Луиза Мэй Олкотт
Маленькие мужчины

Фредди и Джонни, маленьким мужчинам, которым она обязана некоторыми из лучших и счастливейших часов ее жизни, с благодарностью посвящает эту книгу их любящая «тетя Уиди»

© Батищева М.Ю., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Глава 1
Нат

– Простите, сэр, это Пламфильд? – спросил маленький оборванец, приближаясь к воротам, у которых его оставил омнибус.

– Да, – кивнул открывший ворота мужчина. – Кто тебя прислал?

– Мистер Лоренс. У меня письмо от него к хозяйке.

– Хорошо. Иди прямо в дом и отдай ей письмо. Она позаботится о тебе, паренек.

Мужчина говорил приветливо, и мальчик прошел за ворота, ободренный его словами. Хотя на пробивающуюся из-под земли молодую травку и деревья с набухшими почками лениво моросил весенний дождик, большой дом со старинным крыльцом, широкими ступенями и светом, сиявшим во многих окнах, показался Нату гостеприимным на вид. Ни шторы, ни ставни не скрывали веселых огней, горевших в комнатах, и, чуть помедлив, прежде чем постучать в дверь, Нат увидел множество маленьких теней, танцующих на стенах, услышал приятный гул юных голосов и почувствовал, что весь этот свет, тепло и уют дома, скорее всего, не для таких бездомных «пареньков», как он.

«Надеюсь, что хозяйка все же выйдет ко мне», – подумал он, робко постучав в дверь большим бронзовым дверным молотком с забавным наконечником в виде головы грифона.

Дверь открыла розовощекая служанка, которая, казалось, привыкла встречать незнакомых мальчиков. Она с улыбкой взяла письмо, которое он молча протянул ей, и, приветливо кивнув, указала ему на скамью в передней:

– Посиди-ка здесь, пусть с тебя немного покапает на коврик; а я сейчас отдам это хозяйке.

Скучать в ожидании ответа Нату не пришлось. Он с любопытством разглядывал все вокруг – разглядывал с удовольствием, но радуясь, что может делать это незамеченным, оставаясь в тускло освещенной нише возле самой двери.

Дом, казалось, был полон мальчиков, посвящавших дождливые сумерки всевозможным развлечениям. Мальчики мелькали везде; можно было подумать, что они «и наверху, и внизу, и в спальне хозяйки», так как в открытые двери были видны привлекательные группки больших мальчиков, маленьких мальчиков и среднего размера мальчиков во всех стадиях вечернего отдыха, чтобы не сказать бурной деятельности. Две большие комнаты справа от входа были, очевидно, классными комнатами – там виднелись парты, классные доски, географические карты и разбросанные повсюду книжки. В открытом камине горел огонь, и несколько праздных мальчиков лежали на ковре перед ним, обсуждая новую площадку для крикета[1] с таким оживлением, что их ботинки так и мелькали в воздухе. В углу высокий юноша упражнялся на флейте, не обращая внимания на весь шум и гам вокруг. Двое или трое других прыгали через парты, изредка останавливаясь, чтобы перевести дух и посмеяться над забавными рисунками маленького проказника, рисовавшего мелом на классной доске карикатуры на всех обитателей дома.

В комнате слева можно было видеть накрытый к ужину стол с большими кувшинами свежего молока, горами черного и белого хлеба и великолепных имбирных пряников, столь дорогих мальчишеским сердцам. В воздухе носился аромат поджаренных хлебцев и печеных яблок, весьма мучительный для носа и живота всякого голодного человека.

Сама передняя, однако, представляла наиболее привлекательное зрелище из всех: на втором этаже шла веселая игра в пятнашки, одна лестничная площадка была отведена игре в шарики, другая в шашки, в то время как саму лестницу занимали мальчик, читавший книжку, девочка, убаюкивавшая куклу, два щенка, котенок и постоянно сменявшие друг друга маленькие мальчики, съезжавшие вниз по перилам, с немалым ущербом для их одежды и большой опасностью для их рук и ног.

Ната так увлекло наблюдение за этой волнующей гонкой, что он отважился выйти из своего угла и подходил все ближе и ближе к лестнице; и когда один очень бойкий мальчуган съехал вниз так быстро, что не смог остановиться и со всего маху слетел на пол, Нат забылся и подбежал к упавшему, ожидая найти его полумертвым – и неудивительно: удар был такой силы, что, несомненно, проломленной оказалась бы любая голова, кроме ставшей почти такой же твердой, как пушечное ядро, после одиннадцати лет постоянного набивания шишек. Упавший тем не менее только стремительно поморгал и, оставшись лежать спокойно, лишь взглянул вверх в незнакомое лицо с удивленным: «Привет!»

– Привет! – ответил Нат, не зная, что еще сказать, и находя эту форму ответа краткой и удобной.

– Ты новенький? – спросил лежащий на спине, не двигаясь с места.

– Еще не знаю.

– Как тебя зовут?

– Нат Блейк.

– Меня – Томми Бэнгз. Пошли наверх, прокатишься. Хочешь? – и Томми вскочил на ноги, как человек, неожиданно вспомнивший о своих обязанностях гостеприимного хозяина.

– Я думаю, не стоит. Ведь я пока еще не знаю, оставят меня здесь или нет, – ответил Нат, чувствуя, что желание остаться растет с каждым мгновением.

– Слышишь, Деми, тут новенький. Иди-ка сюда, займись им, – и бодрый Томас вернулся к занятиям своим спортом с ничуть не охладившейся страстью.

В ответ на его призыв мальчик, занятый чтением, поднял большие карие глаза и после короткой паузы, словно немного стесняясь, сунул книжку под мышку и степенно спустился по ступеням, чтобы приветствовать новичка, который нашел что-то очень привлекательное в приятном лице этого стройного незнакомца с мягким взглядом.

– Ты уже был у тети Джо? – спросил мальчик с книжкой, словно посещение тети было чем-то вроде важной церемонии.

– Нет, я еще никого не видел, кроме вас, мальчиков. Мне велели подождать, – отвечал Нат.

– Тебя прислал дядя Лори? – продолжал Деми, вежливо, но серьезно.

– Мистер Лоренс.

– Ну да, это дядя Лори. Он всегда присылает отличных новых мальчиков.

Ната обрадовало это замечание. Он улыбнулся, и выражение его худенького лица стало очень приятным. Он не знал, о чем говорить дальше, так что новые знакомые просто стояли и смотрели друг на друга в приветливом молчании, пока к ним не подошла маленькая девочка, державшая в объятиях куклу. Она была очень похожа на Деми, только не такая высокая, и лицо у нее было покруглее, порозовее, и глаза не карие, а голубые.

– Это моя сестра, Дейзи, – объявил Деми, словно представляя редкое и драгоценное существо.

Дети кивнули друг другу; на щеках девочки появились ямочки удовольствия. Она приветливо произнесла:

– Я надеюсь, ты останешься. Мы тут так хорошо проводим время, правда, Деми?

– Конечно, для этого у тети Джо и есть Пламфильд.

– Да, это, похоже, в самом деле очень приятное место, – заметил Нат, чувствуя, что он должен ответить своим любезным юным собеседникам.

– Лучшее место на свете, правда, Деми? – сказала Дейзи, которая, очевидно, считала брата непререкаемым авторитетом.

– Нет, я думаю, что Гренландия, где есть айсберги и тюлени, все же интереснее. Но я люблю Пламфильд, и жить здесь очень приятно, – отвечал Деми, который как раз в это время с большим интересом читал книгу о Гренландии. Он уже собирался показать Нату картинки и дать к ним пояснения, когда вернулась служанка и, указав кивком головы на дверь гостиной, сказала:

– Все в порядке; ты остаешься.

– Как я рада! – воскликнула Дейзи. – Теперь пошли к тете Джо. – И она взяла его за руку с очаровательным видом покровительницы, заставившим Ната сразу почувствовать себя как дома.

Деми вернулся к своей любимой книжке, а его сестра повела новичка в заднюю комнату, где какой-то полный господин с двумя маленькими мальчиками предавались веселой возне на большом диване, а худая дама как раз кончала перечитывать какое-то письмо.

– Вот он, тетя! – воскликнула Дейзи.

– Значит, это мой новый мальчик? Рада видеть тебя, дорогой, и надеюсь, ты будешь счастлив здесь, – сказала дама, привлекая его к себе и отводя мягким движением руки волосы с его лба. Ее по-матерински ласковый взгляд заставил одинокое сердце Ната сразу потянуться к ней.

Она не была красива, но у нее было веселое лицо, которое, казалось, так и не забыло прежних детских улыбок и выражений, и такой же веселый голос и манера обращения; и все это, что так трудно описать, но очень легко заметить и почувствовать, делало ее сердечной, приятной особой, с которой легко поладить, и вообще «славной», как выражались мальчики. Она заметила легкую дрожь губ Ната, когда приглаживала его волосы, и выражение ее зорких глаз стало мягче, но она только притянула фигурку в потрепанной курточке ближе и сказала, смеясь:

– Я мама Баэр; это папа Баэр, а это двое маленьких Баэров. Идите сюда, мальчики, и познакомьтесь с Натом.

Три борца мгновенно повиновались. Полный мужчина с пухлым малышом на каждом плече подошел приветствовать нового мальчика. Роб и Тедди весело улыбнулись ему, а мистер Баэр пожал ему руку и, указывая на низенькое кресло у камина, сказал ласково, от всей души:

– Тут для тебя готово место, сын мой; садись и просуши свои мокрые ноги.

– Мокрые? Ну конечно! Ну-ка, дорогой, снимай сию же минуту туфли, а я живо принесу тебе все сухое, – воскликнула миссис Баэр, берясь за дело так энергично, что Нат не успел и глазом моргнуть, как обнаружил, что сидит в уютном небольшом кресле в сухих носках и теплых домашних тапках. Впрочем, он не стал моргать, а сказал вместо этого: «Спасибо, мэм», – сказал с такой благодарностью, что взгляд миссис Баэр опять стал нежен, и – так уж всегда проявлялась у нее нежность – она заговорила шутливо:

– Это тапки Томми Бэнгза; но он вечно забывает надевать их в доме, так что пусть обходится без них. Они, правда, слишком большие; но тем лучше: ты не сможешь убежать от нас так прытко, как если бы они были как раз.

– Я совсем не хочу убегать, мэм. – И Нат с долгим вздохом удовлетворения протянул иззябшие грязные руки к уютному пламени камина.

– Отлично! Я собираюсь хорошенько прогреть тебя, и мы попытаемся избавиться от этого противного кашля. Давно он у тебя, дорогой? – спросила миссис Баэр, роясь в своей большой рабочей корзинке в поисках куска фланели.

– Всю зиму. Я простудился, и почему-то он не проходит.

– Ничего удивительного, если жить в сыром подвале, не имея почти никакой одежонки! – сказала миссис Баэр вполголоса, обращаясь к мужу, который смотрел на мальчика проницательными глазами, отметившими и худые виски, и запекшиеся губы, и хриплый голос, и частые приступы кашля, сотрясавшие сгорбленные плечи под залатанной курточкой.

– Робин, мой мальчик, беги к Нянюшке и скажи ей, чтобы дала тебе микстуру от кашля и мазь, – сказал мистер Баэр, после того как обменялся взглядами-посланиями с женой.

Нат взглянул с некоторой тревогой на эти приготовления, но его опасения быстро сменились сердечным смехом, когда миссис Баэр шепнула ему с веселым взглядом:

– Слышишь? Мой проказник Тедди тоже пытается кашлять! Сироп, который я собираюсь дать тебе, с медом; вот он и хочет тоже получить глоточек.

Маленький Тедди весь раскраснелся от своих усилий к тому времени, когда появилась бутылка, так что ему было позволено облизать ложку, после того как Нат мужественно принял отмеренную ему дозу сиропа и позволил обмотать себе горло куском шерстяной фланели.

Эти первые шаги к излечению едва были завершены, когда зазвонил колокольчик и громкий топот в холле объявил об ужине. Робкий Нат содрогнулся при мысли о встрече с множеством незнакомых мальчиков, но миссис Баэр протянула ему руку, а Роб сказал покровительственно:

– Не бойся; ты будешь со мной.

Двенадцать мальчиков, по шесть с каждой стороны, стояли у своих стульев, подпрыгивая от нетерпения, в то время как высокий флейтист пытался обуздать их пыл. Но ни один из них не сел за стол, пока миссис Баэр не заняла свое место за чайником, с Тедди по левую руку и Натом по правую.

– Это наш новый мальчик, Нат Блейк. После ужина вы сможете познакомиться поближе. Тише, мальчики, тише.

Пока она говорила, все таращились на Ната, а затем быстро заняли свои стулья, стараясь соблюдать порядок и совершенно не преуспев в этом. Баэры делали все, что могли, чтобы мальчики вели себя хорошо за едой, и обычно это удавалось им довольно неплохо, так как существовавшие в доме правила были немногочисленны и разумны, и мальчики, зная, что мама и папа Баэр хотят, чтобы все чувствовали себя непринужденно и были довольны, старались слушаться. Но бывают времена, когда голодных мальчиков нельзя обуздать без настоящей суровости, и субботний вечер, после весело проведенной половины выходных, был одним из таких моментов.

– Надо давать нашим дорогим хотя бы один день, когда они могли бы вопить, и галдеть, и скакать сколько душе угодно. Выходной не выходной без свободы и веселья, и мои мальчики должны иметь полную свободу раз в неделю, – обычно говорила миссис Баэр, когда какие-нибудь чопорные гости удивлялись, почему под крышей некогда столь пристойного во всех отношениях Пламфильда разрешается съезжать по перилам, драться подушками и играть во всевозможные буйные игры.

Порой казалось, что упомянутой крыше грозит совсем слететь с дома в субботний вечер, но до этого никогда не доходило, так как одно слово папы Баэра могло в любое время обеспечить полную тишину и покой, и мальчики понимали, что свободой не следует злоупотреблять. И так, вопреки многим мрачным предсказаниям, школа процветала, а манеры и моральные принципы прививались исподволь, так что ученики едва ли замечали, как это делается.

Нат нашел, что ему совсем неплохо за высокими кувшинами с Томми Бэнгзом по одну руку и миссис Баэр – чтобы наполнять его тарелку и кружку так быстро, как он мог опустошить их – по другую.

– А кто тот мальчик рядом с девочкой на другом конце? – шепотом спросил Нат у своего юного соседа под прикрытием общего смеха.

– Это Деми Брук. Мистер Баэр – их дядя.

– Деми? Какое странное имя!

– Его настоящее имя Джон, но они зовут его Демиджон[2], потому что его папа тоже Джон. Это шутка, неужели не понимаешь? – сказал Томми, любезно вдаваясь в объяснения. Нат не понимал, но вежливо улыбнулся и продолжил с интересом:

– Он славный мальчик, правда?

– Еще бы! Знает кучу всего и читает уйму книг.

– А кто тот толстяк рядом с ним?

– О, это Стаффи Коул. Его настоящее имя – Джордж, но мы зовем его Стаффи[3], потому что он ужасно много ест. Тот маленький мальчик рядом с папой Баэром – его сынишка Роб, а следующий, совсем взрослый, – это Франц, его племянник, он тоже ведет уроки и вроде как приглядывает за нами.

– Он играет на флейте, да? – спросил Нат, когда Томми умолк, затолкав в рот целиком большое печеное яблоко.

Томми кивнул и ответил раньше, чем можно было ожидать в подобных обстоятельствах:

– Еще как! Мы иногда танцуем и делаем гимнастику под музыку. Я сам люблю барабанить и собираюсь выучиться как можно скорее.

– Я больше всего люблю скрипку и умею играть, – сказал Нат, пускаясь в откровенности: уж очень привлекательной была для него эта тема.

– Умеешь играть? – Томми уставился на него поверх края своей кружки круглыми, полными интереса глазами. – У мистера Баэра есть старая скрипка, и он позволит тебе поиграть на ней, если ты захочешь.

– Смогу поиграть? О, я очень хотел бы поиграть! Понимаешь, я раньше ходил по разным местам и играл на скрипке вместе с моим отцом и еще одним человеком… пока отец не умер.

– Весело было? – поинтересовался Томми, на которого это сообщение произвело большое впечатление.

– Да нет, ничего хорошего: страшно холодно зимой и ужасно жарко летом. Да еще я уставал, так что они сердились иногда; и никогда не кормили досыта. – Нат сделал паузу, чтобы откусить изрядный кусок имбирного пряника, словно чтобы уверить себя, что тяжелые времена позади, а затем добавил с сожалением: – Но я любил мою маленькую скрипку, и мне ее не хватает. Николо забрал ее, когда отец умер, и больше мне ее не давал, потому что я болел.

– Ты будешь в нашем оркестре, если ты хорошо играешь. Вот увидишь.

– У вас тут есть оркестр? – Глаза Ната зажглись интересом.

– Ну да, отличный оркестр! Все мальчики принимают участие: дают концерты и все такое. Вот увидишь, что будет завтра вечером.

Сделав это приятное волнующее объявление, Томми посвятил все внимание ужину, а Нат погрузился в блаженные мечты над своей полной тарелкой.

Миссис Баэр слышала весь их разговор, хотя внешне, казалось, была всецело поглощена наполнением кружек и наблюдением за маленьким Тедди, таким сонным, что он совал ложку в глаз, кивал, как румяный мак, и наконец крепко уснул, положив щеку на мягкую булочку вместо подушки. Миссис Баэр посадила Ната рядом с Томми, так как этот бойкий мальчуган был искренним и общительным, что делало его очень привлекательным для робких натур. Нат сразу почувствовал расположение к нему и за время ужина сделал несколько маленьких признаний, которые дали миссис Баэр ключ к характеру новичка лучше, чем если бы она сразу взялась побеседовать с ним сама.

В письме, которое прислал с Натом мистер Лоренс, говорилось:

«Дорогая Джо, вот именно тот случай, которого твое сердце желало. Этот бедный паренек – сирота, больной и без друзей. Он был уличным музыкантом; я нашел его в подвале, где он горевал об умершем отце и утраченной скрипке. Я думаю, в нем что-то есть, и мне кажется, что вместе мы могли бы успешно вырастить этого маленького мужчину. Ты излечишь его изнуренное тело, Фриц поможет его неразвитому уму, а когда он будет готов, я посмотрю, гений ли он или просто мальчик с талантом, который поможет ему заработать на жизнь. Возьми его на испытание, ради твоего собственного мальчика,

Тедди»

– Конечно, мы возьмем его! – воскликнула миссис Баэр, прочитав письмо, а увидев Ната, сразу почувствовала, что – гений или нет – это одинокий, больной мальчик, которому нужно именно то, что она рада дать, – дом и материнскую заботу. И она сама, и мистер Баэр незаметно наблюдали за новичком, и, несмотря на его лохмотья, неловкие манеры и грязное лицо, они заметили в Нате много такого, что понравилось им. Он был худеньким, бледным мальчиком лет двенадцати, с голубыми глазами и высоким лбом под спутанными, неухоженными волосами. Порой выражение его лица становилось встревоженным и испуганным, словно он ожидал жестоких слов или ударов. Его выразительные губы дрожали, когда на его лице останавливался чей-нибудь ласковый взгляд, а приветливая речь вызывала ответный взгляд, полный благодарности, который было очень приятно видеть.

– Благослови Бог бедняжку! Конечно же, он будет играть на скрипке весь день, если захочет, – сказала себе миссис Баэр, увидев оживленное, счастливое выражение на его лице, когда Томми заговорил об оркестре.

И после ужина, когда мальчики толпой побежали в классную комнату, чтобы предаться шумному веселью, миссис Джо появилась со скрипкой в руке и, что-то сказав мужу, подошла к Нату, сидевшему в уголке и наблюдавшему за этой сценой с напряженным интересом.

