вялое спокойствие, но тут же вспомнила, что не знает, что с ней происходило, и снова накатило состояние паники. Она полезла в интернет на телефоне, чтобы разогнать неприятные мысли. Последние новости на сайте «Дагенс Нюхетер» заставили ее резко сесть в кровати: «В окрестностях Карлстада пропал грудной ребенок. Ведутся интенсивные поиски». Текст под заголовком был краткий и информативный. Мама оставила у коттеджа коляску с девятимесячной девочкой, а когда вышла час спустя, ни девочки, ни коляски на месте не оказалось.

Чарли перешла на другие новостные сайты. Везде на первом месте фигурировала новость о пропавшей девочке, однако информация была минимальной.

Она позвонила начальнику. Он тут же снял трубку.

– Как раз собирался тебе звонить, – сказал Чалле, – по поводу ребенка в Карлстаде. Ситуация тяжелая, им нужна наша помощь. Я подумал, что вы с Андерсом могли бы туда поехать. Ты можешь прийти в отдел?

Доротея открыла дверь через две секунды после того, как Чарли вышла на лестницу. Должно быть, она караулила, поглядывая в глазок, и только ждала удобной минуты, чтобы накинуться на нее.

Чарли кратко кивнула и быстро двинулась вниз по лестнице.

– Постой, Чарлин! – крикнула ей вслед Доротея.

Вздохнув, Чарли остановилась.

– Я спешу, – проговорила она.

– Я только хотела сказать, что вопрос о посторонних в нашем подъезде я намерена поднять на следующем собрании. Да, что мне еще остается делать, если ты отказываешься нас услышать?

– Почему ты так возмущена? – спросила Чарли. – Ведь мы говорили об этом только вчера.

– Вот именно, – заявила Доротея. – Вчера мы поговорили, а сегодня ночью ты опять сделала то же самое. Мы с мужем оба проснулись от шума на лестнице, а когда мы выглянули, чтобы выяснить, в чем дело, то… в общем, ты опять привела сюда какого-то мужчину!

Сердце в груди у Чарли замерло. Ей пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть.

– Чарлин! – Доротея посмотрела на нее сверху, стоя на площадке у своей квартиры. – С тобой все в порядке?

Чарли не ответила – только сделала глубокий вдох и побежала вниз по лестнице.

7

Они собрались в конференц-зале – Чалле, Чарли и Андерс. Чарли изо всех сил избегала пристального взгляда Андерса. Она пыталась сосредоточиться на деле, но даже исчезновение грудного ребенка не могло отвлечь ее от мыслей о прошедшей ночи. Незнакомец пошел с ней к ней домой. Кто он? Чем они занимались?

– Сегодня в половине девятого утра Фрида Пальмгрен выставила у крыльца коляску со своей девятимесячной дочерью Беатрис, – начал Чалле. – Обычно девочка спала не менее полутора часов, однако, когда около половины десятого Фрида вышла из дома, ребенка не было. Коляски тоже.

– Нам известно что-нибудь еще, помимо того, что написано в газетах? – спросила Чарли.

– Я сейчас до этого дойду.

– Просто я подумала, что нам дорого время.

– Если ты будешь меня перебивать, быстрее не будет, – ответил Чалле, бросив на нее недовольный взгляд. – Семья очень состоятельная. Отец ребенка только что продал компанию почти за три миллиарда, поэтому можно предположить, что скоро поступят требования о выкупе.

Чалле повернулся к Чарли, которая поднялась из-за стола, и посмотрел на нее, недвусмысленно давая понять, что еще не закончил, однако ей пришлось срочно покинуть помещение. Она едва успела добежать до туалета, как ее снова вырвало.

Убрав за собой все следы и дважды спустив воду, она посмотрела на себя в зеркало. Что за дрянь она приняла? И что вообще произошло? Что за человек был с ней? Занимались ли они сексом? Она прислушалась к своим ощущениям, почувствовала, что между ног побаливает. Появилось ли это ощущение накануне, после ночи, проведенной с Яком? Этого она не могла вспомнить.

– Чарли, ты заболела? – спросил Чалле, когда она вернулась.

– Нет.

Чалле посмотрел на нее так, словно ожидал продолжения, но, когда его не последовало, сказал, что она немного пропустила. Только то, что у семьи нет известных врагов и что опрос соседей пока ни к чему не привел. Собаки взяли было след, но вскоре потеряли из-за дождя и ветра. Кроме того, трудно сказать, кому могли принадлежать следы – это мог оказаться любой человек, навещавший семью в последнее время.

– А кто там бывал? – спросила Чарли.

– По-моему, у них работает немало персонала, – ответил Чалле, – и к тому же, приходили в гости друзья.

– Там, на месте дежурят специалисты, которые будут подсказывать родителям, если позвонят похитители?

– Они как раз занимались этим вопросом, когда я звонил руководителю следственной группы, – кивнул Чалле.

– Отлично. Можем отправляться прямо сейчас, – сказал Андерс и поднялся.

У входной двери Чалле жестом остановил Чарли.

– Можно тебя на пару слов?

– Конечно, – ответила Чарли и почувствовала, как внутри нарастает неприятное чувство.

– Я могу быть уверен, что ты будешь держать себя в рамках? – спросил Чалле, когда они остались одни.

– Само собой.

– Не сердись, пожалуйста. Я не стал бы задавать этот вопрос, если бы ты не…

– Я не сержусь. Пропал маленький ребенок. Если ты не уверен, что я хорошо сделаю свое дело, то пошли вместо меня кого-нибудь другого.

– Я полагаюсь на тебя.

– Отлично, – ответила Чарли и подумала, что в его поведении не очень-то ощущается доверие.

– Надеюсь, ты меня не разочаруешь, Лагер.

– Сделаю все от меня зависящее.

«И это правда», – подумала она, расставшись с Чалле. Она всегда делала все от нее зависящее – в тех условиях, в которые ее ставила жизнь.

Наконец-то она заснула. От кратких вдохов и выдохов ее маленькая грудная клетка поднимается и опускается. Волосы вьются от тепла. Губки то и дело дрожат, словно она сосет невидимую соску. И тут она улыбается во сне, и на левой щеке проступает ямочка. Я глажу ее по лобику. Кожа такая нежная. У нее морщится личико, но тут же снова расслабляется. Я осторожно наклоняюсь над ней и ощущаю запах овсяной смеси.

Она совершенство.

8

– Что произошло сегодня ночью? – спросил Андерс, когда они выехали на дорогу, ведущую в Карлстад. На этот раз им не пришлось обсуждать вопрос о том, кто поведет машину.

– Слишком много пива, – ответила Чарли. Она включила радио на полную мощность, чтобы дать понять – она не настроена разговаривать. Прием не сработал.

– Ты опять за старое? – спросил Андерс.

– Со мной все в порядке.

– В таком случае, может быть, не стоило звонить мне среди ночи и… Ты не помнишь? – спросил он, когда их взгляды на секунду встретились. – Ты не помнишь, что звонила мне?

– Ясное дело, помню, – ответила Чарли, ощущая новый приступ паники. Она видела только свои сообщения Андерсу, а теперь выясняется, что она ему еще и звонила. Что, черт подери, она ему наплела? Чарли взяла сумочку, достала упаковку собрила и засунула в рот, ничем не запивая.

– Голова болит? – спросил Андерс.

Она кивнула и поборола импульс начать расспрашивать, в каком состоянии она ему звонила, что звучало на заднем плане, что именно она говорила. Наверное, ей стоило остаться в Стокгольме и разобраться в этом деле. Может быть, кто-то подсыпал ей в пиво рогипнол. Но потом она вспомнила о статистике – у большинства из тех, кто думал, что им что-то подсыпали, просто оказывалась очень высокая концентрация алкоголя в крови. Но если даже такое действительно случилось… к чему все это приведет? Она понятия не имеет, кто пошел к ней домой. Конечно, она могла бы вернуться в бар и спросить тех, кто там работает, но что потом? Следствие однозначно будет означать конец ее карьере. На этот раз Чалле исключит ее навсегда.

«Всего этого не было, – подумала она. – Просто не было этой ночи – и все». И уже во второй раз за короткое время она испытала благодарность за то, чему научилась в детстве – умению вытеснять неприятное, особенно в те периоды, когда нужно было сосредоточиться на чем-то другом. И теперь – с нынешнего момента – не существует ничего, кроме пропавшей девочки, которую они просто обязаны отыскать.

Город остался позади, вдоль шоссе потянулись поля, пастбища и леса. При благоприятном движении они рассчитывали прибыть в Карлстад около четырех.

– Остается только надеяться, что нам вот-вот позвонят и скажут, что она нашлась, – вздохнул Андерс. – Представляю, каково родителям. Мой самый большой страх в жизни – что с Сэмом что-нибудь случится. Иногда я даже тоскую по тому времени, когда его еще не было – тогда я ничего не боялся.

– А я боюсь, – ответила Чарли. – Хотя у меня и нет детей.

– А чего же ты тогда боишься? – спросил Андерс. – Помимо очевидного.

– Какого такого очевидного?

– Близости, любви, отношений.

– Я этого не боюсь, – заявила Чарли.

– Так чего ты боишься? – снова спросил Андерс.

«Бессмысленно даже пытаться объяснить, – подумала Чарли. – Он все равно не поймет». Люди со здоровой психикой, выросшие в нормальных условиях, обычно и представить себе не могут, какой груз несут на плечах те, кому повезло меньше.

– Так чего? – продолжал Андерс.

– Безумия, – ответила она. – Боюсь сойти с ума.

– Но почему ты этого боишься?

– А разве этого не следовало бы бояться всем и каждому? Разве это не самое страшное, что может случиться с человеком, – потерять самого себя?

– Если подумать, то да, конечно, – кивнул Андерс.

– Я чуть не сошла с ума после того, что случилось с Юханом, – проговорила она. – Чувствовать себя виноватой в чьей-то смерти…

– Черт, но ты же не виновата, Чарли!

– Но если бы я не начала раскапывать то старое дело…

– С самого начала дело обнаружил Юхан, и он сам захотел приехать в Гюльспонг. Ты ведь не виновата в том, что какой-то псих вышел из себя и прибил его. Нелепо себя за это упрекать.

– Все это я прекрасно знаю, – вздохнула Чарли, – но меня не покидает чувство, что во всем моя вина.

– Это всего лишь чувство, – решительно сказал Андерс. – Оно не соответствует действительности.

«Но чувства – это не ерунда, – подумала Чарли. – Они могут совершенно уничтожить человека. Утащить его в пропасть, так что он никогда уже не выберется».

«Мне кажется, я падаю, моя дорогая, и не за что зацепиться».

9

Чарли стала читать вслух имеющиеся сведения по поводу супругов Пальмгрен. Обычно ее не укачивало, когда она читала в машине, но сейчас ей удавалось прочесть всего несколько предложений – приходилось отрывать взгляд и смотреть на дорогу. Никаких данных о профессии Фриды не сообщалось, а вот Густав Пальмгрен – экономист и предприниматель, владеющий несколькими предприятиями в Швеции и в России. Всего шестью месяцами ранее супруги вернулись в Швецию из Москвы и поселились в недавно отремонтированном коттедже в Хаммарё.

– Фрида родилась в восемьдесят шестом, – сказала Чарли. – Она на двенадцать лет моложе мужа.

– Ага, – кивнул Андерс. – А что, это плохо?

– Я просто говорю тебе, сколько им лет.

Раздался звонок с номера, начинающегося на 054. Андерс ответил и включил динамики.

– Есть новости? – спросил он, когда полицейский с характерным вермландским акцентом представился как Рой Эльмер.

«Скажи, что она нашлась, – подумала Чарли. – Скажи, что мы можем поворачивать обратно».

Но нет. Рой просто хотел выяснить, где они. Андерс ответил, что они только что миновали Вестерос.

Чарли дочитала немногочисленные материалы и начала гуглить. Сначала Фриду Пальмгрен. Информации о ней нашлось немного. Она упоминалась среди тех, кто пожертвовал деньги в фонд в память о ребенке, умершем от рака, и как жена Густава в некоторых статьях о нем, но в целом только обычные сведения о том, когда у нее именины и где она живет.

Чарли зашла в Инстаграм и поискала ее имя. У Фриды имелся открытый профиль и тысяча шестьсот девяносто подписчиков. Последним было выложено селфи, снятое несколько дней назад. Вода и солнце на заднем плане. Фрида смотрит в объектив ясными голубыми глазами. Выглядит она моложе своих тридцати четырех лет. Кожа безупречная, щеки розовые, волосы блестящие. Чарли прокрутила дальше. На остальных фотографиях почти без исключения была малышка Беатрис, а тексты под фото казались более изысканными, чем обычно. Никаких «я люблю тебя как до луны и обратно» или «на прогулке с моей…» и эмоджи в виде сердечка, вместо этого – строки из известных стихотворений. Взгляд Чарли задержался на посте с улыбающейся во весь ротик Беатрис на весеннем солнышке. «Ибо ты – свет!»[2]

Она прокручивала назад, до 11 июля 2017 года. Крошечный тючок в коляске. «Мне ждать пришлось миллионы лет…»[3]

Казалось, Фрида Пальмгрен полностью поглощена дочерью – по крайней мере, если судить по фотографиям. «Впрочем, избитая истина – что фото в Инстаграме всего лишь фасад», – подумала Чарли. Вернувшись в поле поиска, она забила туда имя Густава Пальмгрена.

Зато здесь ссылок оказалось огромное количество. Первое, что высветилось, – это информация о его портфелях акций в различных компаниях и сведения о его участке (больше, чем у соседей), за кого голосуют жители его района (за правых), а затем последовали статьи о жителях Вермланда, вернувшихся в родные места. Тут красовалось фото Густава под руку с коллегой – оба радостно улыбающиеся, в элегантных костюмах.

«Они создали в России сайт купли-продажи», – возвещал заголовок, а в первых строках говорилось о крупной сделке в Москве.

Чарли прочла Андерсу вслух все интервью – сплошные восхваления. Предприимчивость, мужество и миллиарды.

– Ничего не понимаю, – пробормотала Чарли. – Расскажи мне, как можно разбогатеть, скопировав то, что уже есть? В смысле – такой сайт уже наверняка существовал.

– Понятия не имею, – ответил Андерс. – Но, если исходить из того, за сколько они продали свой сайт, видимо, он был лучше, чем другие. Наверное, они приспособились к российскому рынку и добились успеха.

В следующей статье, на которую кликнула Чарли, обнаружилось более серьезное интервью с Густавом, где он размышлял над тем, что такое путь к вершине. Дочитав до конца, она вернулась к поиску и кликнула на то, что привлекло ее внимание.

– Что он имеет в виду, когда говорит «путь к вершине»? – спросила она.