– Ну, мой мальчик, поиграй нам немного. Нам нужна скрипка в нашем оркестре, и я думаю, ты нам очень пригодишься.

Она ожидала, что он будет колебаться, но он схватил старую скрипку сразу и обращался с ней с такой любовной заботливостью, что было ясно: музыка – его страсть.

– Я постараюсь, мэм, – вот все, что он сказал, а затем провел смычком по струнам, словно горя нетерпением вновь услышать дорогие его сердцу звуки.

В комнате стоял неимоверный шум, но, словно глухой ко всем иным звукам, кроме тех, что лились из-под его смычка, Нат негромко играл для себя, забыв в своем восторге обо всем вокруг. Это была всего лишь простая негритянская мелодия, из тех, что играют обычно уличные музыканты, но она сразу захватила слух всех мальчиков, так что они остановились и внимали нежным звукам с удивлением и удовольствием. Постепенно слушатели подходили все ближе и ближе, и мистер Баэр тоже подошел посмотреть на скрипача, так как теперь, словно попав в родную стихию, Нат играл увлеченно и не обращал внимания ни на кого. Глаза его сияли, щеки рдели, а тонкие пальцы словно летали, когда, обняв старую скрипку, он заставлял ее говорить со всеми сердцами языком, который так любил.

Дружные аплодисменты вознаградили его лучше, чем мог бы вознаградить целый ливень медяков, когда он остановился и обвел взглядом окружающих, словно говоря: «Я сделал, что мог; рад, если вам нравится».

– Слушай, да ты здорово играешь! – воскликнул Томми, рассматривавший Ната в качестве своего протеже[4].

– Ты будешь первой скрипкой в моем оркестре, – добавил Франц с одобрительной улыбкой.

Миссис Баэр шепнула мужу:

– Тедди прав: в этом мальчике что-то есть.

И мистер Баэр выразительно кивнул, когда похлопал Ната по плечу, сказав с сердечностью в голосе:

– Ты хорошо играешь, сын мой. Сыграй нам что-нибудь такое, чтобы мы все могли подпевать.

Это была счастливейшая минута в жизни бедного маленького музыканта, когда его подвели к почетному месту у фортепьяно и мальчики собрались вокруг, не обращая внимания на его залатанную одежду, но глядя на него с уважением и горячо ожидая вновь услышать его игру.

Они выбрали песню, которую он знал, и после того, как раз или два начали не совсем удачно, дружно запели, а скрипка, флейта и фортепьяно вели хор мальчишеских голосов, от которого звенело под высокими сводами гостиной старого дома. Это было уже слишком для Ната, более ослабленного болезнью, чем ему самому казалось, и, когда последний звук умолк, его лицо исказилось; он опустил скрипку и, отвернувшись к стене, заплакал как маленький.

– Дорогой, в чем дело? – спросила миссис Баэр, которая увлеченно пела во весь голос и при этом старалась удержать маленького Роба, то и дело порывавшегося затопать в такт музыке.

– Вы все так добры, и это так красиво, что я не могу не плакать, – всхлипнул Нат, кашляя и почти задыхаясь.

– Пойдем со мной, дорогой; тебе надо лечь в постель и отдохнуть. Ты совсем измотан, и к тому же здесь слишком шумно для тебя, – шепнула миссис Баэр и увела его в свою гостиную, где позволила ему тихо выплакаться.

Затем она убедила его поведать ей обо всех выпавших на его долю невзгодах и выслушала короткий рассказ со слезами на глазах, хотя его история и не была нова для нее.

– Мальчик мой, теперь у тебя есть отец и мать, и это твой дом. Не думай больше о прежних бедах. Лучше поправляйся поскорее и радуйся. И не сомневайся, ты больше не будешь страдать. Мы сделаем для тебя все, что в наших силах. Наша школа создана для самых разных мальчиков, чтобы им было здесь хорошо и чтобы они узнали, как помочь самим себе и стать, как я надеюсь, полезными мужчинами. Ты будешь заниматься музыкой, сколько захочешь, только сначала тебе надо окрепнуть. А теперь пойди к Нянюшке и выкупайся, а потом ложись в постель. А завтра мы вместе составим славные новые планы на будущее.

Нат крепко сжал ее руку в своей, но не смог произнести ни слова, так что за него говорил только его благодарный взгляд. Миссис Баэр повела его в большую комнату, где они нашли полную немку с лицом таким круглым и веселым, что оно выглядело как солнышко с широкой оборкой чепца вместо лучей.

– Это Нянюшка Хаммель. Она поможет тебе искупаться, подстрижет тебя и сделает тебе «уютно», как говорит Роб. Ванна вон там. По субботам мы обычно сначала отмываем всех малышей и отправляем их в постель, прежде чем старшие кончат петь. Ну вот, Роб, давай, полезай в воду.

С этими словами миссис Баэр раздела Роба и посадила его в длинную ванну в маленькой комнате, дверь в которую открывалась из детской.

Ванн было две, не считая множества ванночек для мытья ног, тазиков, душа и всевозможных приспособлений для поддержания чистоты тела. И вскоре Нат уже с наслаждением вытянулся в другой ванне и, греясь в приятной теплой воде, наблюдал за действиями двух женщин, которые намыливали, оттирали, обливали, одевали в чистые ночные рубашки и укладывали в постель четырех или пятерых маленьких мальчиков, а те выкидывали, разумеется, самые разные коленца во время этой процедуры и поддерживали всех в состоянии веселья, пока не затихли, наконец, в своих постелях.

К тому времени, когда Нат был вымыт и, закутанный в одеяло, сидел у огня, терпеливо ожидая, пока Нянюшка подстрижет его волосы, появился новый отряд мальчиков. Они закрылись в ванне, где производили столько же плеска и шума, сколько производит, должно быть, целый косяк игривых молодых китов.

– Нату лучше лечь спать здесь, чтобы, если кашель будет беспокоить его ночью, вы могли бы дать ему попить отвара из льняного семени, – сказала миссис Баэр, которая носилась вокруг, словно озабоченная курица, надзирающая за большим выводком бойких цыплят.

Нянюшка одобрила план и кончила тем, что облачила Ната во фланелевую рубашку, дала ему выпить чего-то теплого и сладкого, а затем уложила в одну из трех детских кроватей, стоявших в комнате. Там он и лежал с видом довольной мумии, чувствуя, что большей роскоши и наслаждения невозможно даже представить. Чистота сама по себе оказалась новым и восхитительным ощущением, фланелевые рубашки были доселе неведомым комфортом в его мире, несколько глотков «горяченького» успокоили его кашель так же хорошо, как добрые слова его одинокое сердце, а чувство, что все заботятся о нем, сделало эту простую комнату чем-то вроде рая для того, кто прежде не знал, что такое родной дом. Происходящее казалось восхитительным сном, и он часто закрывал глаза, чтобы убедиться, что все это не исчезнет, когда он откроет их вновь. Было слишком приятно, чтобы сразу уснуть, да он и не смог бы уснуть, если бы даже попытался, так как через несколько минут один из странных обычаев Пламфильда не явил его удивленному, но благосклонному взору необычную картину.

Недолгое затишье в водных процедурах сменилось неожиданным появлением подушек, расшвыриваемых во всех направлениях белыми гоблинами, которые выскочили вдруг из своих постелей. Битва бушевала в нескольких комнатах, по всему второму этажу, и даже докатывалась с промежутками до детской, когда какой-нибудь преследуемый воин спасался сюда бегством. Никто, казалось, ничуть не возражал против этого буйства, никто ничего не запрещал и даже не удивлялся. Нянюшка вышла развесить на просушку полотенца, а миссис Баэр доставала из шкафов чистое белье так спокойно, словно в доме царил образцовый порядок. Нет, она даже ринулась в погоню за одним дерзким мальчуганом и сама швырнула ему вслед подушку, которую он коварно бросил в нее.

– С ними не случится ничего плохого? – спросил Нат, который лежал и смеялся от души.

– Конечно нет! Мы всегда разрешаем битву подушками в субботу вечером. Все равно наволочки скоро поменяем, а беготня еще и помогает разогреться после ванны, так что мне самой этот обычай, пожалуй, даже нравится, – сказала миссис Баэр, снова занятая дюжиной пар носков.

– Какая хорошая у вас школа! – заметил Нат в порыве восхищения.

– Странная, наверное, – засмеялась миссис Баэр, – но понимаешь, мы против того, чтобы делать детей несчастными слишком большим количеством правил и слишком напряженной учебой. Я сначала запрещала бегать в ночных рубашках, но это было совершенно бесполезно. Я могла удержать этих мальчишек в постелях не лучше, чем дюжину кроликов в ящике. Так что я заключила с ними соглашение: я разрешаю пятнадцатиминутную битву подушками каждый субботний вечер, а они обещают вовремя и как следует ложиться в постель все другие дни. Я попробовала, и метод оказался действенным. Если они не держат слова – никаких шалостей, если держат, я просто переворачиваю зеркала к стене, убираю лампы в безопасное место и позволяю им бузить, сколько хотят.

– Замечательная идея, – заметил Нат, чувствуя, что хотел бы присоединиться к сражению, но не отваживаясь предложить это в первый же вечер. Так что он остался лежать, наслаждаясь зрелищем, которое действительно было ярким.

Томми Бэнгз возглавлял атакующую сторону, а Деми защищал свою комнату с упорством и храбростью, собирая подушки у себя за спиной с такой же быстротой, с какой их бросали, пока у осаждающих не иссякли снаряды. Тогда они напали на него сразу всем отрядом и отобрали свое оружие. Несколько маленьких неприятностей и недоразумений имели место, но никто не обижался и наносил и принимал звучные удары совершенно добродушно, и подушки летали, как громадные снежки, пока миссис Баэр не посмотрела на часы и не позвала:

– Пора, мальчики! Все в постель как один, или платите штраф!

– Какой штраф? – спросил Нат, садясь в постели и горя желанием узнать, что случится с негодниками, которые посмеют не подчиниться этой очень странной, но движимой заботой об общих интересах школьной руководительнице.

– Не смогут принять участие в игре в следующий раз, – объяснила миссис Баэр. – Я даю им пять минут, чтобы успокоиться, потом выключаю свет и ожидаю порядка. Они честные ребята и держат слово.

Это было очевидно, ибо битва кончилась так же внезапно, как и началась, – последним залпом или двумя, заключительным «ура», когда Деми швырнул седьмую подушку в убегающего врага, и несколькими вызовами на новую дуэль в следующую субботу, а затем возобладал порядок. И ничто, кроме редкого смешка или сдавленного шепота, не нарушало тишину, последовавшую за субботними шалостями, когда мама Баэр поцеловала своего нового мальчика и оставила его смотреть счастливые сны о жизни в Пламфильде.

Глава 2
Мальчики

Пока Нат крепко спит, я расскажу моим юным читателям кое-что о мальчиках, среди которых он окажется, когда проснется.

Начнем с наших старых друзей. Франц к этому времени уже превратился в высокого шестнадцатилетнего юношу, типичного немца, крупного, белокурого, а также очень начитанного, любезного, хозяйственного и музыкального. Дядя Фридрих готовил его к поступлению в колледж, а тетя Джо – к счастливой домашней жизни, которой ему предстояло зажить, создав в будущем собственную семью. Она заботливо пестовала в нем мягкие манеры, любовь к детям, уважение к женщинам, старым и молодым, готовность и умение помогать по хозяйству. Стойкий, добрый и терпеливый, он был ее правой рукой во всем и любил свою веселую тетушку как мать, каковой она и старалась быть для него.

Эмиль был несколько другим. Вспыльчивый, беспокойный, предприимчивый, он чувствовал неодолимую тягу к морю – кровь древних викингов бурлила в его жилах, и ее было не укротить. Дядя обещал ему, что он сможет стать моряком, когда ему исполнится шестнадцать, и поощрял его занятия теорией навигации, давал читать истории о славных адмиралах и позволял ему, когда все уроки бывали выучены, вести жизнь настоящей лягушки на реке, пруду и ручье. Его комната выглядела как каюта военного моряка, поскольку каждая вещь в ней имела отношение к морю, сражениям и содержалась в образцовом порядке. Капитан Кид[5] был его кумиром, и его любимым развлечением стало наряжаться в этого джентльмена-пирата и во всю глотку распевать бодрые матросские песни. Он не танцевал ничего, кроме хорнпайпа[6], ходил вразвалочку и был моряком в разговоре и манерах настолько, насколько соглашался позволить ему его дядя. Мальчики называли Эмиля Коммодор[7] и очень гордились его флотом, украшавшим своими парусами пруд и терпевшим крушения, которые устрашили бы любого, но только не увлеченного морем мальчика.

Деми был одним из тех детей, которые демонстрируют прекрасные результаты разумной родительской любви и заботы, ибо его тело и душа гармонично развивались вместе. Природная утонченность, которую не может обеспечить ничто, кроме домашнего влияния, дала ему приятные и простые манеры. Его мать лелеяла в нем невинное и любящее сердце, его отец заботился о физическом развитии сына и следил за тем, чтобы маленькое тело оставалось стройным и сильным, поддерживаемое здоровой пищей, упражнениями и сном, в то время как дедушка Марч с кроткой мудростью современного Пифагора[8] развивал юный ум, не обременяя его длинными, трудными уроками и бессмысленной зубрежкой, но помогая ему развернуться так же естественно и красиво, как солнце и роса помогают расцвести розам.

Деми отнюдь не был идеальным ребенком, но его недостатки были, так сказать, лучшего свойства, и так как его рано начали учить умению владеть собой, он не оказался в том положении, в каком оказываются некоторые несчастные маленькие смертные, сначала отданные на милость собственных аппетитов и страстей, а затем наказанные за уступку искушениям, от которых они не защищены никакой моральной броней. Тихим, странным мальчиком был Деми, серьезным, но в то же время веселым, совсем не сознающим, что он необыкновенно сообразителен и красив, однако быстро замечающим и способным по достоинству оценить ум и красоту в других детях. Его горячая любовь к книгам и живая фантазия, питаемая буйным воображением и духовностью натуры, заставляли его родителей стремиться к тому, чтобы уравновесить эту сторону его характера, поощряя приобретение полезных практических знаний и обеспечивая ему здоровое общество, чтобы он не стал одним из тех бледных, развитых не по годам детей, которые порой изумляют и восхищают свои семьи, но увядают, словно оранжерейные цветы, ибо юная душа цветет слишком рано, не имея опоры в теле, чтобы укорениться в здоровой почве этого мира.

По этой причине Деми был «пересажен» в Пламфильд и так хорошо приспособился к жизни в школе, что и Мег, и Джон, и дедушка с радостью сознавали, что поступили правильно. Общение с другими мальчиками позволило проявиться его практичности, подняло его дух и помогло удалить ту завораживающую паутину воображения, которую он так любил плести в своем, столь склонном к фантазиям, уме. Конечно, приезжая домой, он порой шокировал свою кроткую маму тем, что хлопал дверьми, говорил с чувством «вот те на» и требовал купить ему высокие сапоги из грубой кожи, «чтобы топали, как папины». Но Джон не мог нарадоваться на сына, смеялся над его неожиданными замечаниями, покупал сапоги и говорил удовлетворенно:

– Он молодец, так что пусть топает. Я хочу, чтобы мой сын был мужественным, а то, что он пока грубоват, не повредит ему. Мы сможем отполировать его манеры со временем, да он и сам подхватит все, что нужно, как голуби подхватывают зерна. Так что не торопи его, Мег.

Дейзи оставалась такой же безмятежной и очаровательной, как всегда, с пробуждающейся в ней и проявляющейся во всем женственностью, поскольку была очень похожа на свою нежную маму и наслаждалась всем, что относилось к домашней жизни. Она образцово растила свое семейство кукол и не могла обойтись без своей маленькой рабочей корзинки. Ее шитье было таким аккуратным, что Деми часто доставал свой носовой платок просто для того, чтобы похвастаться ее ровными стежками, а крошка Джози с гордостью носила фланелевую нижнюю юбочку, сшитую сестрой Дейзи. Любила она и расставлять в буфете фарфор, и готовить соленья, и ровно раскладывать ложечки на столе, и каждый день проходила по гостиной со своей метелкой, обмахивая пыль со стульев и столов. Деми называл ее Хозяюшкой и был очень рад, что она держит его вещи в порядке, услуживая ему своими ловкими пальчиками во всевозможной тонкой работе, и помогает учить уроки, так как в учебе они были на одном уровне и не возникало даже мысли о соперничестве.

Их взаимная любовь была сильна и неизменна, и никто не мог никакими насмешками заставить Деми отказаться от любовного обращения с Дейзи. Он всегда был готов постоять за нее и никак не мог понять, почему мальчики должны стыдиться сказать прямо, что любят своих сестер. Дейзи обожала своего брата-близнеца, считая его самым замечательным мальчиком на свете, и каждое утро бежала в своем халатике к его двери, чтобы постучать с по-матерински заботливым: «Вставай, дорогой, скоро завтрак, и вот твой чистый воротничок».

Роб рос очень энергичным мальчуганом, открывшим, как казалось, секрет вечного двигателя: он никогда не оставался в покое. К счастью, он не был ни озорным, ни слишком смелым, так что благополучно избегал неприятностей и колебался между папой и мамой, как любящий маленький маятник с непрерывным веселым тиканьем – Роб любил поговорить.

Тедди был слишком мал, чтобы играть важную роль в делах Пламфильда, однако и у него было свое маленькое поле деятельности, и исполнял он свою роль отлично. Каждый чувствовал порой потребность в любимчике, а Малыш был всегда под рукой и очень любил поцелуи и объятия. Миссис Джо редко трогалась с места без него, так что он участвовал во всем, что происходило вокруг, и все находили, что это на пользу дому, так как в Пламфильде любили малышей.

Дику Брауну и Адолфесу (или Долли) Петтингилу уже исполнилось восемь лет. Долли сильно заикался, но постепенно преодолевал свой недостаток, так как никому не разрешалось дразнить его, а мистер Баэр старался помочь ему, заставляя его говорить медленно. Долли был хорошим пареньком, хотя довольно неинтересным и заурядным, но в школе он буквально расцветал и занимался своими повседневными обязанностями и развлечениями с безмятежным удовлетворением.

Несчастьем Дика Брауна было искривление позвоночника, однако он нес свой крест так радостно, что Деми однажды спросил в своей обычной странной манере: «А что, горб делает людей добродушными? Если это так, то я тоже хотел бы иметь горб». Дик неизменно сохранял веселость и старался быть как другие мальчики, ибо мужественный дух обитал в его слабом теле. Оказавшись в Пламфильде, он на первых порах был очень чувствителен в том, что касалось намеков на его физический недостаток, но вскоре научился забывать о нем, так как никто не осмеливался издеваться над ним, после того как мистер Баэр наказал одного мальчика за насмешки.

– Бог не посмотрит на мой горб! А душа у меня, в отличие от спины, прямая! – всхлипывая, отвечал Дик своему мучителю в тот раз, и, поощряя эту идею, Баэры скоро помогли ему укрепиться во мнении, что люди тоже любят его душу и не обращают внимания на тело, но только жалеют его и стремятся помочь ему в его несчастье.

Однажды, когда они играли в зверинец, кто-то спросил его:

– А ты, Дик, каким животным будешь?

– Ну конечно, верблюдом! Разве ты не видишь, что у меня горб на спине? – со смехом отвечал Дик.

– Так и есть! Ты мой дорогой маленький верблюд, который не возит грузы, а ходит первый в цирковой процессии рядом со слоном, – сказал Деми, устраивавший представление.