– Что? – переспросил Андерс.

– Я только что читала интервью с ним, где он рассказывает о долгом пути к вершине и… короче, у меня сложилось впечатление, что он с самого начала находился достаточно высоко.

Чарли снова глянула на снимок. Там были изображены три мальчика в плавках на фоне озера. Позади она разглядела хорошо знакомое здание: интернат «Адамсберг». Чарли подумала о своих единокровных сестрах, которые провели там почти все детство – о кругах, которые пересекались и замыкались.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Андерс.

– Густав учился в престижной школе, – пояснила она. – В интернате «Адамсберг». По его словам можно подумать, будто он начинал из низов общества, и…

– Какое это имеет значение? – спросил Андерс.

– Не знаю, я просто рассказываю тебе, что нашла. Ведь так обычно бывает на начальной стадии расследования – ты еще пока не знаешь, что имеет значение, а что нет.

– Мне просто показалось, что ты думаешь, будто это что-то говорит о нем как о личности.

– А разве не говорит? Ведь на человека влияет то, в каких условиях он растет, принадлежность к определенному классу и…

– Это да, – согласился Андерс. – Но, если человек принадлежит к привилегированному классу, это еще не означает, что он обязательно плохой.

– Но я ведь этого и не утверждала! – воскликнула Чарли. Потом она вспомнила спор, возникший у них в баре несколькими неделями раньше, когда Андерс обвинил ее в классовой ненависти. Она возразила, что речь не идет о классовой ненависти, когда она направлена на правящую элиту, это так же нелепо, как расизм наоборот, но Андерс тогда выпил и отказывался понимать. Она испытывает ненависть к определенному классу, стало быть, это классовая ненависть.

Тогда она только посмеялась, считая, что он шутит, но сейчас засомневалась.

– Ты ведь не хочешь сказать, будто я считаю, что все, принадлежащие к высшим классам, плохие люди?

– Иногда, Лагер, ты производишь именно такое впечатление – просто чтоб ты знала.

Сара

Мой первый ужин в «Чудном мгновении» больше смахивал на допрос. Сколько мне лет? Что я делала раньше? Чем мне нравится заниматься?

Никки, с которой я познакомилась в саду, захотела узнать, откуда я родом, и я рассказала про Гюльспонг. Такого места никто не знал.

– Нет, Письколо, – внезапно сказала Лу. – У меня для тебя больше ничего нет.

Она приподняла скатерть.

– Можешь смотреть, сколько угодно, но у меня все кончилось. У кого-нибудь остались сосиски?

– У меня, – сказала я и кивнула на остатки сосисок у себя в тарелке.

Нагнувшись, я отдала кусочки собаке, сидевшей под столом. Молниеносно проглотив их, она облизала мои пальцы.

– Просто невероятно, что она такая мелкая, – сказала Никки. – Ест как слон.

– С потеряшками всегда так, – ответила Лу. – Тот, кто жил на улице, усвоил – никогда не знаешь, когда поешь в следующий раз. Пока дают, надо набивать брюхо.

– На улице-то она жила сто лет назад, – возразила Никки.

– Без разницы, – заявила Лу. – Если однажды пожил на улице, этого уже не забыть. Голод не забывается. Или как, малявка? – обратилась она к Пикколо, которая запрыгнула к ней на колени.

– Да вообще неизвестно, собака ли это, – усмехнулась Никки. Мы согласились с ней, что Пикколо не похожа на других собак. Достаточно было посмотреть на хвост и длинные тонкие лапы. Неудивительно, что многие говорили – якобы она грызун. Крыса из клоаки.

Лу закатила глаза. Потом зажала пальцами мордочку собаки, так что обнажились зубы.

– Может быть, это заставит тебя заткнуться, – сказала она Никки, не обращая внимания на глухое рычание. – У грызунов таких зубов не бывает. Так что перестань болтать ерунду.

– Спусти ее на пол, – сказала Никки. – Эмили идет.

Лу опустила Пикколо на пол.

– Вы опять ее кормите под столом? – спросила Эмили, которая, казалось, возникла из ниоткуда.

– Нет, – ответила Лу. – Я только взяла ее подержать.

– От обычной пищи у нее болит живот, вы же знаете.

– Конечно, – кивнула Лу. – Мы никогда бы не дали ей ничего со стола.

Эмили бросила на нее недовольный взгляд, пошла и села за другой стол.

– Шлюха чертова, – прошептала Никки.

Лу посоветовала ей придержать язык – нелепо попасть в ВИ из-за такой ерунды.

– А что такое ВИ? – спросила я.

– Твое счастье, что ты этого не знаешь, – ответила Лу. – Это означает «временная изоляция», но на практике тебя сажают под замок, а если они совсем разозлились, то могут и ремнем пристегнуть. Мой тебе совет – никогда туда не попадайся.

– А как туда не попадаться? – спросила я.

– Соблюдать правила, – сказала рыжеволосая девочка с ранами на руках.

– Или нарушать их по-умному, – добавила Лу.

– Расскажи свою историю, – попросила Лу, когда мы вернулись в комнату. Она лежала на своей кровати, задрав ноги на стену.

– Нет у меня никакой истории, – ответила я.

Я закрыла глаза и понадеялась, что Лу поймет – я не хочу разговаривать. Но она не поняла.

– Наркотики? – спросила Лу. – Насилие в семье? Самодеструктивное поведение? Смесь всего этого?

– Ничего из этого.

– Тогда что ты тут делаешь?

– Все дело в папе.

– Инцест? – спросила Лу, словно это первое, что пришло ей на ум, когда я сказала слово «папа».

– Нет, он умер.

– Грустно, – сказала Лу. – А мама?

– Ее нет.

– Она тоже умерла?

– Нет, ее просто нет.

– Не понимаю, – проговорила Лу. – Как родители могут бросить своего ребенка?

– Ну, что он может сделать, если он умер.

– Я имела в виду твою маму.

– А ты? – спросила я, чтобы не говорить больше о себе. – А ты как здесь очутилась?

– По недоразумению, – ответила Лу. – В один прекрасный день они просто пришли и забрали меня. В смысле – социалка. Забрали меня у мамы без всяких оснований, и с тех пор я жила в разных семьях и в таких местах, как это.

Я сказала, что это просто ад, а не жизнь, и Лу согласилась, что очень похоже на ад. Но скоро она будет свободна. Осталось всего двести сорок семь дней до того, как ей исполнится восемнадцать, тогда срок ее заключения в неволе закончится. И она снова сможет вернуться к маме.

– Залезай сюда, – сказала она.

Я залезла к ней на кровать.

– Смотри! – Лу показала мне фото красивой молодой женщины в открытом купальнике. Потом она объяснила, что это Донна, ее мама. На обоях под фотографией я увидела массу черточек и крестиков.

– Вот столько дней мне осталось до совершеннолетия, – сказал Лу, указывая пальцем. – Скоро смогу делать, что захочу. Мой первый совет тебе: составь план, что будешь делать, когда выйдешь отсюда. У тебя есть план?

Я ответила, что я только что попала сюда и у меня нет сил об этом думать.

– Хочешь, я тебе кое-что покажу? – продолжала Лу. Она слезла с кровати, открыла шкаф и достала потрепанную лупоглазую куклу для причесок и макияжа.

– Это Мия, – сказала она. – Мама подарила ее мне на день рождения, когда мне исполнилось восемь. Поначалу я делала ей макияж, а сейчас все больше прически.

Она повернула куклу и показала мне косу, которую она назвала «рыбий хвост».