– Я надеюсь, что другие люди тоже будут добры к бедняжке, как научились быть добрыми мои мальчики, – сказала миссис Джо, вполне довольная успехом своего метода воспитания, когда Дик семенил мимо нее и выглядел при этом как очень счастливый, хоть и довольно хилый маленький верблюд рядом с полным Стаффи, который с надлежащей тяжеловесностью изображал слона.

Джек Форд был сообразительным, довольно хитрым пареньком, которого послали в школу Баэров из-за дешевизны обучения в ней. Многие мужчины сочли бы, что он умный мальчуган, но мистеру Баэру не нравилась его манера проявления типичных черт предприимчивого янки, и он считал его немальчишескую жажду наживы и любовь к деньгам таким же несчастьем, как заикание Долли или горб Дика.

Нед Баркер был похож на тысячи других четырнадцатилетних мальчишек: быстрые ноги, вечные грубые ошибки и задиристость. В семье его называли Торопыга и всегда ожидали, что он споткнется о стулья, набьет себе шишек о столы и опрокинет любые мелкие предметы, возле которых окажется. Он очень хвастался своими умениями, но редко делал что-либо, чтобы продемонстрировать их, не был храбрым и любил немного приврать. Он был склонен задирать маленьких мальчиков и льстить большим и, хотя его нельзя было назвать совсем уж плохим, был все же их тех, кого легко сбить с пути истинного.

Джорджа Коула испортила слишком потакавшая ему мамочка, которая закармливала его сластями до тошноты, а затем находила, что для учебы он слишком слаб здоровьем, так что в двенадцать лет это был бледный, пухлый мальчик, туповатый, раздражительный и ленивый. Друг семьи сумел убедить мамочку послать Джорджа в Пламфильд, и там он скоро пробудился к жизни, ибо сласти присутствовали на столе редко, от учеников требовалось много движения, а учеба стала такой приятной, что Стаффи незаметно манила к новым, прежде неизвестным ему удовольствиям, пока он совершенно не изумил свою встревоженную мамочку успехами в учебе и не убедил ее, что есть нечто совершенно необыкновенное в воздухе Пламфильда.

Билли Уорд был из тех, кого шотландцы ласково называют «невинные», ибо в свои тринадцать лет он был как шестилетний ребенок. В раннем детстве он отличался необыкновенно живым и восприимчивым умом, но отец слишком торопил его, обучая всевозможным наукам, держа за книжками по шесть часов в день и ожидая, что сын будет поглощать знания, как откармливаемый гусь пищу, которую проталкивают ему в горло. Он считал, что исполняет свой долг, но чуть не убил мальчика: тяжелая лихорадка дала бедному ребенку печальные каникулы, а когда он выздоровел, то перегруженный мозг не выдержал, и с тех пор ум Билли был как грифельная дощечка, по которой провели тряпкой, оставив ее чистой.

Это был ужасный урок для честолюбивого отца, он не мог вынести вида своего многообещающего отпрыска, превратившегося в почти идиота, и отослал его в Пламфильд, едва ли надеясь, что мальчику можно помочь, но уверенный, что там с ним, по крайней мере, будут хорошо обращаться. Вполне послушным и безобидным существом был Билли, и было грустно видеть, как усердно он старался учиться, словно шаря в потемках в поисках потерянного знания, обошедшегося ему так дорого.

День за днем он трудился над азбукой, гордо говорил А и Б, и думал, что знает свой урок, но наутро все исчезало, и приходилось начинать сначала. Мистер Баэр был бесконечно терпелив с ним и продолжал трудиться, несмотря на явную безнадежность задачи, не заботясь о книжной премудрости, но стараясь мягко удалить туман, окутавший помраченный ум, и дать ему вновь сообразительность, достаточную хотя бы для того, чтобы сделать мальчика меньшей обузой для окружающих. Миссис Баэр старалась укрепить его здоровье всем, что могла придумать, а другие мальчики жалели его и были добры к нему. Он не любил их подвижных игр, но мог часами сидеть, наблюдая за голубями, копать бесчисленные ямки для Тедди, пока даже этот страстный копатель песка не бывал удовлетворен, или следовать за садовником Сайласом с места на место, наблюдая, как тот работает, ибо достойный Сай был очень добр к нему, и, хотя Билли быстро забывал буквы, дружеские лица неизменно оставались в его памяти.

Томми Бэнгз был главным шалопаем школы, и более докучливого шалопая свет не производил: проказливый, как обезьянка, хоть и такой добродушный, что было невозможно не прощать ему его проделки; такой рассеянный, что слова пролетали мимо него, словно ветер, но полный такого глубочайшего раскаяния после каждого проступка, что было невозможно сохранять серьезный вид, когда он приносил обеты исправиться или предлагал всевозможные нелепые наказания для себя. Мистер и миссис Баэр жили в постоянном ожидании любого несчастья – начиная с того, что Томми сломает себе шею, до того, что он взорвет всю семью порохом, – и Нянюшка имела отдельный ящик в комоде, где держала бинты, пластыри и мази специально для него, ибо Томми нередко приносили полумертвого, но он неизменно оставался жив и после каждого падения вскакивал с удвоенной резвостью.

В день своего приезда он умудрился отрубить себе кончик пальца соломорезкой, а в первую неделю сначала упал с крыши сарая, затем пострадал, спасаясь бегством от преследовавшей его разгневанной курицы, пытавшейся клевать его за то, что он «изучал» ее цыплят, и наконец получил затрещину от кухарки Эйзи, которая застала его, когда он с наслаждением снимал пенки с горшочка со сливками, заедая их половинкой украденного пирога. Тем не менее, несмотря на все неудачи и упреки, этот неукротимый юнец продолжал развлекаться всевозможными проделками, так что никто в доме не чувствовал себя в безопасности. Если он не знал урока, у него всегда была наготове забавная отговорка, и так как он обычно легко усваивал все, что находил в учебниках, и был изобретателен в выдумывании ответов, когда не знал их, то неплохо справлялся с учебой. Но вне школы, о Боже милостивый, какому Томми предавался буйству!

Он примотал толстую Эйзи ее бельевой веревкой к столбу и оставил там кипеть от злости и ругаться на добрых полчаса в самое неподходящее время – утро понедельника, когда столько дел по хозяйству. Он уронил раскаленный цент за шиворот Мэрианн, когда эта хорошенькая горничная прислуживала за столом гостям, в результате чего бедняжка опрокинула суп и выбежала из комнаты в ужасе, оставив семью в полной уверенности, что она сошла с ума. Он укрепил ведро воды на дереве и привязал к ручке длинную яркую ленточку, и, когда Дейзи, привлеченная этим весело развевающимся вымпелом, попыталась стянуть ленточку вниз, на нее обрушился душ, испортивший ее чистенькое платьице и глубоко задевший ее чувства. Он наполнил сахарницу шероховатыми белыми камешками, когда его бабушка пришла к чаю, и бедная старая леди очень удивлялась, отчего это они не тают в ее чашке, но была слишком вежлива, чтобы что-нибудь сказать. Он раздавал приятелям нюхательный табак в церкви, так что пятеро мальчиков принялись чихать с такой силой, что их пришлось выпроводить во время службы. Зимой он расчищал дорожки от снега, а затем тайно поливал их водой, так что люди поскальзывались и падали. Он почти выводил из себя бедного Сайласа тем, что вешал его большие сапоги на видное место, ибо у того были очень большие ступни и он очень стеснялся этого. Он убедил доверчивого Долли привязать нитку к шатающемуся зубу и, ложась спать, оставить нитку висеть изо рта, с тем чтобы Томми мог выдернуть его так, что Долли ничего даже не почувствует. Но зуб не выскочил при первом рывке, так что бедный Долли проснулся от мучительной боли и потерял с того дня всякую веру в Томми.

Последняя проделка заключалась в том, что Томми накормил кур хлебом, намоченным в роме, отчего они сделались пьяны и возмущали своим поведением всю другую домашнюю птицу: почтенные старые куры ходили качаясь, клевали и клохтали самым плаксивым тоном, в то время как вся школа корчилась от смеха, глядя на их ужимки, пока добросердечная Дейзи не сжалилась над несчастными и не заперла их в курятнике, чтобы выспались и протрезвели.

Такими были обитатели Пламфильда, и жили они вместе так счастливо, как только могут двенадцать мальчиков, учась и играя, работая и ссорясь, борясь с недостатками и развивая добродетели старым добрым способом. Мальчики в других школах, возможно, получали больше знаний, но меньше той глубочайшей мудрости, что создает хороших мужчин. Латынь, греческий и математика – все это очень хорошо, но, по мнению профессора Баэра, самопознание, самопомощь и самоконтроль были гораздо более важны, и он старался учить их со всей ответственностью. Люди порой качали головой, слыша о его идеях, даже тогда, когда признавали, что манеры и нравственный облик мальчиков улучшились самым замечательным образом. Но, впрочем, как сказала Нату миссис Джо, это была «странная» школа.

Глава 3
Воскресенье

На следующее утро, как только зазвонил колокольчик, Нат выскочил из постели и с большим удовольствием облачился в костюм, который нашел на стуле. Одежда была далеко не новая и являла собой недоношенное одеяние одного из богатых мальчиков, но миссис Баэр держала наготове все такие поношенные перышки для тех ощипанных малиновок, что залетали в ее гнездо. Едва костюм был надет, как появился Томми в необычном для него состоянии чистого воротничка и сопроводил Ната вниз, к завтраку.

Яркий солнечный свет лился в столовую на накрытый стол и стайку голодных, энергичных пареньков, собравшихся вокруг него. Нат заметил, что порядка было больше, чем накануне вечером. Каждый молча стоял у своего стула, пока маленький Роб, стоявший рядом с отцом во главе стола, сложив руки и склонив свою кудрявую головку, читал короткую молитву в любимой мистером Баэром искренне набожной немецкой манере, чтить которую он научил и своего маленького сына. Затем все сели, чтобы насладиться воскресным завтраком, состоявшим из кофе, бифштекса и печеного картофеля, вместо хлеба и молока, которыми они обычно удовлетворяли по утрам свой юный аппетит. Пока ножи и вилки весело позвякивали, велись приятные разговоры: о воскресных уроках, которые предстояло выучить, о воскресной прогулке и о планах на следующую неделю. Слушая все это, Нат думал, что воскресенье, должно быть, очень приятный день, так как он любил тишину, а в этот день все вокруг было пронизано радостным покоем, который очень понравился ему, так как несмотря на суровую жизнь, которую ему приходилось вести, мальчик обладал чувствительными нервами любящей музыку натуры.

– Теперь, мои мальчики, сделайте вашу утреннюю работу, чтобы, когда придет омнибус, вы уже были готовы отправиться в церковь, – сказал папа Баэр и подал пример, направившись в классную, чтобы приготовить задания на следующий день.

Все разошлись по своим делам, так как у каждого была своя маленькая повседневная обязанность, и предполагалось, что он добросовестно исполнит ее. Одни приносили дрова и воду, мели лестницу или бегали с поручениями миссис Баэр. Другие кормили домашних животных и работали на скотном дворе с Францем. Дейзи мыла чашки, а Деми вытирал их, так как близнецы любили работать вместе и в маленьком домике мама давно научила Деми помогать по хозяйству. Даже Малыш Тедди имел свою маленькую работу и топал туда и сюда, убирая салфетки и подвигая стулья на место. Полтора часа мальчики жужжали, как пчелиный улей, потом приехал омнибус, папа Баэр и Франц с восемью старшими мальчиками погрузились и отправились за три мили в церковь, расположенную в ближайшем городке.

Из-за надоедного кашля Нат предпочел остаться дома с четырьмя младшими мальчиками и провел счастливое утро в комнате миссис Баэр, слушая рассказы, которые она читала им, и уча псалмы, а затем тихо занявшись вклеиванием картинок в старую амбарную книгу.

– Это мой воскресный кабинет, – сказала она, показывая ему полки, заполненные книжками с картинками, коробками красок, кубиками, маленькими дневниками и письменными принадлежностями. – Я хочу, чтобы мои мальчики любили воскресные дни, находили их спокойным, приятным временем, когда они могут отдохнуть от обычной учебы и игр, насладиться тихими радостями и выучить просто и легко уроки, более важные, чем те, которым учат в школе. Ты понимаешь меня? – спросила она, наблюдая за внимательными глазами Ната.

– Вы имеете в виду, что они научатся быть хорошими? – спросил он, после некоторого колебания.

– Да, быть хорошими и любить быть хорошими. Иногда бывает трудно быть хорошим, я это знаю, но мы все помогаем друг другу и так движемся к успеху. Вот один из способов, которыми я пытаюсь помочь моим мальчикам. – И она достала толстую книгу, которая была наполовину исписана, и открыла страницу, где было лишь одно слово на первой строке.

– Но это же мое имя! – воскликнул Нат, с видом одновременно удивленным и заинтересованным.

– Да, у меня есть страница для каждого мальчика. Я веду маленький отчет о его успехах за неделю, а в воскресенье вечером показываю ему записи. Если они плохие, я огорчена и разочарована, если хорошие, я рада и горда, но какими бы эти записи ни были, мальчики знают, что я хочу помочь им, и они стараются из любви ко мне и папе Баэру.

– Я думаю, что это именно так, – сказал Нат, заметив мельком имя Томми на соседней странице и с любопытством задавая себе вопрос, что же может быть написано там.

Миссис Баэр перехватила его взгляд и покачала головой, переворачивая страницу:

– Нет, я не показываю моих записей никому, кроме того, о ком они. Я называю это Книгой Совести, и только ты и я будем знать, что написано на странице под твоим именем. Будет ли тебе приятно или стыдно, когда ты прочтешь записи о себе в следующее воскресенье, зависит от тебя самого. Я думаю, это будет хорошая запись. Во всяком случае, я постараюсь облегчить тебе жизнь на новом месте и буду вполне удовлетворена, если ты будешь соблюдать наши немногочисленные правила, жить в ладу с мальчиками и научишься чему-нибудь.

– Я постараюсь, мэм. – И худенькое лицо Ната вспыхнуло горячим и серьезным желанием, чтобы миссис Баэр была «рада и горда», а не «огорчена и разочарована». – Это, должно быть, очень хлопотно – так много писать, – добавил он, когда она закрыла свою книгу, ободряюще похлопав его по плечу.

– Не для меня, так как я, право, не знаю, что я люблю больше – писать… или мальчиков, – сказала она со смехом, увидев, как удивленно взглянул на нее Нат при этих последних словах. – Да, я знаю, многие думают, что от мальчиков одно беспокойство, но это потому, что они не понимают мальчиков. Я понимаю, и я никогда еще не видела мальчика, с которым не поладила бы, отыскав слабую струнку в его сердце. Да я просто не могла бы жить без моего выводка милых, шумных, озорных, легкомысленных пареньков, ведь не могла бы, мой Тедди? – И миссис Баэр обняла юного проказника как раз вовремя, чтобы спасти чернильницу от попадания в его карман.

Нат, который никогда не слышал ничего подобного прежде, даже не знал, то ли мама Баэр чуточку сумасшедшая, то ли самая замечательная женщина, какую он встречал. Он, пожалуй, склонялся ко второму мнению, несмотря на ее странные вкусы, поскольку у нее была такая чудесная манера наполнять тарелку человеку, прежде чем он об этом попросит, и смеяться над его шутками, ласково дергая его за ухо или похлопывая по плечу, что Нат нашел очень располагающим.

– А теперь, я думаю, ты хочешь пойти в классную комнату и разучить некоторые из псалмов, которые мы будем петь сегодня вечером, – сказала она, верно угадав, чем именно хочется ему заняться больше всего.

Оставшись в воскресной тишине наедине со своей любимой скрипкой и нотами, поставленными перед ним на солнечном окне, за которым мир наполняла весенняя красота, Нат насладился часом или двумя подлинного счастья, разучивая милые старые мелодии и забывая тяжелое прошлое в радостном настоящем.

Когда старшие мальчики вернулись из церкви и обед кончился, все читали, писали письма домой, повторяли уроки воскресной школы или негромко беседовали, сидя тут и там по всему дому. В три часа вся семья отправилась на прогулку, так как бодрым юным телам нужен моцион, и на этих прогулках бодрые юные умы учили видеть и любить промысел Божий в прекрасных чудесах, которые Природа совершала на их глазах. Мистер Баэр всегда ходил с мальчиками и, беседуя с ними в простой, отеческой манере, находил для своего выводка «проповеди в камнях, книги в бегущих ручьях и добро повсюду».

Миссис Баэр с ее собственными малышами и Дейзи отправились в городок с еженедельным визитом к бабушке, который был для вечно занятой мамы Баэр единственным развлечением недели и величайшим удовольствием. Нат, чувствовавший, что еще не слишком окреп для долгой прогулки, попросил позволения остаться дома с Томми, который любезно вызвался показать ему Пламфильд.

– Ты уже видел дом, так что теперь выйди и посмотри на наш сад, скотный двор и зверинец, – сказал Томми, когда они остались одни с Эйзи, которая должна была присмотреть, чтобы они не натворили бед, ибо, хотя Томми всегда был исполнен самых лучших намерений, с ним случались самые ужасные несчастья, и никто не мог точно сказать, как именно до этого доходило.

– Что за зверинец? – спросил Нат, когда они торопливо зашагали по дорожке, огибавшей дом.

– У каждого из нас есть свое животное. Мы держим их в амбаре и называем его зверинцем. Вот и пришли. Ну не красавица ли моя морская свинка? – и Томми гордо продемонстрировал одного из уродливейших представителей этого премилого вида млекопитающих, какого только доводилось видеть Нату.

– Я знал мальчика, у которого их было больше десятка, и он говорил, что даст мне одну, да только мне негде было ее держать, так что я не смог взять. Она была белая с черными пятнами, отличная свинка, и, может быть, я мог бы попросить ее для тебя, если бы ты захотел, – сказал Нат, чувствуя, что это был бы тактичный способ отблагодарить Томми за проявленное к нему внимание.

– Я очень хотел бы, а я мог бы тогда отдать тебе эту, и они смогли бы жить вместе, если бы не стали драться. Те белые мыши – Роба, Франц отдал их ему. Кролики – Неда, а куры-бантамки там, во дворе, – Стаффи. В том ящике Деми обычно держит черепах, только он еще их не наловил. А в прошлом году у него было шестьдесят две, некоторые прямо громадины. Он пометил одну – написал на ней свое имя и год – и отпустил. Говорит, что, может быть, потом когда-нибудь найдет ее и узнает. Он читал про черепаху, которую нашли, и на ней была метка, говорившая, что ей больше ста лет. Деми – чудной малый.

– А что в этом ящике? – спросил Нат, склоняясь над большим глубоким ящиком, до половины заполненным землей.

– О, это червячный магазин Джека Форда. Он накапывает кучи червяков и держит их здесь, и когда нам надо червей, чтобы пойти на рыбалку, мы у него покупаем. Это гораздо проще, чем копать самим, только он ужасно дорого за них дерет. Прошлый раз, когда мы покупали, мне пришлось выложить два цента за дюжину, да и то получил маленьких. Джек иногда страшно жадничает, так что я прямо сказал ему, что сам накопаю себе в следующий раз, если он не снизит цену. А еще у меня две курицы, вон те серые с хохолками – Гребешок и Бабуля, – и отличные это куры, скажу я вам! Я продаю миссис Баэр их яйца, но никогда не запрашиваю с нее больше двадцати пяти центов за дюжину, никогда! Мне было бы стыдно заламывать бо́льшую цену, – воскликнул Томми, бросив презрительный взгляд на «червячный магазин».

– А собаки чьи? – спросил Нат, очень заинтересованный этими коммерческими сделками и чувствуя, что Т. Бэнгз – человек, чье покровительство может считаться и привилегией, и удовольствием.

– Большой пес принадлежит Эмилю. Зовут его Христофор Колумб[9]. Миссис Баэр назвала его так, потому что это ее любимая присказка, и никто не против, если она имеет в виду собаку, – отвечал Томми тоном директора зверинца. – Белый щенок – Роба, а желтый – Тедди. Какой-то человек хотел утопить их в нашем пруду, но папа Баэр не позволил и взял их к нам. Они хороши для малышни, но сам я о них не очень высокого мнения. Их зовут Кастор и Поллукс[10].

– Если бы я мог получить кого-нибудь из этих животных, то предпочел бы вот этого ослика. Ездить верхом так приятно, и, вообще, он такой маленький и славный, – сказал Нат, вспоминая о долгих переходах, которые совершил на своих усталых ногах за годы бродяжничества.

– Мистер Лори прислал его миссис Баэр, чтобы ей не приходилось таскать Тедди на спине, когда мы ходим на прогулки. Мы все любим Тоби. Это отличный ослик, скажу я вам! А те голуби принадлежат нам всем. У каждого из нас есть один любимый, и мы делим между собой всех птенцов, когда они появляются. Птенцы – это здорово интересно; конечно, сейчас их нет, но ты можешь пойти наверх и взглянуть на взрослых, а я пока погляжу, не снесли ли мои Гребешок и Бабуля по яичку.

Нат поднялся по лестнице, просунул голову в люк и окинул долгим взглядом красивых голубков, воркующих и целующихся клювиками на просторной голубятне. Одни сидели на гнездышках, другие суетливо порхали туда и сюда, некоторые подлетали к окошкам, и еще много других перелетали от солнечной крыши к усеянному соломой двору фермы, где безмятежно жевали жвачку шесть ухоженных коров.

«У всех, кроме меня, есть кто-нибудь. Хорошо бы и у меня был голубь или курица, или хотя бы черепаха, моя собственная», – думал Нат, чувствуя себя очень бедным после того, как посмотрел на интересные сокровища других мальчиков

– Откуда у вас все эти животные? – спросил он, когда снова присоединился к Томми на скотном дворе.

– Нашли или купили, или кто-нибудь дал их нам. Моих кур мне прислал мой папа, но как только накоплю денег с яиц, куплю себе пару уток. Здесь есть отличный маленький пруд для них за скотным двором, и за утиные яйца хорошо платят, а маленькие утята такие хорошенькие, и интересно смотреть, как они плавают, – сказал Томми с видом миллионера.

Нат вздохнул, так как у него не было ни папы, ни денег, ничего на всем белом свете, кроме старой пустой записной книжки и мастерства в кончиках его десяти пальцев. Томми, казалось, понял причину вопроса и последовавший за ответом вздох, так как после непродолжительного, но глубокого размышления неожиданно заявил:

– Слушай, я тебе скажу, что мы сделаем! Если ты будешь искать яйца за меня – я это занятие терпеть не могу, – я буду давать тебе одно яйцо из каждой дюжины. Ты веди счет, и, как насчитаешь двенадцать, мама Баэр даст тебе за них двадцать пять центов, и тогда ты сможешь купить, кого захочешь, понял?

– Я с удовольствием буду искать яйца! Какой ты добрый парень, Томми! – воскликнул Нат, совершенно ошеломленный таким великолепным предложением.

– Псс! Это пустяки. Начинай прямо сейчас и обыщи амбар, а я буду ждать тебя здесь. Бабуля квохчет, так что ты наверняка найдешь где-нибудь яичко. – И Томми растянулся на соломе с приятным чувством человека, заключившего выгодную сделку и одновременно оказавшего услугу приятелю.

Нат радостно начал поиски и энергично разгребал сено, пока не нашел два отличных яичка, одно спрятанное под балкой, а другое в старой кормушке, которую облюбовала миссис Гребешок.

– Можешь взять одно, а я возьму другое, это будет последнее в моей прошлой дюжине, а завтра начнем сначала. Вот, пиши мелом свой счет рядом с моим, а потом начнем заново, – сказал Томми, показывая ряд таинственных цифр на боку старой веялки.

С восхитительным чувством значительности гордый обладатель единственного яйца открыл счет рядом со своим другом, который со смехом написал над цифрами впечатляющие слова: «Т. Бэнгз и Компания».

Бедного Ната так восхитила эта надпись, что его с трудом удалось уговорить уйти и оставить свое первое в жизни движимое имущество в кладовой Эйзи. Затем они снова вышли во двор, и, познакомив друга с двумя лошадьми, шестью коровами, тремя свиньями и одним олдернейским теленком[11], Томми повел Ната к старой иве, нависшей над весело журчащим маленьким ручьем. С забора было очень легко вскарабкаться на широкую развилку, образованную тремя большими сучьями, которые подрезали каждый год, чтобы они давали поросль новых тонких веточек. Над головой шелестел зеленый свод листьев. В развилке были устроены маленькие сиденья, а углубление в центре служило тайничком, достаточно большим для одной-двух книжек, разобранной игрушечной лодки и нескольких недоделанных свистков.

– Это мой и Деми личный кабинет. Мы сделали его сами, и никому не разрешается сюда приходить без нашего разрешения – кроме Дейзи, конечно. Мы не против, чтобы она приходила, – сказал Томми, пока Нат с восторгом переводил взгляд с журчащей темной воды внизу на зеленый свод над головой, где мелодично жужжали пчелы, пируя на длинных желтых соцветиях, наполнявших воздух сладким ароматом.

– Какая красота! – воскликнул Нат. – Ты ведь позволишь мне приходить иногда? В жизни не видел такого чудесного места! Я хотел бы быть птицей и жить здесь всегда.

– Да, тут довольно приятно. Ты можешь приходить, если Деми не будет возражать, а я думаю, он не будет, потому что он сказал мне вчера вечером, что ты ему нравишься.

– Правда? – Нат обрадованно улыбнулся, так как уважение Деми, казалось, ценилось всеми мальчиками, отчасти потому, что он был племянником папы Баэра, а отчасти потому, что он был таким рассудительным и добросовестным маленьким мужчиной.

– Да, Деми нравятся тихие мальчики, и я думаю, вы с ним поладите, особенно если ты, как и он, любишь читать.

Радостный румянец на щеках бедного Ната стал болезненно алым при этих последних словах, и он вымолвил, запинаясь:

– Я не очень хорошо читаю. У меня никогда времени не было, чтобы читать. Я ведь, понимаешь, всегда ходил с места на место и играл на скрипке.

– Да я сам не очень люблю читать, но читаю неплохо, если захочу, – сказал Томми, после того как бросил удивленный взгляд, сказавший яснее слов: «Двенадцать лет мальчишке, а читать не умеет!»

– Зато я могу читать ноты, – добавил Нат, несколько взволнованный тем, что пришлось признаться в своем невежестве.

– Нет, ноты я не могу. – В голосе Томми звучало почтение, что придало Нату смелости, и он сказал с решимостью:

– Я собираюсь учиться хорошо и выучить все, что смогу. Раньше у меня не было такой возможности. А у мистера Баэра трудные уроки?

– Нет, и он совсем не сердитый. Он все объясняет и вроде как подталкивает нас вперед в трудных местах. Некоторые учителя так не делают. Мой прежний учитель никогда нам не помогал. Если мы пропускали слово, так просто получали подзатыльник! – И Томми потер собственную макушку, словно она еще звенела от щедрого запаса подзатыльников, воспоминание о которых было единственным, что он вынес из годового общения с «прежним учителем».

– Я думаю, что смог бы прочитать это, – сказал Нат, разглядывая лежавшие в дупле книги.

– Тогда почитай малость, а я тебе помогу, – подхватил Томми с покровительственным видом.

Нат постарался и одолел страницу с множеством дружеских «подталкиваний» со стороны Томми, который заверил его, что скоро он «навострится» не хуже любого другого. Потом они посидели и просто поболтали на самые разные темы, среди которых было и огородничество, так как Нат, глядя вниз со своей жердочки, спросил, что посажено на множестве маленьких грядок внизу по другую сторону ручья.

– Это наши фермы, – пояснил Томми. – У каждого есть свой участок, и мы выращиваем, что хотим, только должны выбирать разные растения и не можем поменять, пока не соберем урожай, и должны держать свои огородики в порядке все лето.

– А что ты собираешься выращивать в этом году?

– Ну, я-а-а ха-ател бы взяться за бобы, их ра-астить – ра-аз плюнуть.

Нат не мог не рассмеяться, так как Томми сдвинул на затылок шляпу, засунул руки в карманы и растягивал слова, неосознанно подражая садовнику Сайласу, который управлял хозяйством Пламфильда.

– Ну-ну, нечего смеяться, бобы гораздо проще растить, чем зерно или картошку. Я пробовал дыни в прошлом году, но жуки замучили, а потом эти противные дыни не дозрели до морозов, так что я ничего не получил, кроме одного хорошего арбуза и двух маленьких дынь, – сказал Томми.

– Зерно вроде бы тоже растет неплохо, – сказал Нат любезно, чтобы загладить свой невежливый смех.

– Да, но его без конца надо опалывать мотыгой. А бобы за шесть недель надо только разок прополоть, и зреют они быстро. Я собираюсь попробовать их, так как первый о них заговорил. Стаффи тоже хотел взяться за бобы, но ему придется в этом году заняться горохом. Его надо лущить, вот пусть Стаффи и потрудится, он столько ест!

– Интересно, будет ли у меня свой огородик? – пробормотал Нат, думая, что даже мотыжить зерно, должно быть, приятная работа.

– Конечно будет, – отозвался голос снизу – под деревом стоял мистер Баэр, вернувшийся с прогулки и пришедший отыскать их, так как он старался поговорить немного с каждым из мальчиков за воскресный день и находил, что эти разговоры дают хорошее начало предстоящей неделе.

Сочувствие – прекрасная вещь, и оно творило чудеса, так как каждый мальчик знал, что папа Баэр интересуется им, и некоторые были скорее готовы открыть ему свои сердца, чем женщине, особенно старшие, которым хотелось поговорить о своих надеждах и планах, как мужчина с мужчиной. В болезни или горести они инстинктивно тянулись к миссис Джо, в то время как малыши делали ее своей матерью-исповедницей во всех случаях.

Спускаясь из своего «гнездышка», Томми упал в ручей, но, привычный к такого рода досадным происшествиям, спокойно выбрался из воды и отправился в дом сушиться. Благодаря этому мистер Баэр остался наедине с Натом – именно то, чего мистер Баэр желал, – и во время прогулки среди огородиков сумел завоевать сердце мальчика, отведя ему маленькую «ферму» и обсудив с ним предстоящую посевную кампанию так серьезно, словно пропитание семьи и в самом деле зависело от урожая. От этой приятной темы они перешли к другим, и ум Ната был засеян множеством новых и полезных мыслей и откликнулся на них так же благодарно, как жаждущая земля отвечает на теплый весенний дождь. Весь ужин он размышлял о том, что услышал, часто останавливая на лице мистера Баэра взгляд, казалось, говоривший: «Мне понравилось, поговорите со мной еще, сэр». Трудно сказать, понял ли мистер Баэр эту немую просьбу, но когда все мальчики собрались вместе в гостиной миссис Баэр для воскресной вечерней беседы, он выбрал тему, которую ему могла подсказать прогулка по саду.

Оглядываясь кругом, Нат думал, что это больше похоже на большую семью, чем на школу, так как мальчики сидели широким полукругом вокруг камина, одни на стульях, другие на ковре, Дейзи и Деми на коленях у дяди Фрица, а Роб уютно свернулся в глубине материнского кресла, где мог незаметно задремать, если разговор выйдет за пределы его понимания. Всем, казалось, было удобно, все слушали внимательно, так как долгая прогулка сделала отдых желанным и так как каждый мальчик, зная, что его попросят высказать свои взгляды, слушал внимательно, чтобы ответить.

– Жил да был однажды, – начал мистер Баэр в приятной и неспешной старомодной манере, – один великий и мудрый садовник, имевший самый большой сад, какой только можно увидеть на свете. Чудесное и прелестное было это место, и ухаживал он за ним с величайшим умением и заботой, выращивая всевозможные замечательные и полезные продукты. Но сорняки появлялись даже в этом прекрасном саду, а земля часто оказывалась неплодородной, так что хорошие семена, посеянные в нее, не прорастали. У великого садовника было много младших садовников, помогавших ему. Одни честно исполняли свой долг и получали от него щедрое жалованье, но другие нерадиво относились к своим участкам и давали им зарастать сорняками, что его глубоко огорчало. Но он был очень терпелив, и тысячи и тысячи лет трудился и ждал своего великого урожая.

– Он, должно быть, был очень старый, – заметил Деми, который смотрел прямо в лицо дяди Фрица, чтобы не пропустить ни слова.

– Тише Деми, это сказка, – шепнула Дейзи.

– Нет, я думаю, это арригория, – сказал Деми.

– Что такое арригория? – спросил Томми, который был пытливого склада.

– Объясни ему, Деми, если сможешь, и не употребляй слов, если не совсем уверен, что понимаешь их значение, – сказал мистер Баэр.

– Я понимаю, мне дедушка говорил! Басня – это арригория, то есть такая история, которая имеет какой-то глубокий смысл. Моя «история без конца» из таких, потому что ребенок в ней – это душа, правда, тетя? – воскликнул Деми, горячо желая подтверждения своей правоты.

– Правильно, дорогой, и дядина история тоже аллегория[12], я уверена. Так что послушаем и узнаем, какой же в ней смысл, – отвечала миссис Джо, которая всегда принимала участие во всем происходящем и наслаждалась не меньше любого присутствующего мальчика.

Деми успокоился, а мистер Баэр продолжил на своем лучшем английском, ибо он значительно усовершенствовал свое знание языка за последние пять лет и утверждал, что в этом ему помогло общение с мальчиками.

– И вот этот великий садовник дал дюжину маленьких участков одному из своих младших садовников и велел ему постараться и посмотреть, что можно на них вырастить. Этот младший садовник не был ни богат, ни мудр, ни очень хорош, но он очень хотел помочь, так как великий садовник был очень добр к нему во многих отношениях. Так что младший садовник с радостью взял маленькие участки и принялся за работу. Огородики эти были самого разного размера и формы, на одних почва была очень хороша, на других довольно камениста, но забот требовал каждый из них, так как в тучной земле быстро росли сорняки, а в бедной почве было много камней.

– А что росло там кроме сорняков? – спросил Нат, так заинтересовавшись, что забыл о своей робости и заговорил в присутствии всех.

– Цветы, – отвечал мистер Баэр, бросив на него ласковый взгляд. – Даже на самой неухоженной, самой заброшенной маленькой клумбе были анютины глазки или резеда. На одной росли розы, душистый горошек и маргаритки, – тут он ласково ущипнул за пухлую щечку девочку, которую держал на коленях. – На другой были самые разные любопытные растения, виноградная лоза, карабкавшаяся вверх по камням, и много хороших семян, только начинающих прорастать, так как, понимаете, об этой грядке очень заботился раньше другой хороший старик садовник, который проработал в таких садах всю жизнь.

В этой части «арригории» Деми склонил голову набок, как недоумевающая птица, и остановил вопросительный взгляд ярких глаз на лице дяди, словно что-то заподозрил и был настороже. Но вид у мистера Баэра был вполне невинный, он продолжал смотреть то на одно, то на другое юное лицо с серьезным, чуть печальным выражением, которое многое сказало его жене, знавшей, как горячо желает он исполнить свой долг по отношению к этим маленьким «огородикам».

– Как я уже сказал вам, за некоторыми из участков было легко ухаживать – как, например, за тем, где росли маргаритки, а за другими очень тяжело. Был один особенно солнечный маленький участок, который мог бы быть полон ягод, овощей и цветов, да вот только он не прилагал никаких усилий, чтобы что-нибудь вырастить, и, когда садовник сажал на нем, скажем, дыни, ничего хорошего не выходило, так как маленький участок не заботился о них. Садовник огорчался, но продолжал стараться, хотя каждый раз, когда урожай не удавался, все, что отвечал участок, было: «Я забыл».

За этим последовал общий смех, и все посмотрели на Томми, который навострил уши при слове «дыни» и повесил голову, услышав свою любимую отговорку.

– Я знаю, он говорит о нас! – воскликнул Деми, хлопнув в ладоши. – Ты тот садовник, дядя Фриц, а мы маленькие огородики, да?

– Ты угадал. А теперь пусть каждый из вас скажет мне, что посеять мне в вас этой весной, чтобы следующей осенью я мог собрать хороший урожай с моих двенадцати – нет, тринадцати – участков, – сказал мистер Баэр, кивнув Нату, когда поправил сам себя.

– Вы же не можете сажать в нас зерно, бобы и горошек. Если только вы не хотите сказать, что мы едим очень много и толстеем, – сказал Стаффи, и его круглое, скучное лицо неожиданно просияло, когда ему в голову пришла эта интересная идея.

– Он имел в виду не этого рода семена. Он хочет сказать, что старается сделать нас лучше, а сорняки – это наши недостатки, – воскликнул Деми, который обычно был самым активным участником таких бесед, так как был привычен к ним и очень их любил.

– Да, пусть каждый из вас подумает, в чем он нуждается больше всего, и скажет мне, а я помогу вам вырастить то, что вы хотите. Только вы должны и сами стараться, а то окажетесь, как дыни Томми, – одни листья и никаких плодов. Я начну со старших и спрошу маму, что она хотела бы иметь на своем участке, так как все мы часть прекрасного сада и можем принести богатый урожай нашему Садовнику, если любим Его, – сказал папа Баэр.

– Я посвящу весь мой участок самому большому урожаю терпения, какого только смогу добиться. В терпении я нуждаюсь больше всего, – сказала миссис Джо так прочувствованно, что мальчики задумались очень серьезно, что скажут они сами, когда настанет их черед, а некоторые из них почувствовали угрызения совести – ведь это они способствовали своим поведением тому, что запас терпения мамы Баэр расходовался так быстро.

Франц пожелал упорства, Томми – постоянства, Нед высказался за добродушие, Дейзи за прилежание, Деми за «такую же мудрость, как у дедушки», а Нат робко сказал, что он хотел бы очень многого и потому позволяет мистеру Баэру выбрать за него. Другие выбрали примерно то же самое, так что терпение, добродушие и щедрость оказались самыми желанными урожаями. Один мальчик захотел полюбить вставать рано, но не знал, какое название дать этому семени, а бедный Стаффи выдохнул:

– Я хотел бы любить учебу не меньше, чем обед, но не могу.

– Мы посадим семена самоотверженности, будем окапывать ее, и поливать, и заставлять расти как можно быстрее, так что на следующее Рождество никто не заболеет, объевшись за обедом. Если ты будешь упражнять свой ум, Джордж, он будет испытывать голод, так же как твое тело, и ты полюбишь книги не меньше моего философа, – сказал мистер Баэр и добавил, ласково отводя волосы с высокого лба Деми: – Ты тоже жаден, сын мой, и любишь набивать свой маленький ум сказками и фантазиями, так же как Джордж любит объедаться пирогами и печеньем. И то, и другое плохо, и я хочу, чтобы вы оба нашли для себя занятия получше. Арифметика далеко не так приятна, как «Сказки тысяча и одной ночи», я знаю, но она очень полезная вещь, и сейчас время учить ее, а иначе ты раскаешься и со временем очень пожалеешь об этом.

– Но «Гарри и Люси»[13] и «Франк» – это не сказки. Там говорится и о барометрах, и о кирпичах, и о конских подковах, и о всяких других полезных вещах, и я люблю эти книжки, правда Дейзи? – сказал Деми, желая защититься.