– Красиво, – сказала я.

– Хочешь, и тебе такую сделаю?

Лу уже подошла к письменному столу и выдвинула стул.

– Мама просто с ума сойдет, когда увидит твои волосы, – заявила Лу, когда все было расчесано. – Просто обалдеет от твоих волос. Но тебе надо получше о них заботиться. Надо заплетать на ночь косу, чтобы они не спутывались.

Когда я ответила, что не умею, Лу громко засмеялась. Никогда в жизни она не встречала девочку, которая не умела бы заплести самую простую косу.

– С прической я умею делать только одно – снимать волоски, – сказала я. Это правда: снимать волоски с себя и других мое любимое занятие. Оно меня очень успокаивает.

– Может быть, тебе стоит начать работать в салоне красоты? – предложила Лу, которая уже начала заплетать мои волосы. – Что скажешь? Хочешь стать ровняльщицей усов в нашем с мамой салоне?

– А разве есть такая профессия?

– А мы решим, что такая профессия будет.

– Ну хорошо.

– Это значит «да»?

– Да.

В дверь поскреблись. Лу попросила меня подержать косу и пошла открывать дверь.

– Ну заходи, Письколо, – сказала она.

Пикколо подошла ко мне. Она так виляла хвостом, что все тело ходило ходуном.

– Маленькая счастливая история, – сказала Лу, убрав свою куклу подальше от морды Пикколо. Лу очень надеялась, что однажды и о ней такое скажут. Никто не догадается, что она все детство провела по разным психушкам. Люди будут уходить из ее салона с прекрасными прическами и говорить, что эта девушка – действительно счастливая история.

10

Они как раз объехали участок дорожных работ у Эребру, когда позвонила Мария. «Одна маленькая трудность, когда заводишь детей, – подумала Чарли, – что не можешь совсем перестать контактировать с другим родителем, даже после развода». Андерс и Мария уже больше года в разводе, однако Мария звонила ему так же часто, как и прежде. То насморк, то непромокаемые варежки, то методический день в садике. Чарли давно ее раскусила и сказала Андерсу, что все эти звонки – всего лишь способ продолжать контролировать его, что ему следовало бы общаться с ней по телефону и эсэмэсками. Но он, похоже, не воспринял ее совет – тут же ответил.

– Чего она хотела? – спросила Чарли, когда Андерс проговорил пять минут, отвечая, что он понимает, что он проверит, что ее мама, возможно, могла бы посидеть в какой-то день.

– Она требует больше денег, – сказал Андерс.

– Но разве вы воспитываете его не по очереди?

– Да, но иногда ей приходилось срочно подключаться, когда я задерживался на работе, а поскольку она тоже вышла на работу, то… и все стоит денег – и няня, и уборщица и… что такое? – спросил Андерс, когда Чарли слишком уж громко вздохнула. – Ты считаешь, что неправильно прибегать к посторонней помощи? Я думал, ты поддерживаешь освобождение женщин от домашней рутины.

– Не поддерживаю, если оно происходит за счет других женщин, имеющих худшие возможности.

– Что ты имеешь в виду?

– Я, кажется, ясно выразилась.

– Разве не хорошо создавать новые рабочие места?

– Да без разницы, – ответила Чарли.

– В каком смысле без разницы? Что за манера всегда менять тему, когда у тебя закончились аргументы… Что с тобой?

Андерс обернулся к ней.

– Не знаю, – пробормотала Чарли. Она положила руку себе на грудь и пыталась вдохнуть, но у нее никак не получалось сделать глубокий вдох.

Андерс свернул на боковую дорогу и остановился на обочине.

– Ничего страшного, – выдавила из себя Чарли, когда Андерс выскочил из машины и рывком распахнул дверь со стороны пассажирского сиденья. – Мне уже полегчало. Это просто… думаю, это всего лишь паническая атака.

– Всего лишь? – воскликнул Андерс. – По-моему, это очень серьезно.

Он вернулся к водительскому сиденью.

– Ты намерена рассказать, в чем дело?

– Я же тебе сказала – со мной случилась паническая атака.

– А отчего происходят такие вещи?

– У нас нет времени на такие глупости, – сказала Чарли. – Садись и поехали, поговорим по дороге.

Андерс снова вырулил на дорогу. Они так долго просидели молча, что Чарли начала надеяться – он оставил эту тему, но тут он снова заговорил:

– Я не могу работать с тобой, когда ты не рассказываешь, что происходит. Это непрофессионально…

– Так что ты намерен сделать? – поинтересовалась Чарли. – Вернуться и потребовать себе напарника с более стабильной психикой?

– Я просто хочу знать, как твои дела.

– В последний раз, когда я разговаривала с тобой об этом, ты нажаловался на меня начальству.

– Ты со мной не разговаривала, – возразил Андерс. – И нет необходимости снова поднимать эту тему. Я сделал то, что было необходимо, чтобы спасти следствие и тебя.

– Ты мог бы поговорить со мной.

– С тобой не так-то просто поговорить, когда на тебя опять накатывает. С моей точки зрения, я пытался помочь тебе.

– Спасибо за заботу.

– Чарли, – проговорил Андерс. – Сейчас у нас нет времени ссориться. Я только хочу сказать, что как бы мы с тобой ни были близки как коллеги и друзья, я не буду закрывать глаза, если ты опять ухнешь в омут, и не буду лгать, чтобы выручить тебя здесь и сейчас. Знаю, ты меня за это ненавидишь, но я хотел уточнить, чтобы тебе ясна была моя позиция.

– В этом нет необходимости, – буркнула Чарли. – Но все равно, спасибо за… уточнение.

11

Центр Карлстада сильно изменился с тех пор, как Чарли приезжала сюда в последний раз. Тогда ей было тринадцать, и она поехала в кино с одноклассницей и ее добросердечной мамой. В тот раз город показался ей огромным, но сейчас, на фоне Стокгольма, он как будто уменьшился.

– Ты часто здесь бывала? – спросил Андерс, когда она упомянула об этом. – В смысле – это ведь недалеко от Гюльспонга.

– Это еще как посмотреть, – пожала плечами Чарли. – У нас особо не было денег, чтобы ездить куда бы то ни было.

– Понимаю, – кивнул Андерс. – Вернее, – поправился он, – пожалуй, до конца все же не понимаю. Каждый раз забываю, откуда ты родом.

«Если бы я сама могла об этом забыть», – подумала Чарли.

По главной улице сновало множество народу. Чарли показалось, что в глазах у людей тревога. Новость о пропавшем младенце никого не оставила равнодушным.

– Мне надо подняться в номер и переодеться, прежде чем мы поедем в участок, – сказал Андерс, когда они зарегистрировались в отеле. – Давай встретимся в холле через десять минут.

– Мне нужно отлучиться по делу, – сказала Чарли.

– По делу?

– Да, по делу.

– И сумку в номер не закинешь?

– Оставлю пока у администратора. Увидимся там, снаружи.

Как только Андерс скрылся в лифте, Чарли спросила администратора за стойкой, где ближайшая аптека. Она располагалась в торговом центре всего в квартале от отеля.

Справа от входа в небольшой торговый комплекс на стене висели в ряд куртки. На стене над крючками красовалась надпись: «Стена доброты», ниже приписка:

«Возьми куртку, если нужно,

оставь куртку, если она лишняя».

Перед Чарли в очереди в кассу стояла пожилая пара. Они говорили о пропавшей девочке.