– Это так, но я нахожу, что ты читаешь «Роланд и Майберд»[14] гораздо чаще, чем «Харри и Люси», и я думаю, что «Франк» нравится тебе далеко не так, как «Синдбад-мореход»[15]. Ну, я заключу маленькую сделку с вами обоими: Джордж будет есть только три раза в день, а ты – читать только одну книжку с рассказами в неделю, а я сделаю вам новую площадку для крикета. Но только вы должны пообещать, что будете там играть, – добавил дядя Фриц подчеркнуто, так как Стаффи терпеть не мог бегать, а Деми всегда читал в часы, отведенные для игр.

– Но мы оба не любим крикет, – сказал Деми.

– Может быть, пока и не любите, но полюбите, когда лучше освоите эту игру. Кроме того, вы ведь хотите быть щедрыми, а другие мальчики любят играть, так что вы можете таким образом подарить им новую площадку, если пожелаете.

Это помогло обоим встать на нужную точку зрения, и они согласились на сделку, к большому удовлетворению остальных.

Они еще немного побеседовали о садах, а затем все запели. Оркестр восхитил Ната, так как миссис Баэр играла на фортепьяно, Франц на флейте, мистер Баэр на виолончели, а он сам на скрипке. Очень простой маленький концерт, но все, казалось, наслаждались музыкой, и старая Эйзи, сидя в углу, присоединялась иногда к хору сладчайшим из всех голосом, ибо в этой семье, хозяин и слуга, старый и молодой, черный и белый принимали участие в воскресной песне, что лилась из каждого сердца к Отцу всего человечества. После этого все пожали руку папе Баэру; мама Баэр перецеловала их всех от шестнадцатилетнего Франца до маленького Роба, оставив, как всегда, кончик своего носа для его собственных особых поцелуев, а затем все толпой пошли спать.

Свет затененной абажуром лампы, что горела в детской, мягко освещал картинку, висевшую в ногах кровати Ната. На стенах было несколько других картин, но мальчик подумал, что есть что-то необычное именно в этой, заключенной в прелестную рамку из мха и шишек и висящей над маленькой полочкой, на которой стояла ваза со свежими цветами, собранными в весенних лесах. Это была самая красивая картинка из всех, и Нат лежал и смотрел на нее, смутно ощущая ее значение и желая узнать о ней как можно больше.

– Это моя картинка, – послышался чей-то голосок. Нат приподнял голову и увидел Деми в ночной рубашке, приостановившегося на пути в постель из комнаты тети Джо, куда он ходил за напальчником на порезанный палец.

– Кто этот человек на картинке и что он делает с детьми? – спросил Нат.

– Это Христос, Добрый Человек. Он благословляет детей. Разве ты ничего не знаешь о Нем? – удивился Деми.

– Не очень много, но хотел бы узнать побольше. Он, в самом деле, кажется таким добрым, – отвечал Нат, чье знание о Добром Человеке было почерпнуто в основном из слышанного упоминания Его имени всуе.

– Я знаю всю эту историю, и мне она очень нравится, потому что все в ней правда, – сказал Деми.

– А кто рассказал ее тебе?

– Мой дедушка. Он все знает и рассказывает лучшие истории на свете. Я раньше играл с его большими книгами – строил из них мосты, дороги и дома, когда был маленьким, – начал Деми.

– А сколько тебе лет сейчас? – почтительно спросил Нат.

– Почти десять.

– Ты кучу всего знаешь, да?

– Да. Видишь ли, у меня довольно большая голова, и дедушка говорит, что надо много знаний, чтобы наполнить ее, так что я стараюсь закладывать в нее порции мудрости как можно скорее, – отвечал Деми, как всегда причудливо выражая мысли.

Нат засмеялся, а потом сказал серьезно:

– Рассказывай дальше, пожалуйста.

И Деми охотно продолжил без пауз и знаков препинания.

– Я нашел однажды у дедушки очень красивую книгу и хотел поиграть с ней, но дедушка сказал, что с этой книгой не играют, и показал мне картинки, и рассказал все о них, и мне очень понравились эти истории: о Иосифе и его злых братьях и о милом маленьком Моисее в тростниках, и еще очень много интересных историй, но больше всех мне понравилось то, что он рассказал о Добром Человеке, и дедушка рассказывал про него мне столько раз, что я запомнил эту историю наизусть, и он дал мне эту картинку, чтобы я не забывал, и однажды, когда я болел, ее повесили здесь у моей постели, и я оставил ее, чтобы другие больные мальчики тоже на нее смотрели.

– А почему Он благословляет детей? – спросил Нат, нашедший что-то очень привлекательное в главной фигуре на картинке.

– Потому что Он любит их.

– Это были бедные дети? – спросил Нат печально.

– Да, я так думаю, видишь, как плохо многие из них одеты, да и мамы их не похожи на богатых дам. А он любил бедных людей и был очень добр к ним. Он исцелял их, и помогал им, и говорил богачам, что они не должны плохо обращаться с бедными, и бедные любили Его горячо-горячо, – воскликнул Деми с энтузиазмом.

– Он был богат?

– О нет! Он родился в пещере, в коровьих яслях, и был так беден, что у Него даже не было своего дома, когда Он вырос и Ему негде было жить, а иногда и нечего есть, кроме того, что Ему подавали люди, и Он ходил повсюду, проповедуя всем и стараясь сделать всех хорошими, пока дурные люди не убили Его.

– Убили? За что? – И Нат сел в постели, чтобы послушать и посмотреть, так заинтересовал его Тот, Кто посвятил себя заботе о бедных.

– Я тебе все об этом расскажу, тетя Джо не будет возражать. – И Деми устроился на соседней кровати, радуясь возможности рассказать свою любимую историю такому благодарному слушателю.

Нянюшка заглянула посмотреть, уснул ли Нат, но, увидев, что происходит, снова тихонько выскользнула из комнаты и пошла к миссис Баэр рассказать с по-матерински взволнованным выражением на добром лице:

– Не хотите ли, дорогая хозяйка, пойти и посмотреть на прелестную картину? Нат слушает, слушает всем сердцем, как Деми, словно маленький белый ангел, рассказывает ему о младенце Христе.

Миссис Баэр хотела пойти и немного поговорить с Натом перед сном, так как давно заметила, что серьезное, доброе слово, сказанное в такое время, приносит много пользы. Но когда она тихонько приблизилась к двери детской и увидела Ната, жадно впитывающего слова своего маленького друга, и Деми, рассказывающего чудесную и торжественную историю так, как его научили, негромко произнося прочувствованные слова и устремив красивые глаза на ласковое лицо на картинке, ее собственные глаза наполнились слезами, и она тихонько ушла, думая: «Деми, сам о том не подозревая, помогает бедному мальчику лучше, чем могла бы помочь ему я, и я не помешаю им ни единым словом».

Еще долго звучали детские голоса, когда одно невинное сердце читало великую проповедь любви другому, и никто не мешал им. Когда наконец голоса умолкли и миссис Баэр вошла, чтобы унести лампу, Деми уже не было в комнате, а Нат крепко спал, обратясь лицом к картине, словно он уже полюбил Доброго Человека, который любил маленьких детей и оставался верным другом бедных. Лицо мальчика было безмятежным, и, глядя на него, она чувствовала, что если один-единственный день заботы и доброты сделал так много, то год терпеливого ухода, несомненно, принесет благодарный урожай из этого заброшенного садика, который уже засеял лучшими из семян маленький миссионер в ночной рубашке.

Глава 4
Ступеньки

Входя в класс в понедельник утром, Нат внутренне содрогался, так как предполагал, что ему придется продемонстрировать перед всеми свое невежество. Но мистер Баэр отвел ему спокойное место в нише у окна, где он мог сидеть спиной к остальным и где ему давал задания Франц, так что никто другой не мог слышать его грубых ошибок или видеть, какие кляксы ставит он в своей тетради. Нат был искренне благодарен за это и трудился так прилежно, что мистер Баэр сказал с улыбкой, глядя на его раскрасневшееся лицо и испачканные чернилами пальцы:

– Не трудись слишком напряженно, мой мальчик, а то переутомишься. Времени достаточно.

– Но я должен стараться, а иначе не смогу догнать других. Они уже столько всего выучили, а я совсем ничего не знаю, – возразил Нат, который пришел в отчаяние, когда услышал, как другие мальчики отвечают грамматику, историю и географию с поразительной, на его взгляд, легкостью.

– Зато ты знаешь немало такого, чего не знают они, – улыбнулся мистер Баэр, присаживаясь рядом с ним, в то время как Франц повел класс маленьких учеников через сложности таблицы умножения.

– Неужели? – В голосе Ната звучало недоверие.

– Конечно. Прежде всего, ты умеешь владеть собой, а вот Джек, который быстро считает в уме, владеть собой не умеет. Владеть собой – отличное умение. Кроме того, ты умеешь играть на скрипке, чего ни один из мальчиков не умеет, хотя им очень хотелось бы научиться. Но лучше всего, Нат, то, что ты действительно горишь желанием чему-то научиться, и это означает, что сражение уже наполовину выиграно. Поначалу учеба покажется тебе трудным занятием, порой ты будешь чувствовать себя обескураженным, но продолжай стараться, и учеба будет становиться легче и легче по мере того, как ты будешь овладевать новыми знаниями.

Лицо Ната все более прояснялось, пока он слушал. Как бы мал ни был список его умений, его несказанно обрадовало сознание того, что и ему есть чем гордиться. «Да, я умею сдерживаться – научило меня этому вечное отцово битье. И я умею играть на скрипке, хотя и не знаю, где находится Бискайский залив», – подумал он с невыразимым чувством облегчения. Вслух он добавил – да так горячо, что его услышал Деми:

– Я очень хочу учиться и буду стараться. Я никогда не ходил в школу, но это не моя вина. Если ребята не будут смеяться надо мной, я думаю, что я сумею справиться с учебой, тем более что вы и миссис Баэр так добры ко мне.

– Ребята не будут смеяться над тобой, а если будут, я скажу им, чтобы не смеялись! – воскликнул Деми, совсем забыв, где находится.

Класс остановился посреди «семью девять», и все обернулись посмотреть, что происходит.

Полагая, что урок взаимопомощи в данный момент будет полезнее урока арифметики, мистер Баэр рассказал им о Нате, сделав историю маленькой жизни такой интересной и трогательной, что добросердечные мальчики тут же пообещали оказать новичку помощь и почувствовали себя очень польщенными тем, что их призвали поделиться своими запасами мудрости с пареньком, который «так здорово играет». Это обращение к их лучшим чувствам помогло установить дружескую атмосферу, и в результате Нату потребовалось преодолеть не так уж много препятствий на пути к знаниям, так как каждый был рад «пособить».

Пока он еще не окреп, напряженная учеба была ему не по силам, и миссис Джо старалась занять и развлечь его чем-нибудь другим в доме и саду, пока другие сидели над книжками. Его огородик был для него лучшим из лекарств, и он работал на своей маленькой ферме без устали, сажая бобы, заинтересованно наблюдая, как они растут, радуясь каждому зеленому листку и стройному стебельку, который появлялся и быстро тянулся к солнцу в теплую весеннюю погоду. Никогда еще не было огородика, за которым ухаживали бы более усердно; мистер Баэр, право же, боялся, что растения не найдут времени, чтобы вырасти, поскольку Нат постоянно их окучивал, так что пришлось давать ему легкие задания в цветнике или на земляничной плантации, где он работал, напевая так же бодро, как и жужжавшие вокруг него пчелы.

– А вот этот урожай нравится мне больше всего, – говорила миссис Баэр, ущипнув его за прежде запавшую, а теперь становящуюся пухлой и румяной щеку или поглаживая сутулые плечи, медленно распрямлявшиеся благодаря здоровой работе, хорошей пище и исчезновению прежней тяжкой ноши бедности.

Деми был его маленьким другом, Томми – покровителем, а Дейзи – утешительницей во всех его горестях, так как, хотя эти простодушные дети были младше него, он, робкий по натуре, находил удовольствие в их обществе и избегал шумных игр старших мальчиков. Мистер Лоренс не забывал его и посылал одежду и книги, ноты и добрые письма, а иногда приезжал, чтобы посмотреть, как поживает его мальчик, или взять его в город на концерт – в таких случаях Нат чувствовал себя на седьмом небе от счастья, так как поездка в город означала посещение великолепного дома мистера Лоренса, отличный обед, встречу с его красивой женой и маленькой дочерью, похожей на сказочную фею. После каждой такой поездки Нат был в полном восторге и говорил, и мечтал о новом приглашении днями и ночами.

Так мало нужно, чтобы сделать ребенка счастливым, и приходится только удивляться, что в мире, в котором полно солнечного света и самых разных приятностей и удовольствий, встречаются печальные детские лица, пустые маленькие руки или одинокие маленькие сердца. Чувствуя это, Баэры собирали все крошки, какие только могли найти, чтобы накормить свой выводок голодных воробьев, так как сами они были богаты лишь отзывчивостью. Многие из друзей миссис Джо, которые сами были родителями, посылали ей игрушки, которые так быстро надоедали их детям, и их починка стала для Ната любимым занятием. Его изящные пальцы оказались очень аккуратными и ловкими, и он проводил немало дождливых дней в классной со своей бутылочкой клея, коробкой красок и перочинным ножичком, занимаясь починкой игрушечной мебели, плюшевых зверей и настольных игр, в то время как Дейзи усердно обшивала растерзанных, неодетых кукол. Починенные игрушки заботливо убирали в один из ящиков комода, из которого предстояло обеспечить подарки на Рождество всем бедным детям из окрестных поселков – именно так пламфильдские мальчики всегда праздновали день рождения Того, кто любил бедняков и благословлял детей.

Деми никогда не уставал читать и объяснять прочитанное, и двое друзей провели немало приятных часов на старой иве, наслаждаясь «Робинзоном Крузо»[16], «Сказками тысяча и одной ночи» и другими бессмертными произведениями, которые будут восхищать детей еще немало веков. Это открыло Нату новый мир, и горячее желание знать, куда книга поведет героев в очередной главе, помогало ему преодолевать трудности, так что вскоре он смог читать так же хорошо, как остальные, и испытывал такую радость и гордость от этого, что ему грозило стать почти таким же книжным червем, как и сам Деми.

Другая удача пришла к Нату самым неожиданным и приятным образом. Некоторые из мальчиков, по их выражению, были «деловыми людьми» и «занимались бизнесом». Зная, что большинство из них бедны и что им придется самим со временем пробивать себе дорогу в жизни, Баэры поощряли в своих питомцах стремление стать независимыми. Томми продавал яйца своих кур, Джек торговал червяками, Франц помогал в учительской работе и получал за это деньги, Нед имел склонность к плотницким работам, и для него был поставлен токарный станок, на котором он вытачивал всевозможные полезные или красивые вещи и продавал их, в то время как Деми конструировал водяные мельнички, волчки, а также разные неведомые хитроумные и бесполезные приспособления, которые дарил или продавал другим мальчикам.

– Пусть будет механиком, если хочет, – говорил мистер Баэр. – Научите мальчика ремеслу, и он независим. Благотворна любая работа, и какой бы талант ни открылся у этих мальчиков, будь то талант поэта или талант земледельца, его нужно культивировать и обращать им на пользу, если это возможно.

Так что, когда Нат прибежал к нему однажды и спросил с взволнованным видом:

– Можно мне пойти и поиграть на скрипке для людей, которые собираются устроить пикник в нашем лесу? Они обещают заплатить мне, а я хотел бы получить немного денег, как другие мальчики, и игра на скрипке – единственный способ заработать, какой я знаю, – то мистер Баэр с готовностью ответил:

– Иди, мой мальчик. Это легкий и приятный способ заработать, и я рад, что его предложили тебе.

Нат пошел и вернулся домой с двумя долларами в кармане, которые продемонстрировал с огромным удовлетворением, рассказывая, какое удовольствие доставил ему этот день, как добры были молодые люди и как они хвалили его игру, танцевали под его музыку и обещали еще не раз позвать его.

– Это гораздо приятнее, чем играть на улице. Тогда все деньги доставались не мне, а теперь все они мои, и к тому же я очень приятно провел время. У меня теперь тоже «бизнес», как у Томми и Джека, и мне это очень нравится, – сказал Нат, гордо поглаживая старый бумажник и уже чувствуя себя миллионером.

И он действительно стал «деловым человеком», так как с приходом лета пикники стали следовать один за другим и мастерство Ната пользовалось громадным спросом. Ему всегда позволялось пойти, если это не мешало учебе и если участники пикника были порядочными молодыми людьми, так как мистер Баэр объяснил ему, что хорошее образование необходимо каждому и что никакие деньги не должны манить его туда, где он может столкнуться с искушением поступить дурно. Нат вполне согласился с этим, и было приятно видеть, как простодушный, улыбающийся мальчик садится в какой-нибудь нарядный экипаж, который остановился у ворот только для того, чтобы забрать его, и приятно было встречать его после пикника, усталого, но счастливого, с честно заработанными деньгами в одном кармане и «гостинчиком» для Дейзи или маленького Тедди, которого он никогда не забывал.

– Я буду копить, пока не смогу купить для себя скрипку, а уж тогда я смогу сам зарабатывать себе на жизнь, правда? – говорил он не раз, принося свои доллары на хранение мистеру Баэру.

– Надеюсь, что так, Нат, но мы должны сначала сделать тебя сильным и крепким и вложить немного знаний по истории, географии и арифметике в твою музыкальную голову. А потом мистер Лори найдет тебе где-нибудь хорошее место, и через несколько лет мы все будем ходить и слушать, как ты играешь на публике.

Благотворный труд, поощрение окружающих и надежда делали жизнь Ната легче и счастливее с каждым днем, и он добился таких успехов в музыке, что его учитель прощал ему посредственные оценки по другим предметам, зная очень хорошо, что успех там, где сердце и ум работают лучше всего. Самым тяжелым наказанием для мальчика за пренебрежение более важными уроками было требование не прикасаться к скрипке и смычку целый день. Страх совсем потерять своего сердечного друга заставлял его браться за книги со рвением, а доказав, что ему под силу справиться с любыми уроками, как мог он сказать: «Не могу»?

Дейзи очень любила музыку и испытывала огромное почтение ко всякому, кто умел играть, и часто ее находили сидящей на ступеньках под дверью Ната, пока он практиковался. Это было очень приятно для него, и он старался играть как можно лучше ради своей скромной маленькой слушательницы, которая никогда не соглашалась войти в комнату, где он играл, но предпочитала сидеть и сшивать яркие лоскутки или ухаживать за одной из своих многочисленных кукол с выражением мечтательного удовольствия на лице – выражением, заставлявшим тетю Джо говорить со слезами на глазах: «Она совсем как моя Бесс», – и проходить тихонько мимо, чтобы даже ее привычное присутствие не помешало девочке наслаждаться музыкой.

Нат очень полюбил миссис Баэр, но находил нечто даже еще более привлекательное в добром профессоре, по-отечески заботившемся о нем, робком, слабом мальчике, который едва остался в живых после того, как его маленькую лодочку носило по бурным волнам житейского моря целых двенадцать лет. Какой-то добрый ангел, должно быть, следил за ним, так как, хотя его тело страдало, его душа, казалось, совсем не огрубела и вышла на берег такой же невинной и кроткой, как дитя, спасенное после кораблекрушения. Возможно, именно любовь к музыке помогла ему сохранить мягкость характера и чувствительность, несмотря на отсутствие гармонии в той обстановке, что окружала его долгие годы, – так говорил мистер Лори, а уж он-то разбирался в такого рода делах. Как бы то ни было, папа Баэр находил удовольствие в том, чтобы способствовать развитию добродетелей Ната и исцелять его недостатки, находя своего нового ученика послушным и любящим, как девочка. Он часто называл Ната своей «доченькой», когда говорил о нем с миссис Джо, и она обычно смеялась над этой его причудой, так как ей самой больше нравились мужественные мальчики, а Ната она считала милым, но слабым, хотя вы никогда не догадались бы об этом, так как она, как и Дейзи, баловала и ласкала его, и он считал ее совершенно восхитительной женщиной.