– Кто станет таким заниматься? – вопрошал мужчина. – Кто мог похитить маленького ребенка?

– Сумасшедший, – отвечала женщина. – Психопат. Ни один нормальный человек такого бы не сделал.

Чарли подумала, что женщина совершенно права – ни один нормальный человек не станет похищать ребенка. Если только… если только у него нет весьма веских причин так поступить. Но вот каковы эти причины?

Мысли унеслись прочь, так что она и не заметила, как подошла ее очередь. Мужчина за кассой кашлянул и спросил, чем может ей помочь. Когда она сказала, что ей нужна экстренная контрацепция, он принес упаковку и с важным видом спросил, пользовалась ли она этим средством ранее.

– Почему вы спрашиваете? – удивилась Чарли.

– Я просто хотел убедиться, что вы знаете, как этим пользоваться.

– Но ведь в инструкции, наверное, написано?

Мужчина кивнул и принял оплату.

– Ее не следует применять в качестве противозачаточного средства, – сказал он, протягивая ей чек.

– Спасибо, буду знать, – ответила Чарли.

Выйдя на улицу, она достала таблетку из упаковки, вытащила бутылку с водой и запила несколькими большим глотками.

По крайней мере, теперь на одну проблему меньше.

Они сели в машину и поехали в полицейский участок, расположенный чуть на отшибе, по другую сторону трассы Е18, в красном кирпичном здании в окружении каких-то бараков. Само собой, сюда уже добралась пресса – два десятка журналистов блокировали вход.

– Никаких комментариев! – заявил Андерс, прежде чем они успели задать хоть один вопрос. – В нынешней ситуации нам известно не больше, чем вам, и мы должны делать свою работу.

Толпа расступилась, и они прошли к входу, где их встретили высокая женщина лет пятидесяти и несколько запыхавшийся пожилой мужчина.

– Стина Рюд, глава предварительного следствия, – представилась женщина. – А это Карл Антонссон, – продолжала она, кивнув на мужчину. – Он руководит поисковой командой и теми нашими коллегами, которые опрашивают соседей на месте.

«Он что, немой?» – успела подумать Чарли, но тут мужчина кратко поприветствовал их и сказал, что вынужден уйти.

– Пойдемте со мной, обсудим самое важное, – сказала Стина.

Вслед за ней они миновали окошко приема со стеклом и автоматом для фотографирования на паспорт. Чарли понравилось, что Стина не тратит время на пустые разговоры, идет быстро и не улыбается.

– Нас сейчас только трое, – сказала Стина. – Остальные опрашивают соседей. Как вы понимаете, мы сосредоточены на непосредственных поисках – активно ищем следы на местности. Разумеется, мы вышли в СМИ с описанием Беатрис, комбинезона, в который она была одета, медвежонка, с которым спала, и коляски. Коляска черная, марки «Бугабу» – дорогая, но весьма распространенная модель. Нам в первую очередь потребуется помощь в оперативной работе – допросах и сборе информации, которая могла бы помочь нам понять, что произошло и кто похитил девочку.

Она провела их в комнату, где за овальным столом сидели двое ее коллег.

– Это Себастиан Сандстрём и Рой Эльмер.

Стина кивнула двум полицейским лет сорока. Оба поздоровались, не вставая.

– Кофе? – спросила Стина.

Они сказали «да» и вскоре получили по видавшей виды чашке с черным кофе. Чарли ожидала, что Андерс спросит, есть ли у них соевое молоко или что-нибудь другое без лактозы, но он промолчал.

Стина повернулась к большой белой доске на стене. Там висели фотографии супругов Пальмгрен, а над ними – портрет главного действующего лица в этой истории, самой Беатрис. На голове у нее красовалась розовая шапочка, похожая на тюрбан, ручка тянулась вперед, словно она пыталась ухватить камеру, широкая улыбка обнажала два крошечных зубика на нижней челюсти.

– Ну вот, – проговорила Стина. – Я исхожу из того, что в целом вы в курсе произошедшего. К сожалению, дальше мы пока не продвинулись.

Она села и начала еще раз – чуть более подробно – пересказывать события. Даже забавный акцент не мог смягчить серьезность ее слов.

Фрида находилась одна дома, когда все произошло. Она выставила коляску с Беатрис на веранду восемь часов назад. Затем вошла в дом и стала прибираться в кухне, расположенной в другом конце дома. Беатрис обычно спала не меньше часа, поэтому только в половине десятого Фрида пошла взглянуть на нее – и тут обнаружила, что коляска пропала.

Чарли покосилась на Андерса – лицо коллеги выражало страдание, пока Стина рассказывала, что они успели сделать до сих пор: обследовать местность вокруг дома, опросить ближайших соседей, попытаться поговорить с родителями, пребывающими в состоянии шока.

Обнаружив, что Беатрис пропала вместе с коляской, Фрида немедленно позвонила мужу, Густаву Пальмгрену, который вызвал службу спасения. Стина отпила глоток кофе и добавила, что тот единственный след, который взяли собаки, необязательно принадлежал злоумышленнику.

– Какие вы видите вероятные сценарии? – спросила Чарли. – Каковы мотивы? Я думаю, например, о родителях – каково ваше мнение о них?

– Пока у нас нет на них ничего, что могло бы вызвать подозрения, – проговорила Стина. – Помимо… помимо того, что говорит статистика.

– Они богаты, – проговорил Рой. – Густав Пальмгрен очень успешный предприниматель.

– Мы знаем, – перебила его Чарли.

– Дайте мне договорить, – сказал Рой.

– Простите, – сказала Чарли. – Продолжайте, пожалуйста.

Внутри она ощутила раздражение, подумав, что куда более невежливо вот так осадить коллегу, чем прервать случайной репликой.

– В городе все знают, кто такой Густав Пальмгрен, – сказала Стина, поскольку Рой предпочел промолчать. – О нем много писали в местных газетах, да и в национальных тоже. Его лицо всем знакомо и – да, о семье много чего говорят.

– Что именно? – спросила Чарли.

– В основном просто сплетни. Густав и его компаньон получили за свою компанию фантастическую сумму, так что… да, о таких вещах люди любят посудачить. Ты, наверное, знаешь больше? – спросила Стина, глядя на Роя. – Он с ними знаком, – пояснила она.

– Нет, это не так. Просто я когда-то вращался в тех же кругах, что и Фрида, но это было много лет назад.

– Что она за человек? – спросил Андерс.

– Она была очень популярна, – ответил Рой. – И умна, и красива, – продолжал он с сомнением в голосе, словно это уравнение в его голове как-то не сходилось. – В детстве-то ей пришлось тяжеловато, но это не бросалось в глаза. Хотя мы встречались чаще всего где-нибудь в баре, а там все веселее, чем обычно.

– В каком смысле ей пришлось тяжеловато? – спросила Чарли.

– Родители были алкаши. Оба совершенно опустившиеся. Так что сейчас она действительно живет совсем по-другому.

– Кстати, о богатстве, – сказал Андерс. – Если речь идет о похищении, то скоро должны последовать условия выкупа.

– Да, – кивнула Стина. – И там находятся наши специалисты, которые помогут им в этом случае.

– А семьи? – спросила Чарли. – Родители? Братья-сестры?

– Густав – единственный ребенок в семье, – пояснила Стина. – Его отец умер, а мать живет в доме престарелых, страдает деменцией. У Фриды родители умерли, но у нее есть брат, который…

– Который что?

– Он находится на реабилитации. Зависимый. Ранее засветился в полиции.

– В связи с чем?