Впрочем, один недостаток Ната доставлял Баэрам немалую тревогу, хотя они понимали, что недостаток этот был усилен страхом и невежеством. С сожалением приходится отметить, что Нат порой лгал. Не то чтобы это была совсем уж откровенная ложь, редко она оказывалась явной, а чаще была почти невинной, но это не имело значения: ложь есть ложь, и, хотя мы все говорим немало вежливой неправды в этом нашем странном мире, это неправильно, и каждый знает это.

– Осторожность никогда не помешает; следи за своим языком, за глазами и за руками, так как очень легко сказать или выразить взглядом и действием неправду, – заметил мистер Баэр в одной из бесед с Натом о его главном пороке.

– Я понимаю это, и я не хочу лгать, но гораздо легче жить, если ты не очень тревожишься о том, чтобы всегда быть абсолютно правдивым. Раньше мне случалось солгать, так как я боялся отца и Николо, а теперь делаю это иногда, потому что мальчики смеются надо мной. Я знаю, это плохо, но я забываю. – Нат выглядел очень огорченным.

– В детстве я тоже часто лгал! Ох! Какая ужасная ложь это была! И как ты думаешь, каким способом излечила меня от этого моя старая бабушка? Мои родители убеждали, кричали, наказывали, но я все равно забывал, совсем как ты. Тогда моя дорогая бабушка сказала мне: «Я помогу тебе запомнить, что лгать нехорошо, и обуздаю твой непослушный язык». И с этими словами она вытянула язык у меня изо рта и быстро отхватила ножницами самый-самый кончик, так что пошла кровь. Это было ужасно, поверь мне, но принесло мне немалую пользу, так как язык болел несколько дней и каждое слово, которое я произносил, давалось мне с таким трудом, что у меня было время подумать, что́ я говорю. После этого я стал осторожнее, и дело пошло лучше, так как я боялся больших ножниц. Однако дорогая бабушка глубоко любила меня и была очень добра ко мне всегда и во всем, и, даже умирая вдали отсюда, в Нюрнберге, она молилась о том, чтобы ее Фриц всегда любил Бога и говорил правду.

– У меня никогда не было бабушки, но, если вы думаете, что меня можно исправить таким способом, я готов позволить вам отщипнуть кончик моего языка, – сказал Нат с героической самоотверженностью, так как он страшился боли, однако очень хотел избавиться от привычки лгать.

Мистер Баэр улыбнулся, отрицательно покачав головой.

– Я знаю средство получше; я прибег к нему однажды прежде и добился успеха. Вот послушай. Если тебе случится солгать, я не буду наказывать тебя, но ты накажешь меня.

– Как? – спросил Нат, пораженный этой идеей.

– Старым добрым способом – ударишь меня по рукам указкой; я редко наказываю так моих учеников, но, может быть, наказание запомнится тебе лучше, если ты причинишь боль мне, чем если испытаешь ее сам.

– Ударить вас? Что вы! Я никогда не смог бы! – вскричал Нат.

– Тогда следи за твоим забывчивым языком. Я не хочу, чтобы мне было больно, но охотно перенесу даже самую мучительную боль, лишь бы исправить твой недостаток.

Это странное предложение произвело такое впечатление на Ната, что долгое время он следил за своими речами и был отчаянно правдив, так как мистер Баэр был совершенно прав, полагая, что любовь к нему будет для Ната более сильным побудительным мотивом, чем страх за самого себя. Но, увы! В один злополучный день Нат забыл об осторожности, и когда вспыльчивый Эмиль пригрозил отлупить его, если это он пробежал накануне по его огородику и затоптал посевы пшеницы, Нат заявил, что ничего не знает ни о какой пшенице, а потом ему было стыдно признаться, что он сделал это, когда Джек гнался за ним накануне вечером.

Он думал, что никто ни о чем не узнает, но Томми случайно видел, как все произошло, и когда Эмиль заговорил о случившемся день или два спустя, Томми дал свидетельские показания, и мистер Баэр слышал их разговор. Уроки уже кончились, все мальчики стояли в передней, а мистер Баэр как раз опустился в плетеное кресло, чтобы поиграть с Тедди, но, услышав слова Томми и увидев пылающее, испуганное лицо Ната, снова поставил малыша на пол со словами: «Беги к маме, bübchen[17], я скоро приду», – и, взяв Ната за руку, повел его в классную комнату и закрыл дверь.

С минуту мальчики смотрели друг на друга в молчании, затем Томми выскользнул за дверь и, заглянув в щель между шторами, увидел зрелище, которое привело его в совершенное замешательство. Мистер Баэр как раз взял длинную линейку, висевшую над его столом и так редко использовавшуюся, что она была покрыта пылью.

«Ого! Он собирается разделаться с Натом на этот раз. Уж лучше бы я ничего не говорил», – подумал добродушный Томми, так как оказаться побитым было глубочайшим позором в этой школе.

– Ты помнишь, что я сказал тебе в прошлый раз? – спросил мистер Баэр печально, но не сердито.

– Да, но, пожалуйста, не заставляйте меня, я не вынесу этого, – воскликнул Нат, прижимаясь к двери и спрятав за спину обе руки, с лицом, полным страдания.

«Почему он не примет наказание как мужчина? Я на его месте повел бы себя именно так», – подумал Томми, хотя то, что он видел, заставляло его сердце биться с отчаянной быстротой.

– Я сдержу слово, а ты запомнишь, что должен всегда говорить только правду. Слушайся меня, Нат, возьми линейку и ударь меня по рукам шесть раз.

Томми был так ошеломлен этими последними словами, что почти свалился с окна, но в последний момент удержался и повис на узком каменном выступе, тараща глаза, такие же круглые, как у чучела совы на каминной полке.

Нат взял линейку, так как, когда мистер Баэр говорил таким тоном, было невозможно не подчиниться, и с видом, таким испуганным и виноватым, как если бы собирался заколоть своего учителя, два раза слабо ударил по широкой руке, подставленной ему. Затем он остановился и поднял глаза, почти ничего не видя от слез, но мистер Баэр сказал спокойно:

– Продолжай и бей сильнее.

Чувствуя, что выхода нет, и горячо желая покончить поскорее со своей мучительно неприятной задачей, Нат вытер глаза рукавом и нанес еще два более сильных удара, от которых рука покраснела, что причинило ударившему еще большую боль.

– Уже хватит? – спросил он задыхаясь.

– Еще два, – послышалось в ответ, и он нанес эти два удара, почти не видя, куда опускает линейку, затем отшвырнул ее и, обхватив добрую, большую руку обеими руками, уткнулся в нее лицом, рыдая от горя, любви, стыда и раскаяния.

– Я запомню! О! Я буду всегда помнить!

Тогда мистер Баэр обнял его и сказал тоном, настолько же сострадательным, насколько суровым он был лишь несколько мгновений назад.

– Надеюсь, что так и будет. Проси Бога помочь тебе и постарайся избавить нас обоих от подобных сцен.

Больше Томми ничего не видел, так как пробрался обратно в холл с таким взволнованным и серьезным видом, что мальчики столпились вокруг него, чтобы расспросить, что произошло в классной с Натом.

Наивыразительнейшим шепотом Томми поведал им обо всем, что увидел, и вид у них был такой, словно небо вот-вот свалится на землю. Казалось, все встало с ног на голову, и от этого у всех перехватило дыхание.

– Он сделал то же самое однажды со мной, – сказал Эмиль, словно признаваясь в самом черном преступлении.

– И ты ударил его? Дорогого старого папу Баэра? Гром и молния! Попробовал бы ты сделать это сейчас! – вскричал Нед, хватая Эмиля за воротник в порыве праведного гнева.

– Это было очень давно. Сейчас я скорее согласился бы, чтобы мне оторвали голову, чем пошел бы на такое. – И Эмиль мягко отстранил Неда, хотя в менее серьезных обстоятельствах счел бы своим долгом дать тому пощечину.

– Да как ты смог? – спросил Деми, в ужасе от одной этой мысли.

– Я тогда был ужасно зол и думал, что мне все равно, даже, может быть, понравится побить кого-нибудь. Но когда я, размахнувшись, ударил дядю один раз, мне вдруг вспомнилось все, что он сделал для меня, и я не мог продолжать. Нет, сэр! Если бы он даже повалил меня и топтал ногами, я не возмутился бы – таким подлецом и негодяем чувствовал я себя в тот момент. – И Эмиль с силой ударил себя в грудь, чтобы выразить свое раскаяние.

– Нат был весь в слезах. Я думаю, он страшно расстроен и огорчен, так что давайте не говорить ни слова об этом, хорошо? – сказал мягкосердечный Томми.

– Конечно, мы ничего не скажем, но это так ужасно – лгать! – Деми произнес это с таким видом, словно преступление стало еще ужаснее от того, что наказание постигло не грешника, но любимейшего дядю Фрица.

– Может быть, нам всем лучше уйти, чтобы Нат смог убежать наверх, если захочет, – предложил Франц и повел всех в амбар, их главное убежище в тревожную пору.

Нат не вышел к обеду, но миссис Джо отнесла ему наверх поесть и сказала ласковое слово, от которого ему стало чуть легче, хотя он по-прежнему не имел силы взглянуть на нее. Спустя несколько часов мальчики, игравшие во дворе, услышали звуки скрипки и сказали друг другу: «Кажется, он успокоился».

Нат в самом деле несколько успокоился, хотя все еще не решался спуститься вниз и присоединиться к остальным. Но, открыв дверь, чтобы ускользнуть в одиночестве в лес, он неожиданно обнаружил сидящую на ступеньках Дейзи; вместо обычной куклы или рукоделия в руках у нее был только мокрый носовой платок – она горевала о своем уединившемся друге.

– Я иду на прогулку, хочешь пойти со мной? – спросил Нат, стараясь выглядеть так, словно ничего не произошло, но испытывая глубокую благодарность за ее безмолвное сочувствие, так как воображал, что каждый должен смотреть на него как на негодяя.

– О да! – и Дейзи побежала за шляпой, гордясь тем, что ее выбрал в спутники один из больших мальчиков.

Остальные наблюдали, как они удаляются, но никто не последовал за ними, так как у мальчиков гораздо больше деликатности, чем принято считать, и каждый инстинктивно чувствовал, что кроткая маленькая Дейзи самый подходящий друг в тот момент, когда вы опозорены и несчастны.

Прогулка принесла Нату облегчение, и, хотя он был молчалив, когда вернулся домой, вид у него опять был бодрый и радостный в гирляндах маргариток, которые сплела и которыми увешала его маленькая подруга, пока он лежал на траве и рассказывал ей разные истории.

Никто не сказал ни слова об утренней сцене, но, возможно, именно по этой причине воздействие ее на Ната оказалось продолжительным. Он изо всех сил старался неизменно быть правдивым во всем, и помогали ему в этом как искренние молитвы, которые он возносил своему Другу на небесах, так и терпеливая забота земного друга, чьей доброй руки он никогда не касался, не вспомнив, что она охотно вынесла боль ради него.

Глава 5
Пирожки-куличики

– В чем дело, Дейзи?

– Мальчики не берут меня играть с ними.

– Почему?

– Они говорят, что девочки в футбол не играют.

– Играют! Я сама играла! – и миссис Баэр засмеялась, вспомнив проказы юности.

– Я умею играть. Мы с Деми раньше часто играли, и было очень весело, а теперь он не хочет взять меня в команду, потому что другие мальчики смеются над ним. – Дейзи явно была глубоко огорчена черствостью брата.

– Вообще говоря, дорогая, я думаю, он прав. Играть в футбол, быть может, совсем неплохо, когда вы вдвоем, но если играет десяток буйных мальчишек, игра окажется слишком грубой и неприятной для тебя, так что на твоем месте я нашла бы для себя какую-нибудь другую хорошую игру.

– Мне надоело играть одной! – сказала Дейзи жалостно.

– Я обещаю, что буду играть с тобой иногда, но сейчас я должна бежать и приготовить все для поездки в город. Ты поедешь со мной и увидишь маму, а если захочешь, сможешь остаться с ней.

– Конечно, я очень хочу поехать и повидать ее и крошку Джози, но я все-таки хотела бы потом вернуться в школу. Деми будет скучать обо мне, и мне самой тут очень нравится, тетечка.

– Ты не можешь обойтись без своего Деми, да? – и тетя Джо взглянула на нее ласково, вполне понимая любовь маленькой девочки к единственному брату.

– Конечно не могу, ведь мы близнецы, поэтому мы любим друг друга больше, чем других людей, – отвечала Дейзи, оживившись, так как считала положение близнеца одной из высших почестей, какой можно удостоиться на земле.

– Чем же ты займешься, пока я бегаю по делам? – спросила миссис Баэр, с большой поспешностью извлекая из шкафа кипу белья.

– Не знаю, мне надоели куклы и все такое. Я хотела бы, чтобы ты, тетечка Джо, придумала для меня новую игру, – сказала Дейзи, безжизненно повиснув на дверной ручке и слегка покачиваясь.

– Мне придется придумать какую-нибудь совсем новую, и на это потребуется время, так что, полагаю, тебе лучше пока прогуляться в кухню и посмотреть, что Эйзи приготовила тебе на второй завтрак, – предложила миссис Баэр, думая, что это будет хороший способ на время избавиться от помешавшей ей Дейзи.

– Что ж, я не против, если она не сердитая, – и Дейзи медленно побрела в кухню, где единолично правила Эйзи, кухарка-негритянка.

Через пять минут Дейзи вернулась с оживленным лицом, куском теста в руке и испачканным мукой носом.

– О тетечка! Можно мне пойти и испечь имбирный пряник и еще что-нибудь? Эйзи сегодня не сердитая и сказала, что мне можно помогать ей, и это будет так весело, пожалуйста! – вскричала Дейзи, все на одном дыхании.

– Конечно, это именно то, что нужно, иди и делай, что тебе нравится, и можешь оставаться в кухне сколько хочешь, – отвечала миссис Баэр с большим облегчением, так как иногда труднее развлечь одну маленькую девочку, чем целую дюжину мальчиков.

Дейзи убежала, а тетя Джо, занимаясь своей работой, ломала голову над тем, какую новую игру предложить Дейзи. Вдруг ей, как кажется, пришла в голову интересная идея, так как она улыбнулась себе самой, захлопнула дверцы шкафа и быстро удалилась, со словами: «Вот это я и сделаю, если только удастся!»

Что это была за идея, никто так и не узнал в тот день, но глаза у тети Джо лукаво поблескивали, когда она сообщила Дейзи, что придумала новую игру и собирается купить ее. Дейзи была очень взволнована и задавала вопросы всю дорогу, пока они ехали в город, но не получала ответов, которые хоть что-нибудь прояснили бы для нее. Затем она осталась дома играть с малюткой и радовать взоры матери, пока тетя Джо отправилась за покупками. Когда она вернулась со всевозможными необычной формы свертками, торчавшими из большой сумки, Дейзи охватило такое любопытство, что она захотела сразу же вернуться в Пламфильд. Но тетя попросила не торопить ее и погрузилась в долгую беседу с мамой в ее комнате, расположившись на ковре с малюткой на коленях и заставляя миссис Брук смеяться над проделками мальчиков и прочими веселыми пустяками.

Как успела тетя рассказать о секрете, Дейзи не могла догадаться, но мама, очевидно, уже знала о нем, так как, завязывая ей ленты капора и целуя румяное личико под оборкой, сказала:

– Будь послушной и хорошей, моя Дейзи, и учись славной новой игре, которую тетя придумала для тебя. Это очень полезная и интересная игра, и очень любезно со стороны тети согласиться играть в нее с тобой, потому что сама она такие игры не очень любит.

Это последнее заявление заставило обеих женщин сердечно рассмеяться и усилило недоумение Дейзи. Когда они отъезжали, в задней части экипажа что-то загремело.

– Что это? – спросила Дейзи, навострив уши.

– Новая игра, – отвечала миссис Джо внушительно.

– Из чего она сделана? – воскликнула Дейзи.

– Из железа, жести, дерева, меди, сахара, соли, угля и сотни других материалов.

– Как странно! А какого она цвета?

– Всех цветов.

– Она большая?

– Часть ее большая, а часть нет.

– Я когда-нибудь такую видела?

– Много раз, но такой отличной, как эта, – никогда.

– О-о! Что же это может быть? Я не могу ждать. Когда я ее увижу? – Дейзи подпрыгивала на месте от нетерпения.

– Завтра утром, после уроков.

– Она и для мальчиков тоже?

– Нет, только для тебя и для Бесс, когда она приедет в гости. Мальчики, конечно, захотят посмотреть на игру и даже поиграть в нее – отчасти. Но все зависит от тебя, захочешь ли ты позволить им присоединиться.

– Я позволю Деми, если он захочет.

– Захотят наверняка все, особенно Стаффи, – и в глазах миссис Баэр заиграли необыкновенно веселые искорки, когда она похлопала по странному угловатому свертку, лежавшему у нее на коленях.

– Дай мне пощупать разочек, – взмолилась Дейзи.

– Ни разу не дам, а то ты тут же угадаешь, что это такое, и испортишь всю забаву.

Дейзи застонала, а затем улыбка разлилась по всему ее лицу, так как через маленькую дырочку в бумаге она мельком увидела что-то яркое.

– Как я смогу так долго ждать? Нельзя ли мне увидеть ее сегодня?

– О нет, дорогая! Ее надо приготовить и так много частей приставить к своим местам. Я обещала дяде Тедди, что ты не увидишь ее, пока она не будет в образцовом порядке.

– Если дядя знает об игре, тогда это, должно быть, что-то великолепное! – воскликнула Дейзи, хлопая в ладоши, так как этот добрый, богатый, веселый дядя был для детей не хуже настоящей сказочной феи-крестной и всегда придумывал веселые сюрпризы, красивые подарки и забавные развлечения.

– Да, Тедди пошел и купил ее со мной, и нам было так весело в магазине выбирать разные ее части. Он стремился купить все самое красивое и большое, и моя маленькая затея стала по-настоящему великолепной, когда он взялся за дело. Ты должна подарить ему свой самый нежный поцелуй, когда он приедет, так как он добрейший дядя! Взял да и купил чудеснейшую маленькую ку… Ах! Чуть не выдала секрет! – И миссис Баэр, не договорив самое интересное слово, начала просматривать свои счета, словно боясь, что выпустит кота из мешка, если продолжит разговор. Дейзи сложила руки с видом покорности судьбе и сидела совсем тихо, стараясь догадаться, какая есть на свете игра, название которой начинается со слога «ку».

Когда они вернулись домой, она внимательно смотрела на каждый вынимаемый сверток, и один из них, большой и тяжелый, который Франц сразу отнес наверх и спрятал в детской, вызвал у нее особенное удивление и любопытство. Что-то очень таинственное происходило наверху в тот день: Франц стучал молотком, Эйзи бегала вверх и вниз по лестнице, тетя Джо порхала по дому, как блуждающий огонек, с разными непонятными предметами под передником, а маленький Тед, который был единственным из детей, посвященным в тайну, так как не умел говорить отчетливо, семенил за матерью, смеялся и лепетал, пытаясь объяснить, что же такое «осень холосенькое» есть наверху.

Все это почти сводило Дейзи с ума, и ее возбуждение передалось и мальчикам, которые со всех сторон осаждали маму Баэр предложениями помощи, которые она решительно отклонила, повторив то, что ранее сказала Дейзи:

– Девочки не могут играть с мальчиками. Это игра для Дейзи и Бесс и для меня, так что вас нам не нужно.