– Все как обычно – кражи, хранение наркотиков, управление транспортным средством в нетрезвом виде.

– А какие у него отношения с Фридой?

– Насколько я понимаю, не самые лучшие. Он, как уже говорилось, зависимый, а это в большинстве случаев сильно портит отношения. Но сейчас он на лечении.

– Но ведь его там, наверное, не держат под замком? – спросила Чарли.

– Насколько я поняла, он вот именно что сидит под замком, – ответила Стина. – Мы пока не проверяли его столь подробно. Нам показалось, что это не самый горячий след.

– Трудно сказать, какой след самый горячий, когда нет никаких следов, – заметила Чарли.

– Хотите, чтобы я проверил, не сбежал ли он? – спросил Рой.

– Да, конечно, – ответила Чарли и подумала, что это следовало давно сделать. – Вы взяли образцы ДНК Беатрис?

Стина ответила, что они отослали на экспертизу две соски и бутылочку, из которой девочка пила утром овсяную смесь.

– А родители? – спросила Чарли. – У них взяли пробы?

Стина кивнула.

– Мы хотели бы встретиться с ними как можно скорее, – сказала Чарли. – Мы с Андерсом отправимся туда немедленно. Тем временем пусть продолжают опрашивать соседей. Кроме того, нужно изучить прошлое родителей. И выделить отдельный номер для звонков общественности.

– Это уже сделано, – сказал Рой.

– Вскоре нам придется устроить пресс-конференцию, – сказала Стина. – Журналисты нас буквально преследуют.

– Ну и пусть, – ответила Чарли. – Сейчас мы не можем терять время на вопросы и ответы, к тому же нам почти ничего не известно.

Сара

Она рада нас приветствовать на сеансе групповой терапии, сказала Марианна, устроившись на стуле рядом с Эмили посреди сидящих в кругу девчонок. Пикколо вертелась у наших ног. Марианна сказала – для тех, кто не заметил, – что появилась новая девочка. Да, может быть, я сама представлюсь?

Опустив глаза в блокнот с ручкой, лежавший у меня на коленях, я ответила, что меня зовут Сара и мне пятнадцать лет.

– Почему ты здесь? – спросила тощая девчонка, сидящая напротив меня.

– Вопросы предоставьте мне, – сказала Марианна.

Не могла ли бы я рассказать что-нибудь о себе? Может быть, о том, что у меня хорошо получается? Этот вопрос она задает всем новым девочкам, потому что считает важным, чтобы мы сосредоточились на наших сильных сторонах, а не только на слабостях.

Я долго сидела молча, потому что никогда раньше об этом не задумывалась. Перед глазами встала вышивка крестиком, которую делала бабушка Юнаса и не успела закончить перед смертью и которую я почти успела доделать перед тем, как попасть в «Чудное мгновение»: «Жизнь – не те дни, что прошли, а те, что запомнились». Но у меня стежки получились неаккуратные и торчали во все стороны, так что я не могла сказать, что умею вышивать.

– Может быть, что-нибудь такое, что характерно только для тебя? – спросила Марианна, когда я не ответила.

В голове было по-прежнему пусто. Единственное, что я вспомнила – что у меня, кажется, отсутствует рвотный рефлекс. Но это наверняка будет воспринято плохо, так что я сказала, что умею ездить верхом.

– Как мило, – сказала Марианна. – У нас тут есть еще наездницы, – и кивнула в сторону девушки, которую я раньше не заметила.

– Я не наездница, – буркнула девушка. – Я просто так сказала.

Марианна не стала продолжать тему и сказала, что мы начнем, как обычно – писать в наших блокнотах в свободной форме обо всем, что придет в голову.

Когда вокруг меня все зашуршали ручками по бумаге, я вдруг почувствовала себя, как в школе – то ужасное чувство, когда не знаешь ответа, просто стараешься досидеть до конца урока, остро ощущая свое одиночество. Я взяла ручку и медленно написала. «Эта страница раньше была пустая. А теперь уже нет». И затем, поскольку все остальные продолжали что-то строчить, записала те же предложения снова, на этот раз еще медленнее: «Эта страница раньше была пустая. А теперь уже нет».

Я покосилась на Лу, сидящую рядом. Ее ручка так и летала по бумаге, словно бы жила какой-то своей жизнью. Что она пишет? Я пыталась заглянуть в ее лист, но она держала блокнот под таким углом, что ничего не было видно.

Когда письменная работа закончилась, Марианна заговорила о надежде. Важно не терять надежду, сказала она. Мы должны думать позитивно и не ставить самим себе подножку уже на старте.

– Наверное, не мы сами себе подножку поставили, – сказала Лу.

– Позвольте мне рассказать вам об одной девочке, – продолжала Марианна, не обращая внимания на комментарий Лу.

И Марианна начала рассказывать о девочке, которая жила когда-то в «Чудном мгновении». Я слушала вполуха длинную историю обо всем том, что у нее пошло не так, но потом выправилось. Сейчас у нее есть работа, и она замужем за бухгалтером.

– Кошмарный сон!

– Ты что-то сказала? – Марианна посмотрела на Лу.

– Просто сон, – сказала Лу. – Звучит как прекрасный сон.

– По-настоящему счастливая история, – сказала наконец Марианна, а потом посмотрела на каждую из нас и сказала, что мы тоже сможем стать такими – мы сможем стать, кем только захотим, надо просто очень сильно захотеть.

– Как ее звали? – спросила Лу. – Как звали ту счастливицу?

– Ее имя не имеет значения.

– Очень даже имеет, – воскликнула Лу. – Имя имеет огромное значение.

В ту ночь я лежала без сна и думала о череде событий, которые привели меня в «Чудное мгновение»: мама ушла, папа спился и умер, Рита не захотела взять меня к себе. Я подумала про вечеринки в магазе, про игры, от которых у меня останутся шрамы на всю жизнь. Стоило мне закрыть глаза, и я видела перед собой комнатку под крышей, старый покрытый пятнами матрас и траченные молью одеяла, развевающиеся на ветру занавески. Я ощущала все эти руки, хватающие мое тело, и думала о том, что мне пятнадцать лет, а я уже так от всего устала.

12

Большой белый коттедж Пальмгренов располагался на холме. За деревьями в огромном саду угадывалась гладь воды озера Венерн. С двух сторон от входа высились две колонны, а перед ними – терраса, где утром и стояла коляска. Когда они подошли ближе, Чарли заметила колыбельку, подвешенную к ветке дуба. Перед двойным гаражом стояли две машины: городской внедорожник и «Тесла».

Чарли нажала на кнопку звонка. Дверь открыла женщина лет тридцати пяти. Она представилась как Шарлотта Юландер, близкая подруга семьи.

– Ваши коллеги сидят там, наверху, – сказала она. – Мы только и ждем, чтобы похититель позвонил и сказал, что она у него, что она жива и… если речь о деньгах, то все устроится. Иначе просто быть не может.

Чарли огляделась по сторонам, пока Шарлотта вела их через комнаты с тяжелыми портьерами натуральных цветов, светлой деревянной мебелью и картинами приглушенных тонов.

Коллеги спустились вниз и кратко представились. Это были мужчина и женщина, оба с серьезными лицами.

Фрида Пальмгрен сидела за кухонным столом. В руке она сжимала игрушечное одеяльце с мягкой головой кролика на уголке. Она вовсе не походила на фотографии счастливой молодой матери в социальных сетях, но, хотя косметика размазалась и волосы растрепались, была убийственно хороша собой.

Рядом с мойкой стоял мужчина, в котором Чарли узнала делового партнера Густава Пальмгрена. Он шагнул вперед, поздоровался за руку и назвался Давидом Юландером.

Шарлотта подошла к Фриде и осторожно сказала, что приехали полицейские из Стокгольма.

Не дожидаясь вопросов, Фрида начала сбивчиво рассказывать: она поставила Беатрис на веранду, как обычно делала в первой половине дня, и потом пошла в дом прибираться, а позже, когда выглянула в следующий раз… Она затрясла головой.

Давид поставил перед ней стакан воды. Чарли задалась вопросом, где же Густав, и в ту же секунду он вошел в кухню. Высокий, хорошо одет. Рука у него чуть заметно дрожала, когда он протянул ее для приветствия.

– Я выставила ее ненадолго, чтобы она поспала, – снова начала Фрида. – она обычно спит на веранде… и потом… потом, когда я вышла, коляски на месте не было, и ее не было. Она пропала.

Андерс попросил Шарлотту и Давида подождать в другой комнате. Им требовалось поговорить с родителями наедине.

Чарли отметила, что кухня начисто лишена индивидуальности. Никаких бумажек с напоминаниями на холодильнике, ни календаря, ни фотографий. Единственное, что наводило на мысль о том, что в семье ребенок, – несколько слюнявчиков, лежащих на столешнице, да высокий детский стульчик у торца стола.

Фрида снова начала рассказывать, что произошло. Она ничего не видела, ничего не слышала, Беатрис была там, а потом пропала.

«Ей надо дать успокоительное, – подумала Чарли. – Ей срочно надо что-нибудь дать, чтобы заглушить этот шторм ужаса, вины и паники, пока она совсем не сошла с рельсов».

– Фрида, – проговорил Андерс. – Мы понимаем, что все это ужасно, что вам сейчас трудно четко мыслить и…

– Что мы будем делать, если она не вернется? – спросила Фрида, словно эта мысль пришла ей в голову только сейчас. – Что мы будем делать, если…

– Мы сделаем все, чтобы разыскать вашу дочь, – сказала Чарли, обращаясь к обоим сразу. Слова казались совершенно неуклюжими.

Густав положил руку на плечо Фриды. Лицо у него напряглось, под кожей проступили желваки.

– Я должен идти искать, – проговорил он и обернулся к Чарли. – Я не могу просто сидеть на месте.

– Людей отправили на поиски, – ответила Чарли. – Сейчас лучший способ помочь – это ответить на наши вопросы.

Густав кивнул и сел.

– Вы помните, сколько было времени, когда вы увидели, что Беатрис нет на месте? – спросила Чарли Фриду.

– Полдесятого, – ответила Фрида.

– А в котором часу вы положили ее спать в коляску?

– В полдевятого.

– А потом?

– Что?

– Что вы делали потом? – уточнила Чарли.

– Я прибралась после завтрака, поставила кофе и…

– За это время никого не видели возле дома?

– Нет.

– Слышали что-нибудь?

Фрида покачала головой.

– Ничего. Потом я немного почитала, а когда взглянула на часы, то было уже полдесятого, и на всякий случай я решила проверить, не проснулась ли Беатрис, хотя обычно она спит дольше. Так что я вышла, чтобы посмотреть, и…

– Вы обычно слышите, когда к дому подъезжает машина? – спросила Чарли.

– Да, это слышно, – ответил за нее Густав.

– Вы тоже слышите? – спросила Чарли, глядя на Фриду. Та кивнула.

– И вы не слышали машины?

– Нет, я ничего не слышала. Она просто была – и пропала.

«Это еще не означает, что у похитителя не было машины, – подумала Чарли. – Он мог припарковаться в стороне от дома, подойти к веранде и укатить коляску с ребенком».

– И вы ничего не заметили, когда вышли на веранду?

– Я увидела только, что коляски нет.

– И что вы сделали? – спросил Андерс.

– Я закричала, – ответила Фрида, – то есть, я точно не помню, но мне кажется, что я закричала.

Она приложила руку к горлу.

– И потом я посмотрела вокруг, но ничего не увидела, и… Я не должна была оставлять ее без присмотра. Я не должна была…

Фрида замолчала и поднесла ладони к лицу.

– Все отнимается, – пробормотала она. – Щеки жжет.

Она поднялась.

– Куда ты? – спросил Густав.

– Не знаю, – ответила Фрида. – Не знаю, куда бежать. Просто… невыносимо больно.

– Думаю, будет лучше, если ты сядешь на место, – сказал Густав. – Полиции нужна наша помощь.

Фрида сделала, как он сказал, и Густав взял инициативу в свои руки. Он рассказал, как Фрида позвонила ему и стала кричать в трубку, что Беатрис пропала, и он набрал 112. Затем он застрял в деталях – что именно ответил оператор и сколько минут потребовалось, чтобы добраться домой.

– И в течение дня с вами никто не связывался? – спросила Чарли. – В смысле – до того, как прибыли наши коллеги?

– Нет.

– Я просто хотела убедиться, что вы не стали ничего предпринимать без нашего участия, – объяснила Чарли, пытаясь истолковать при этом выражение лица Густава. Он без сомнений из тех, кто привык брать на себя командование и действовать по своему разумению. В глубине души она очень надеялась, что он не будет сейчас применять эти свои качества.

– Есть ли у вас враги? – продолжала Чарли. – Возникали ли в последнее время какие-нибудь конфликты?

– Обо всем этом нас уже расспрашивали ваши коллеги, – ответил Густав. – Вы что, не общаетесь друг с другом?

– На некоторые вопросы вам придется ответить снова, – сказала Чарли.

– У нас нет врагов. Во всяком случае, мы о таких не знаем.

– Мой муж очень успешный человек, – проговорила Фрида, словно Густава в помещении не было. – Он… он со многими рассорился.

– Не думаю, чтобы моя работа имела отношение ко всему этому, – заметил Густав.

– Это правда? – спросила Чарли. – Что вы со многими рассорились?

– Всего лишь сделки, – ответил Густав. – Ничего серьезного.

Очевидно, ему хотелось сменить тему.

– Вы не могли бы рассказать о своей работе? – попросил Андерс.

– Я управляю компаниями совместно с Давидом. Наш последний проект – создание сайта в России, где можно было бы продавать и покупать подержанные вещи. Но полгода назад мы его продали. Тогда мы и вернулись из Москвы.

– Вы долго прожили в Москве?

– Около года, – ответил Густав.

– И там ничего не произошло? Я имею в виду – когда дела пошли не так или чего-нибудь такого…?

– Дела шли отлично, – ответил Густав. – А что значит «чего-нибудь такого»? Что вы имеете в виду?

– Не знаю, – ответил Андерс. – Просто пытаюсь узнать как можно больше, чтобы помочь вам.

Его прервала Фрида, которая разрыдалась.

Чарли положила руку на плечо Фриды и заглянула ей в лицо.

– Фрида, – сказала она. – Мы сделаем все, чтобы найти Беатрис. Я понимаю, что этот страх и эта боль невыносимы, но…

– Я не должна была оставлять ее спать на улице, – пробормотала Фрида. – Я должна была…

– Многие оставляют детей спать на улице, – сказала Чарли, хотя понятия не имела, так ли это.

– Я… мне холодно, – пробормотала Фрида.

– Густав, – сказал Андерс, – вы не могли бы принести кофту или плед?

Густав кивнул и исчез.