После чего юные джентльмены покорно удалились и пригласили Дейзи поиграть с ними в камешки, лошадки, футбол и во все, во что она только пожелает, с неожиданной теплотой и вежливостью, изумившей ее невинную маленькую душу.

Благодаря этим знакам внимания день для нее прошел быстро, она рано отправилась в постель, а на следующее утро делала уроки с усердием, заставившим дядю Фрица пожелать, чтобы новая игра изобреталась каждый день. Глубокое волнение охватило всех в классной комнате, когда в одиннадцать часов Дейзи сделала уроки и была отпущена, так как каждый знал, что она собирается начать играть в новую и таинственную игру.

Множество глаз провожало ее, когда она убегала, и это событие так отвлекло Деми от занятий, что на вопрос Франца о том, где находится пустыня Сахара, мрачно отвечал:

– В детской, – и вся школа смеялась над ним.

– Тетя Джо, я сделала все уроки, и я не могу больше ждать ни минуты! – закричала Дейзи, влетая в комнату миссис Баэр.

– Игра готова, пойдем, – и, подхватив Тедди под мышку, а свою рабочую корзинку под другую, тетя Джо немедленно повела девочку наверх.

– Я ничего не вижу, – сказала Дейзи, растерянно обводя взглядом детскую.

– А слышишь что-нибудь? – спросила тетя Джо, хватая Тедди за подол его маленького платьица, когда он прямиком направился к окну.

Дейзи услышала странное потрескивание, а затем мягкий, журчащий звук, как от поющего чайника. Эти шумы шли из-за занавески, которой был задернут глубокий эркер[18]. Дейзи отдернула ее и замерла, произнеся лишь одно радостное «О!» и с восторгом уставившись на… что бы вы думали?

Широкое сиденье тянулось вдоль всех трех сторон эркера. На нем с одной стороны висели и стояли всевозможные маленькие кастрюльки, горшочки, рашперы и сковородки, с другой – маленькие обеденный и чайный сервизы, а посередине располагалась кухонная плита – не жестяная, от которой было бы мало пользы, но настоящая железная печечка, достаточно большая, чтобы готовить на ней обеды для большой семьи очень голодных кукол. Но лучше всего был настоящий огонь, горевший в ней; настоящий пар шел из носика маленького заварного чайника, а крышка маленького кипятильного котелка даже приплясывала, так сильно кипела в нем вода. Одно стекло в оконной раме было заменено жестяной пластиной с отверстием для маленькой трубы, и настоящий дым уплывал через нее на улицу так естественно, что сердце радовалось. Ящик с дровами и ведерко с углем стояли рядом, прямо над ними висел совок для мусора, метелка и щетка. Маленькая корзинка для покупок стояла на низеньком столике, за которым Дейзи обычно играла, а на спинке ее маленького стульчика висел белый передник с грудкой и забавный поварской колпачок. Солнце смотрело в окно на все это великолепие, словно наслаждаясь происходящим, маленькая печечка бодро гудела, чайник выпускал пар, новенькие противни сверкали на стенах, красивый фарфор стоял манящими рядами, и в целом это была такая веселая и совершенная кухонька, какую только могла пожелать любая девочка.

После первого радостного «О!» Дейзи стояла совершенно безмолвно, но ее глаза быстро перебегали с одного чудесного предмета на другой и становились все ярче, пока не остановились на веселом лице тети Джо, когда, совершенно счастливая, она обняла ее и воскликнула с благодарностью:

– Ах, тетя, это великолепная новая игра! И я, в самом деле, могу варить на этой миленькой плите и звать гостей, и угощать их, и подметать, и разводить огонь, который горит по-настоящему? Как мне это нравится! И как ты такое придумала?

– На эту мысль навело меня то, что тебе так понравилось печь имбирные пряники вместе с Эйзи, – сказала миссис Баэр, обнимая Дейзи, которая прыгала так, словно была готова взлететь. – Я знала, что Эйзи не позволит тебе часто надоедать ей в ее кухне, да там и небезопасно, когда горит большой огонь, так что я подумала, не удастся ли мне найти маленькую печечку и научить тебя готовить, это будет и весело, и полезно. Так что я пробежала по магазинам игрушек, но все большое стоило так дорого, что я уже собиралась отказаться от своей затеи, когда неожиданно встретила твоего дядю Тедди. Как только он узнал, что́ я собираюсь сделать, так сразу выразил желание помочь и настоял на покупке самой большой игрушечной плиты, какую мы смогли найти. Я спорила и сердилась, но он только смеялся и дразнил меня, вспоминая мою стряпню в те годы, когда мы были молоды, и говорил, что я должна научить не только тебя, но и Бесс вкусно готовить, и продолжал покупать всевозможные хорошенькие маленькие вещички для моего «кухонного класса», как он это назвал.

– Как я рада, что ты встретила его! – сказала Дейзи, когда миссис Джо перестала смеяться над воспоминаниями о веселом времени, проведенном с дядей Тедди.

– Ты должна стараться и научиться готовить самые разные блюда, так как он говорит, что будет часто приходить к чаю и ожидает чего-нибудь необыкновенно вкусного.

– Это самая милая, хорошая кухонька на свете, и я охотнее буду учиться в ней, чем играть в любые другие игры. Нельзя ли мне научиться печь пироги и торты, и миндальное пирожное и все такое? – выкрикивала Дейзи, танцуя по комнате с новой сковородой в одной руке и крошечной кочергой в другой.

– Всему свое время. Это будет полезная игра, и я собираюсь помочь тебе. Ты будешь моей кухаркой, так что я буду говорить тебе, что нужно делать, и показывать, как это делать. Так у нас с тобой получится что-то съедобное, и ты будешь учиться готовить по-настоящему, пусть пока только в маленьком масштабе. Я буду называть тебя Салли и играть в то, что ты новая кухарка, которая только что приехала в дом, – добавила миссис Джо, устраиваясь в кресле со своим шитьем, в то время как Тедди сидел на полу, посасывая большой палец и таращась на печечку, словно она была живой, – внешний вид этого предмета вызывал у него глубокий интерес.

– Как это будет прелестно! С чего же я начну? – спросила Салли с такой готовностью и таким счастливым лицом, что тете Джо захотелось, чтобы все новые кухарки были хотя бы отчасти так же красивы и веселы.

– Прежде всего надень этот чистый колпачок и передник. Я довольно старомодная и строгая хозяйка и хочу, чтобы моя кухарка была очень аккуратна.

Салли подоткнула кудрявые волосы под круглую шапочку и безропотно надела передник, хотя обычно протестовала против всякого рода передников и нагрудников.

– Теперь ты можешь прибрать в кухне и вымыть новый фарфор. Старый сервиз тоже надо вымыть, так как моя последняя служанка оказалась такой нерадивой, что оставила его в весьма печальном состоянии после приема гостей.

Тетя Джо говорила совершенно серьезно, но Салли рассмеялась, так как знала, кто была неаккуратная «служанка», оставившая чашки немытыми и липкими. Затем она засучила рукава и со вздохом удовлетворения начала порхать по своей кухоньке, то и дело останавливаясь, чтобы шумно выразить свой восторг по поводу «миленькой скалочки», «прелестного тазика» для мытья посуды или «очаровательной перечницы».

– Теперь, Салли, возьми корзинку и сходи на рынок; вот список всего, что мне нужно для обеда, – сказала миссис Джо, вручая ей листок бумаги, когда посуда была приведена в порядок.

– А где рынок? – спросила Дейзи, находя, что новая игра становится все интереснее с каждой минутой.

– В кухне у Эйзи.

И Салли ушла, вызвав новое волнение в классной, когда проследовала мимо двери в своем новом костюме и с восторженным выражением лица шепнула Деми: «Это совершенно великолепная игра!»

Старая Эйзи радовалась игре не меньше Дейзи и весело рассмеялась, когда взволнованная маленькая кухарка влетела к ней в сбившемся набок колпачке, стуча крышкой корзинки, словно кастаньетами.

– Миссис тетя Джо требует вот это, и я должна получить все прямо сейчас, – заявила Дейзи с важностью.

– Посмотрим, душенька. Так, что тут? Ага, два фунта мяса, картофель, тыква, яблоки, хлеб и масло. Мясо еще не принесли, когда принесут, я пришлю его наверх. Остальное можешь получить сразу.

Эйзи запаковала в корзинку одну картофелину, одно яблоко, кусочек тыквы, комочек масла и булочку, а затем посоветовала Салли быть настороже, когда явится мальчишка-посыльный от мясника, так как проказник способен на разные проделки.

– Кто он? – Дейзи надеялась, что посыльным окажется Деми.

– Увидишь, – только и сказала Эйзи в ответ, и Салли ушла в приподнятом настроении, напевая песенку из прелестной истории Мэри Хауитт[19]:

– И в маленькой корзинке,
Довольная собой,
Муку, изюм и масло
Несла она домой.

– Пока разложи все, кроме яблока, в шкафчике для провизии, – сказала миссис Джо, когда кухарка вернулась домой.

Под средней полкой находилась кладовая, и, когда Салли открыла дверцу, перед ней предстали новые чудеса. Половина явно представляла собой подвал для дров, угля и растопки, которые были аккуратно сложены там. Другая половина оказалась заполнена маленькими баночками, ящичками и всевозможными забавными приспособлениями для хранения маленьких количеств муки, отрубей, сахара, соли и других домашних припасов. Там же была маленькая баночка варенья, маленькая жестяная коробочка с имбирными пряниками, бутылочка из-под одеколона с черносмородинной настойкой и крошечная банка для чая. Но верхом очарования были два кукольных ведерка свежего молока с поднимающимися в них сливками и крошечная шумовка, чтобы эти сливки снимать. Дейзи захлопала в ладоши, увидев это восхитительное зрелище, и захотела сразу же снять сливки. Но тетя Джо сказала:

– Пока еще рано, сливки понадобятся тебе для твоего яблочного пирога за обедом, и не следует снимать их раньше времени.

– Я буду печь пирог? – вскрикнула Дейзи, едва решаясь поверить, что ей предстоит такое блаженство.

– Да, если твоя печка будет печь хорошо, у нас даже будет два пирога: один – яблочный, а другой – земляничный, – сказала миссис Джо, которая к этому времени почти так же сильно заинтересовалась новой игрой, как сама Дейзи.

– Что же дальше? – спросила Салли, горя нетерпением поскорее начать.

– Закрой нижнюю заглушку печи, чтобы духовка могла согреться. Потом вымой руки и достань муку, сахар, соль, масло и корицу. Посмотри, чиста ли доска для разделки теста, и очисти яблоко от шкурки, чтобы оно было готово и можно было положить его в пирог.

Дейзи собрала все необходимое, произведя так мало шума и рассыпав так мало продуктов, как можно ожидать от столь юной кухарки.

– Я, право, не знаю, как отмерять все для такого крошечного пирога, придется действовать наугад, – сказала миссис Джо с довольно растерянной улыбкой, – а если получится плохо, нам придется начать все заново. – Отмерь муку этой маленькой кастрюлькой, положи щепотку соли, а затем вотри в муку столько масла, сколько помещается на этой тарелке. Всегда помни, что сначала вместе кладут все сухое, а потом мокрое. Тогда лучше размешивается.

– Я знаю! Я видела, как это делает Эйзи! Разве не надо намазать маслом и противни тоже? Она так всегда делает с самого начала, – сказала Дейзи, рассыпая муку вокруг себя в большом количестве.

– Совершенно верно! Я думаю, что у тебя талант кухарки, ты берешься за дело с умом, – заметила тетя Джо одобрительно. – Теперь добавь чуточку холодной воды – ровно столько, сколько нужно, чтобы смочить муку, затем посыпь мукой доску, замеси тесто и раскатай его скалкой, вот так. Теперь смажь все маслом и снова раскатай. Мы не хотим, чтобы тесто оказалось слишком сдобным, а то у наших кукол будет несварение.

Эта мысль рассмешила Дейзи. Щедрой рукой она смазала противни маслом, а потом раскатывала и раскатывала тесто своей очаровательной маленькой скалочкой. Затем яблоко было нарезано ломтиками, уложено на тесто, щедро посыпано сахаром и корицей, после чего затаившая дыхание кухарка с невероятной аккуратностью покрыла подготовленный пирог новым слоем теста, которому предстояло стать румяной верхней корочкой.

– Я всегда хотела испечь круглый пирожок, но Эйзи мне не позволяла. Как это хорошо делать все совсем-совсем по-своему! – воскликнула Дейзи, проводя маленьким ножичком вокруг кукольной тарелочки, лежащей на ладони.

Любую, даже самую опытную кухарку подстерегают порой неудачи, и Салли столкнулась со своей первой неудачей именно в этот момент, так как нож дернулся, тарелка выскользнула из рук, совершила курбет в воздухе и милый маленький пирожок в мгновение ока оказался на полу. Салли взвизгнула, миссис Джо рассмеялась, Тедди заковылял к пирожку, чтобы поднять его, и на мгновение в новенькой кухоньке воцарились смятение и беспорядок.

– Начинка не выскочила из него, и он даже не сломался, так как я очень хорошо защипала края. Так что, пожалуй, он совсем не пострадал и я могу наколоть тесто вилкой и поставить печься, правда? – сказала Салли, поднимая упавшее сокровище и приводя его в порядок, не обращая внимания, как это всегда бывает с детьми, на пыль, которая могла прилипнуть к тесту, пока оно лежало на полу.

– У моей новой кухарки, как я вижу, хороший характер, и это большое утешение, – заметила миссис Джо. – Теперь открой баночку с земляничным джемом, заполни второй пирог, который будет у нас открытым, и положи сверху несколько полосок теста, как это делает Эйзи.

– Я выложу посередине букву Д, а вокруг нее еще и завитушки, так будет интереснее, когда я буду есть его, – сказала Салли, украшая пирог громадными полосками теста, которые привели бы в ужас настоящую пекаршу. – Теперь я поставлю их в духовку! – воскликнула она, когда последний завиток был заботливо посажен на красное поле варенья, и с триумфальным видом закрыла пироги в маленькой духовке.

– Теперь прибери все. Хорошая кухарка никогда не позволяет накапливаться в ее кухне грязной посуде. Затем очисти тыкву и картофель.

– Здесь только одна картофелина, – хихикнула Салли.

– Разрежь ее на четыре части, чтобы она поместилась в маленький котелок, и положи четвертинки в холодную воду, пока не придет время варить их.

– Тыкву тоже замочить?

– Нет, разумеется нет! Просто очисти ее и нарежь и положи в паровую крышку на котелок. Тогда она получится суше, хотя готовиться будет немного дольше.

Послышалось царапанье в дверь, заставившее Салли подбежать и открыть ее. Из-за двери появился пес Кит с закрытой корзинкой в зубах.

– Вот он! Мальчишка мясника! – воскликнула Дейзи с восторгом. Когда она освободила пса от его ноши, он облизал морду и встал на задние лапы, очевидно, в полной уверенности, что в корзинке находится его собственный обед, так как он часто носил его в комнату к своему хозяину таким образом. Выведенный из заблуждения, пес удалился в большом негодовании и, спускаясь по лестнице, не переставал лаять, давая выход своим оскорбленным чувствам.

В корзинке лежали два кусочка мяса (кукольные фунты), печеная груша, маленький пирожок и бумажка, на которой Эйзи нацарапала: «На завтрак маленькой мисс, если ее стряпня не удастся».

– Не нужны мне ее дурацкие груши, моя стряпня удастся, и обед у меня будет отличный, она еще увидит! – вскричала Дейзи с негодованием.

– Они могут понадобиться нам, если вдруг придут гости. Всегда хорошо иметь что-нибудь в запасе в кладовой, – заметила тетя Джо, сама усвоившая эту истину только после целого ряда случаев, когда в доме царила паника в связи с неожиданным визитом кого-нибудь из знакомых.

– Я голодный, – объявил Тедди, сочтя, что после таких продолжительных приготовлений самое время для кого-нибудь хоть что-нибудь съесть. Мать дала ему пошарить в ее рабочей корзинке, надеясь успокоить и отвлечь его, пока обед не будет готов, и вернулась к управлению хозяйством.

– Выложи овощи, накрой стол и потом достань угольную растопку – будем готовить мясо.

До чего интересно было смотреть, как варится в маленьком котелке картофелина, заглядывать под крышку, где тыква так быстро становится мягкой в крошечной пароварке, быстро распахивать дверцу духовки каждые пять минут, чтобы посмотреть, как пекутся пироги, и, наконец, когда угли стали красными и пылающими, положить два настоящих бифштекса на решетку длиной в палец и гордо переворачивать их вилкой. Картофель сварился первым, и неудивительно, так как кипел он все это время на отчаянно большом огне. Его размяли маленьким пестиком, положили много масла и совсем не положили соли (в волнении кухарка совсем забыла об этом), затем его положили горкой на веселом красном блюде, разгладили ножом, капнули молочка и поставили в духовку подрумяниться.

Салли была так увлечена этими последними занятиями, что совсем забыла о своих пирогах, пока не открыла дверцу, чтобы поставить в духовку картофель, и тогда раздался рев, так как – увы! увы! – маленькие пироги сгорели дочерна!

– О, мои пирожки! Мои миленькие пирожки! Совсем испорчены! – плакала бедная Салли, заламывая грязные маленькие руки и взирая на загубленные плоды своих трудов. Открытый пирог имел особенно жалкий вид, так как завитушки и зигзаги торчали во всех направлениях из почерневшего варенья, как стены и трубы дома после пожара.

– Ай-ай, я забыла напомнить тебе, что пора их вынуть! Не везет нам! – сказала тетя Джо с раскаянием. – Не плачь, дорогая, это была моя вина, мы попробуем испечь еще что-нибудь после обеда, – добавила она, когда две громадные слезы упали из глаз Салли и зашипели на раскаленных руинах ее пирога.

Слез было бы пролито гораздо больше, если бы вспыхнувшее в этот момент мясо не отвлекло внимание кухарки настолько, что она тут же забыла об утраченных пирогах.

– Поставь блюдо для мяса и твои собственные тарелки подогреться, пока разомнешь тыкву с маслом, солью и чуточкой перца, – сказала миссис Джо, горячо надеясь, что приготовление обеда завершится без новых катастроф.

Вид «миленькой перечницы» успокоил чувства Салли, и она размяла тыкву как нельзя лучше. Стол был благополучно накрыт, шесть кукол усажены по три с каждой стороны, Тедди расположился в конце стола, а Салли во главе. Когда все расселись, зрелище оказалось весьма впечатляющим, так как одна кукла была в бальном костюме, другая в ночной рубашке, Джерри, шерстяной мальчик, в красном зимнем костюме, а Аннабелла, безносая милочка, в воздушном одеянии, состоявшем лишь из собственной лайковой кожи. Тедди, как отец семейства, показывал пример соблюдения правил хорошего тона и с улыбкой поедал все, что ему предлагали, и не находил ни в чем ни единого недостатка. Дейзи сияла, глядя на своих гостей, как усталая, разгоряченная, но гостеприимная хозяйка, какую так часто можно видеть за столами, куда бо́льшими, чем этот, и исполняла свои маленькие обязанности с видом чарующего удовлетворения, какой нам не часто доводится увидеть в других местах.

Мясо было таким жестким, что маленький ножичек не мог разрезать его, картофеля не хватило на всех, тыквенное пюре оказалось очень комковатым, но гости, казалось, вежливо не замечали этих досадных мелочей, и хозяин и хозяйка дома очистили свои тарелки с аппетитом, которому мог бы позавидовать любой. Радость от возможности поставить на стол целый кувшинчик сливок, снятых с молока, мешалась с болью от потери пирогов, и презираемые печеные груши и пирожок Эйзи оказались сокровищем, обеспечившим десерт. – Никогда не ела обеда вкуснее, чем этот. Можно мне готовить себе обед каждый день? – спросила Дейзи, когда отскребла и съела остатки во всех тарелках и кастрюльках.