– Она не спит, – прошептала Фрида, когда Густав удалился. – Она не спит по ночам и только урывками днем, если не дать ей спать в коляске на улице. Поэтому я оставляю ее там. Я так устала. Я…

Густав вернулся назад с кофтой, которую накинул на плечи Фриды.

– Я не выдержу, – прошептала Фрида. – Это невыносимо.

– Понимаю ваши чувства, – кивнула Чарли, – но…

– У меня больше нет детей, – проговорила Фрида. – У меня нет семьи кроме нее. Больше мне не для кого жить.

Чарли хотела сказать что-нибудь утешительное, но все, что приходило на ум, казалось таким плоским. «Нет семьи», – подумала Чарли. Фрида имела в виду ту семью, в которой родилась – умерших родителей и брата, идущего по тому же пути? Но ведь у нее есть Густав… или как? Разве она не считает мужа своей семьей?

У Чарли зазвонил телефон – неизвестный номер. Извинившись, она сказала, что должна ответить. Выйдя из комнаты и приняв вызов, она поняла, что это реклама, но вместо того, чтобы сразу положить трубку, как обычно делала, стала слушать и отвечать «угу» на предложение о каком-то выгодном кредите. Она прошла мимо стены, увешанной черно-белыми свадебными фотографиями в рамке – счастливая улыбающаяся Фрида и серьезный Густав рядом с ней. А затем – шутливый снимок, видимо, призванный изображать озорство и импровизацию: Фрида запахнулась в фату, как в плащ, а за ней Густав в позе просителя.

Пройдя дальше по дому, Чарли заглянула в детскую комнату. Обстановка была выдержана в тех же тонах, что и весь дом – бежевый, белый и серый, с небольшими вкраплениями розового. В одном углу стояла треугольная детская палатка, в другом – качалка-лошадка, везде большие мягкие звери и игрушки. Чарли оглядела плакаты на стенах – цифры и буквы в виде забавных зверюшек, а также рамка с текстом. Подойдя ближе, девушка увидела, что это то самое стихотворение, которое она видела в Инстаграме Фриды, но только все целиком:

Неужели дитя я держу на руках
И в глазах его вижу себя,
Отражается небо в блестящих волнах,
И от солнца нагрета земля?
Что за время сейчас и какой нынче год,
Кто мне скажет, как имя мое?
Звонкий смех на губах у малютки живет,
Только как же обрел я ее?
Я живу, я живу! Я стою на земле.
Что же раньше было со мной?
Мне ждать пришлось миллионы лет.
Этой минуты одной[4].

13

Когда они вышли из дома Пальмгренов, Чарли заметила за углом гаража какую-то тень.

– Стой! – крикнула она, увидев, как женщина кинулась бежать по дорожке от дома.

Но женщина не остановилась, вместо этого она выбежала на дорогу. Длинная красная юбка порхала вокруг ног. Чарли легко догнала женщину и крепко схватила ее за руку.

– Почему ты убегаешь? – строго спросила Чарли.

– Прости, – ответила женщина с акцентом. – Я не люблю, когда на меня кричат.

– Что ты тут делаешь?

– Ты не могла бы, пожалуйста, отпустить меня, – попросила женщина.

Чарли ослабила хватку. Она легко догонит женщину, если та снова постарается убежать.

– Я там убираю, – сказала женщина, указывая на дом. – Я слышала, что случилось, и я… я просто хотела прийти помочь, но потом почувствовала, что не хочу заходить в дом и…

– Ты не должна была убегать, – строго сказала Чарли.

– Нет, прости.

– Как тебя зовут?

– Амина, – ответила женщина. – Амина Халиль.

– У тебя есть удостоверение личности?

Амина покачала головой.

– Нам нужны твои контактные данные и личный номер, – сказала Чарли. – И еще я хочу, чтобы ты пошла с нами в дом – чтобы Фрида и Густав подтвердили нам, кто ты.

Когда Амина вошла в кухню и увидела Фриду, то начала что-то бормотать себе под нос на арабском языке. Бормотание становилось все быстрее и громче. Фрида поднялась и шагнула к Амине.

– Ужасно, – прошептала Амина. – Ужасно.

Это было трогательное зрелище – хорошо одетая Фрида и Амина в застиранной одежде обнялись и заплакали.

Амина приехала в Хаммарё на автобусе, когда услышала в новостях об исчезновении Беатрис. Чарли предложила подвезти ее обратно в город.

– Я не живу в городе, – ответила Амина. – Я живу в Крунупаркене. Это за городом.

– Тогда мы отвезем тебя туда, – сказала Чарли. – Нам все равно нужно задать тебе несколько вопросов.

Крунупаркен располагался в пяти километрах от центра Карлстада. Они припарковались между двумя машинами с пятнами ржавчины и прошли через двор с песочницей и покосившимися качелями. Маленький мальчик катался по двору на скрипучем трехколесном велосипеде, за ним по пятам шла девочка лет десяти.

Супружеская чета Халиль жила на втором этаже двухэтажного дома – такие дома стояли тут в ряд и наводили на мысль о шестидесятых годах прошлого века. На некоторых фасадах краска совсем облупилась.

В холле их встретил мужчина.

– Это Джамал, – сказала Амина. – Он не очень хорошо говорит по-шведски, но все понимает.

Джамал кивнул и поздоровался с ними за руку.

– Не надо снимать обувь, – покачала головой Амина. – Полы грязные. Я так много работаю, что дома не успеваю. Надеюсь, вы понимаете.

Чарли кивнула. Если она что-то понимала, так это людей, у которых дома не убрано. «Однако неправда, здесь вовсе не грязно», – подумала она, последовав за Аминой в крошечную кухоньку. В квартире было чисто и прибрано. На стене над кухонным столом висела фотография в рамке – три девочки в одинаковых красных платьицах и с бантами в волосах. Старшая нежно обнимала двух младших. Дочери Амины и Джамала? Чарли не заметила в квартире никаких признаков присутствия детей – ни игрушек, ни маленьких ботинок и курток в прихожей.

– Мои дочери, – сказала Амина, заметив, что Чарли разглядывает фотографию. Чарли хотела было спросить, где они, но увидела ответ в глазах Амины.

– Им было год, три и четыре, когда они погибли, – сказала Амина. – И их папа тоже. Мы из Сирии.

– Соболезную, – проговорила Чарли.

– Я тоже, – сказал Андерс.

Амина повернулась к мойке и стала наливать воду в чайник. Чарли посмотрела на ее красные потрескавшиеся руки, когда она ставила на стол чашки, и подумала о ее детях, о той семье, которая у нее когда-то была. Представив себе Амину с мужем и тремя маленькими детьми, она поспешно отмела образы взрывов, бомб и изуродованных детских тел.

Джамал сел за стол, и только теперь Чарли заметила, что у него на левой руке не хватает большого и указательного пальцев. Поймав ее взгляд, он быстро убрал руку, положив ее себе на колени.

– Как давно ты работаешь у Фриды и Густава? – спросила Чарли, отпив глоток чая.

Амина кинула взгляд на мужа, словно ей нужна была помощь, чтобы вспомнить. Казалось, она нервничает. «Возможно, потому, что работает нелегально», – подумала Чарли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Lyckebo – счастливое гнездо (швед.). – Здесь и далее прим. пер.

Вернуться

2

Строчка из стихотворения Карин Бойе.

Вернуться

3

Из стихотворения Эрика Линдурма.

Вернуться

4

Стихотворение в переводе А. Алешина.

Вернуться