– Ты можешь готовить каждый день после уроков, но я предпочитаю, чтобы ты ела как обычно в положенные часы и только немного имбирного печенья на второй завтрак. Сегодня, так как это первый раз, я не возражаю, но в дальнейшем мы должны придерживаться наших правил. Сегодня после обеда можешь приготовить что-нибудь к чаю, если хочешь, – сказала миссис Джо, которая также насладилась этим обедом в полной мере, хотя никто и не пригласил ее разделить трапезу.

– Можно мне сделать оладьи для Деми, он их так любит, и это так весело – скручивать их в трубочку и класть внутрь сахар? – воскликнула Дейзи, нежно вытирая желтое пятно с отбитого носа Аннабеллы, так как та отказалась есть тыквенное пюре, которое ей настойчиво предлагали как очень полезное при «левоматизме», заболевании, которым она страдала, что, впрочем, неудивительно при необыкновенной воздушности ее одеяния.

– Но если ты накормишь Деми чем-нибудь вкусным, остальные мальчики тоже будут ожидать угощения, и тогда у тебя будет хлопот полон рот.

– Но нельзя ли мне на этот раз позвать к чаю одного только Деми? А потом я смогу приготовить оладьи и для других, если они будут хорошо себя вести! – предложила Дейзи, осененная вдохновенной мыслью.

– Отличная идея, Маргаритка! Мы сделаем твои кушанья наградой для хороших мальчиков, и я не знаю ни одного среди них, который отказался бы от чего-нибудь вкусненького. Если маленькие мужчины похожи на больших, то можно не сомневаться, что хорошая стряпня позволит нам найти путь к их сердцам и благотворно повлиять на их характеры, – добавила тетя Джо, весело кивнув на дверь, где стоял папа Баэр, обозревая происходящее с довольной улыбкой.

– Это камешек в мой огород, проницательная женщина! Я признаю твою правоту, но если бы я женился на тебе только ради твоей стряпни, любовь моя, боюсь, мне пришлось бы нелегко все эти годы, – отвечал профессор, смеясь и подкидывая Тедди, который совсем раскраснелся в своих попытках описать пиршество, которым только что насладился.

Дейзи гордо показала дяде Фрицу свою кухоньку и опрометчиво пообещала ему столько оладий, сколько он сможет съесть. Она как раз рассказывала ему о том, какие новые вкусные награды ожидают мальчиков, когда все они, во главе с Деми, ввалились толпой в детскую, жадно нюхая воздух, словно стая голодных гончих, так как уроки кончились, обед еще не был готов, а аромат бифштексов Дейзи привел их прямо к цели.

Свет не видывал более гордой маленькой кухарки, чем Салли, показывающая свои сокровища и объявляющая мальчикам о том, что ожидает их в будущем. Некоторые из них отнеслись к новой идее несколько пренебрежительно и насмешливо, сомневаясь, что Дейзи может приготовить что-нибудь съедобное, но сердце Стаффи было завоевано мгновенно. Нат и Деми твердо верили в ее мастерство, а другие сказали, что подождут и посмотрят. Однако все до одного выразили свое восхищение кухонькой и с глубоким интересом обследовали печь. Деми тут же предложил купить у нее кипятильный котелок, чтобы использовать его в паровой машине, которую как раз в это время конструировал, а Нед объявил, что лучшая и самая большая сковорода – как раз то что нужно, чтобы плавить свинец, когда он будет делать пули, топорики и прочие пустячки в этом роде.

Дейзи так встревожилась, услышав эти предложения, что миссис Джо тут же приняла и провозгласила закон, по которому отныне ни одному мальчику не позволялось трогать, использовать и даже приближаться к кухне без специального разрешения владелицы. Это невероятно увеличило ценность плиты в глазах джентльменов, особенно после того, как было объявлено, что любое нарушение закона будет караться лишением всех прав на деликатесы, обещанные законопослушным.

В этот момент зазвенел колокольчик, и все население Пламфильда пошло вниз обедать. Трапеза была очень оживленной, так как каждый из мальчиков постарался поскорее сообщить Дейзи список тех кушаний, которые он хотел бы получить от нее, как только их заслужит. Дейзи, чья вера в ее печечку была безгранична, обещала каждому любое блюдо, если тетя Джо скажет ей, как его готовить. Это предложение несколько встревожило миссис Джо, так как приготовление некоторых блюд явно выходило за пределы ее кулинарного мастерства – например, щи с селедкой и вишнями, которые мистер Баэр объявил своими любимыми, чем привел жену в отчаяние, так как немецкая кухня была для нее чем-то непостижимым.

Дейзи хотела начать снова в ту же минуту, как обед закончился, но ей было позволено только убрать в кухоньке, наполнить чайник водой и выстирать ее передничек, который выглядел так, словно она уже приготовила целый рождественский пир. Затем ее послали играть до пяти часов, так как дядя Фриц сказал, что слишком много уроков, даже у кухонной плиты, плохо для маленьких умов и тел, а тетя Джо знала по собственному долгому опыту, как скоро новые игрушки теряют свое очарование, если использовать их неосмотрительно.

Каждый был очень добр к Дейзи в тот день. Томми пообещал ей первые бобы со своего огородика, хотя единственным видимым урожаем на тот момент были только сорняки. Нат предложил безвозмездно снабжать ее дровами, Стаффи просто преклонялся перед ней, Нед тут же принялся за изготовление маленького холодильного шкафчика из жести для ее продуктов, а Деми с пунктуальностью, которую приятно видеть в таком молодом человеке, проводил ее обратно в ее кухоньку, как только часы пробили пять. Было еще не время для гостей, но он так умолял позволить ему войти и помочь, что получил привилегии, какими редко пользуются гости. Он развел огонь, бегал с поручениями и наблюдал за приготовлениями к своему ужину с напряженным интересом. Миссис Джо руководила делом, входя и выходя, так как была занята развешиванием по всему дому чистых занавесок.

– Попроси у Эйзи чашку сметаны, тогда твои оладьи будут легкими, но без излишка соды, которую я не люблю, – таков был первый приказ.

Деми помчался вниз и вскоре вернулся со сметаной и скривленным ртом, так как успел по пути попробовать содержимое чашки и, найдя его нестерпимо кислым, предрек, что оладьи окажутся несъедобными. Миссис Джо воспользовалась этим случаем, чтобы прочитать со стремянки краткую лекцию о химических свойствах соды, которую озабоченная Дейзи пропустила мимо ушей, но Деми внимательно выслушал и понял, что доказал коротким, но глубокомысленным ответом:

– Да, я понял. Сода делает кислое сладким и пузырится, чтобы тесто было легким. Давай посмотрим, Дейзи, как ты это сделаешь.

– Наполни ту чашку мукой и добавь немного соли, – продолжила миссис Джо.

– Ох, похоже, что абсолютно во все нужно класть соль, – покачала головой Салли. Она уже устала открывать коробочку из-под пилюль, в которой держала соль.

– Соль – как добродушие, почти все становится лучше, если добавить щепотку, Маргаритка, – заметил дядя Фриц, появляясь в дверях с молотком в руке, чтобы забить два-три гвоздя, на которые Салли могла бы вешать свои маленькие сковородки.

– Вы не приглашены к чаю, но я дам вам оладьев и не буду сердиться, – сказала Дейзи, подставляя свое напудренное мукой личико, чтобы поблагодарить его поцелуем.

– Фриц, ты не должен вмешиваться в занятия кулинарией, которые веду я, а то я приду и буду морализировать, когда ты учишь латыни. Как бы тебе такое понравилось? – сказала миссис Джо, бросая большую занавеску из мебельного ситца прямо ему на голову.

– Очень хорошо, попробуй, и мы посмотрим, – и любезный папа Баэр пошел дальше, напевая и стуча своим молотком в разных местах дома, как огромный дятел.

– Положи соду в сметану, и, когда она начнет «пузыриться», как выражается Деми, смешай с мукой, потом взбей смесь как можно лучше. Хорошенько разогрей сковородку, намасли как следует и тогда жарь оладьи, пока я не вернусь, – и тетя Джо тоже исчезла.

От такого стука, какой производила маленькая ложка, и такого энергичного взбивания, которому подверглось жидкое тесто, оно, уверяю вас, «запузырилось» великолепно, и, когда Дейзи налила пару ложек на сковородку, они тут же превратились в пухлую оладью, и рот Деми наполнился слюной. Конечно, первый блин пристал и пригорел, так как она забыла смазать сковороду, но после первой неудачи все пошло как по маслу, и вскоре шесть отличных маленьких оладий благополучно лежали на блюде.

– Я, пожалуй, больше хочу кленового сиропа, чем сахара, – сказал Деми из глубин кресла, в которое опустился после того, как накрыл на стол новым и довольно необычным способом.

– Тогда пойди и попроси немного сиропа у Эйзи, – отвечала Дейзи, выходя в ванную, чтобы вымыть руки.

Пока детская была пуста, произошло нечто ужасное. Понимаете, Кит весь день чувствовал себя обиженным, так как он благополучно донес мясо, а ему никто не заплатил. Кит не был плохим псом, но у него были, как у всех нас, свои маленькие недостатки, и он не всегда мог противиться искушению. Случайно зайдя в детскую в этот момент, он почувствовал запах оладий, увидел их неохраняемые на низеньком столе и, не остановившись, чтобы подумать о последствиях, проглотил все шесть сразу. Мне приятно сообщить, что они были очень горячими и обожгли его так сильно, что разбойник не смог подавить удивленный визг. Дейзи услышала, вбежала, увидела пустое блюдо и конец желтого хвоста, исчезающий под кроватью. Не говоря ни слова, она ухватилась за хвост, вытянула из-под кровати презренного вора и встряхнула его так, что уши бедняги отчаянно захлопали, а затем оттащила его вниз в сарай, где он провел вечер в одиночестве в ларе с углем.

Ободренная сочувствием Деми, Дейзи замесила еще одну чашку теста и приготовила новую дюжину оладий, которые были даже лучше прежних. В самом деле, дядя Фриц, съев две из них, прислал наверх сказать, что не пробовал ничего вкуснее, и каждый мальчик, сидевший за ужином в столовой, завидовал Деми, которого в это время угощали оладьями наверху.

Это был поистине восхитительный ужин вдвоем, так как крышка с заварного чайника упала только трижды, а кувшин с молоком опрокинулся только один раз, оладьи плавали в сиропе, а жареный хлебец имел восхитительный аромат бифштекса, благодаря тому что кухарка приготовила его на рашпере. Деми забыл о философии и объедался как самый обыкновенный плотский мальчик, в то время как Дейзи планировала новые пышные банкеты, а куклы взирали на происходящее, приветливо улыбаясь.

– Ну и как, дорогие, хорошо провели время? – спросила миссис Джо, входя с Тедди на плече.

– Очень хорошо. Я скоро приду опять, – отвечал Деми подчеркнуто.

– Боюсь, ты съел слишком много, судя по виду стола.

– Нет-нет, совсем немного, всего пятнадцать штук, и они были очень маленькие, – возразил Деми, чью тарелку сестре приходилось наполнять снова и снова почти непрерывно.

– Они ему не повредят, они такие вкусные, – заверила Дейзи, с такой забавной смесью материнской нежности и хозяйской гордости, что тетя Джо только улыбнулась в ответ и сказала:

– Ну, так значит, в общем и целом наша новая игра пользуется успехом?

– Мне она нравится, – заявил Деми, словно его одобрение было единственным, что требовалось.

– Это самая чудесная игра на свете! – воскликнула Дейзи, обнимая обеими руками свой маленький тазик для мытья посуды и предлагая вымыть чашки. – Хотела бы я, чтобы у каждого была такая милая кухонная плита, как у меня, – добавила она, глядя на свою маленькую плиту с большой любовью.

– Этой игре нужно название, – заметил Деми серьезно, удаляя сироп со своей физиономии языком.

– Оно уже есть.

– Какое? – спросили оба с жаром.

– Я думаю, мы будем называть ее «Пирожки-куличики», – и тетя Джо удалилась, довольная тем, что сумела поймать своих жизнерадостных солнечных зайчиков в веселую ловушку новой игры.

Глава 6
Смутьян

– Можно мне поговорить с вами, мэм? У меня очень важное дело, – сказал Нат, просовывая голову в приоткрытую дверь комнаты миссис Баэр.

Это была уже пятая голова, которая просунулась в дверь за последние полчаса, но миссис Джо привыкла к этому, так что просто подняла взгляд от шитья и сказала весело:

– Что такое, мой мальчик?

Нат вошел, заботливо закрыл за собой дверь и сказал взволнованно и озабоченно:

– Дэн пришел.

– Кто такой Дэн?

– Это мальчик, с которым я был знаком, когда играл на скрипке на улицах. Он продавал газеты и очень хорошо ко мне относился, так что, когда я увидел его на днях в городе, я сказал ему, как здесь хорошо, и вот он пришел.

– Но, мой милый мальчик, кто же приходит в гости так неожиданно!

– О нет, не в гости, он хочет остаться, если вы ему позволите! – сказал Нат простодушно.

– Ну, насчет этого… не знаю… – начала миссис Баэр, пораженная хладнокровием, с каким было сделано это предложение.

– Но я думал, что вам нравится, когда бедные мальчики приходят и живут у вас, и вам приятно быть доброй к ним, как вы были добры ко мне, – сказал Нат с удивленным и встревоженным видом.

– Да это так, но я хотела бы сначала что-нибудь узнать о них. Я выбираю лишь некоторых из них, потому что их так много. У меня нет места для всех, хотя я и сожалею об этом.

– Я велел ему прийти, потому что подумал, что вам это понравится, но если у вас нет места для него, он может опять уйти, – сказал Нат печально.

Вера мальчика в ее гостеприимство тронула миссис Баэр, и у нее не хватило духу убить его надежду и испортить маленький, продиктованный сочувствием и добротой план, так что она сказала:

– Расскажи мне об этом Дэне.

– Я почти ничего о нем не знаю. Знаю только, что у него нет родни, что он беден и что был добр ко мне, так что мне хотелось бы быть добрым к нему, если смогу.

– Отличные причины все до одной, но, право, Нат, дом полон, и я даже не знаю, где я могла бы поместить его, – сказала миссис Баэр, все более склонная показать себя утешительницей и прибежищем одиноких сердец, каким он, очевидно, представлял ее.

– Он мог бы спать на моей кровати, а я сам могу спать в амбаре. Сейчас совсем не холодно, и мне все равно, я привык спать везде, когда жил с отцом, – сказал Нат горячо.

Что-то в его словах и выражении лица заставило миссис Джо положить руку ему на плечо и сказать самым ласковым тоном:

– Приведи своего друга, Нат, я думаю, мы должны найти место для него, не отдавая ему твоего.

Нат радостно убежал и вскоре возвратился. За ним следовал не слишком симпатичный мальчик, который вошел тяжелой походкой и стоял, озираясь, с полудерзким, полумрачным выражением, заставившим миссис Баэр сказать себе, после первого же беглого взгляда, брошенного на его лицо: «Боюсь, мы имеем дело с дурным субъектом».

– Это Дэн, – сказал Нат, представляя приятеля так, словно был уверен, что тому обеспечен теплый прием.

– Нат говорит, что ты хотел бы поселиться у нас, – начала миссис Джо дружеским тоном.

– Да, – последовал грубоватый ответ.

– У тебя нет друзей, которые могли бы позаботиться о тебе?

– Нет.

– Говори: «Нет, мэм», – прошептал Нат.

– Еще чего! – пробормотал Дэн.

– Сколько тебе лет?

– Почти четырнадцать.

– Ты выглядишь старше. Что ты умеешь делать?

– Почти все.

– Если ты останешься здесь, мы захотим, чтобы ты делал то же, что и другие, работал и учился, а не только играл. Ты согласен на это?

– Попробовать можно.

– Ну что ж, ты можешь остаться на несколько дней, и мы посмотрим, как нам удастся поладить. Уведи его, Нат, и покажи наше имение, пока мистер Баэр не придет домой, а тогда мы вместе решим этот вопрос, – сказала миссис Джо, чувствуя, что будет довольно трудно поладить с этим неприветливым молодым человеком, который остановил на ней свои большие черные глаза с тяжелым подозрительным, совсем не мальчишеским, выражением.

– Пошли, Нат, – бросил он через плечо и вышел тяжелой походкой.

– Спасибо, мэм, – добавил Нат, последовав за ним и чувствуя, хоть и не совсем понимая разницу между приемом, оказанным ему, и тем, что был оказан его невежливому другу.

– Ребята играют в цирк на скотном дворе, хочешь пойти посмотреть? – спросил он, когда они спустились по широким ступеням на лужайку перед домом.

– Это большие ребята? – спросил Дэн.

– Нет, старшие ушли ловить рыбу.

– Тогда пошли, – кивнул Дэн.

Нат повел его к большому амбару и представил своим товарищам, которые забавлялись среди полупустых сеновалов. Большой круг был отмечен сеном на широком дворе, и посередине стоял Деми с длинным хлыстом, в то время как Томми, оседлав многострадального Тоби, выделывал курбеты на кругу, изображая обезьянку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Крикет – игра на травяном поле, в которой участники двух команд ударами биты по мячу стараются большее число раз загнать его в ворота противника.

Вернуться

2

«Деми-» – приставка, означающая «полу», «частично».

Вернуться

3

От английского слова stuff – жадно есть, объедаться; одновременно stuffy может означать «скучный, неинтересный» или «сердитый, надутый».

Вернуться

4

Протеже – человек, находящийся под чьим-либо покровительством.

Вернуться

5

Кид, Уильям (1645–1701) – шотландский мореплаватель, морской разбойник.

Вернуться

6

Хорнпайп – английский матросский танец.

Вернуться

7

Коммодор – в Англии и США – командир соединения кораблей, не имеющий адмиральского звания.

Вернуться

8

Пифагор (6 в. до н. э.) – древнегреческий философ и математик.

Вернуться

9

Христофор Колумб (1451–1506) – итальянский мореплаватель, состоявший на службе испанской монархии; считается первооткрывателем Америки.

Вернуться

10

Кастор и Поллукс – в древнегреческой мифологии близнецы, известные как Диоскуры (букв. «сыновья Зевса») и знаменитые своей братской любовью. Из двух братьев только Поллукс обладал бессмертием, но проводил дни поочередно с богами на Олимпе и со своим смертным братом Кастором в подземном царстве умерших душ.

Вернуться

11

Известная порода крупного рогатого скота, первоначально выведенная на Нормандских островах, расположенных в проливе Ла-Манш.

Вернуться

12

Аллегория – иносказание; словесная аллегория характерна для басен и сказок; в изобразительном искусстве аллегория представляет собой выражение отвлеченного понятия при помощи конкретного образа.

Вернуться

13

«Гарри и Люси» – повесть для детей ирландской писательницы Марии Эджуорт (1767–1849).

Вернуться

14

«Роланд и Майберд» – сказка из сборника братьев Якоба (1785–1863) и Вильгельма (1786–1859) Гримм, известных собирателей немецких сказок.

Вернуться

15

«Синдбад-мореход» – одна из восточных сказок сборника «Тысяча и одна ночь».

Вернуться

16

«Жизнь и приключения Робинзона Крузо» – роман английского писателя Даниэля Дефо (1659–1731).

Вернуться

17

Мальчуган, малыш (нем.).

Вернуться

18

Эркер – полукруглый или многогранный выступ в стене, освещенный окнами.

Вернуться

19

Мэри Хауитт (1799–1888) – английская поэтесса.

Вернуться