Алекс Хейли
Корни

Alex Haley

Roots

© 1974 by Alex Haley

© Новикова Т. О., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящение

Я не думал, что подготовительная работа и написание этой книги займут целых двенадцать лет. Лишь случайно она была опубликована в год двухсотлетия Соединенных Штатов. Поэтому я посвящаю «Корни» моей стране, где происходит большая часть описываемых событий.

Комета Хейли

С самого начала «Корни» Алекса Хейли были чем-то большим, чем обычная книга. В этом романе очень точно отражена тоска чернокожих американцев по дому своих африканских предков, разграбленному и разрушенному веками рабства. Это не просто сплетение исторической и литературной частей (многое жестко критиковалось и даже опровергалось): поиск своих корней изменил представление чернокожих о себе и восприятие их белой Америкой. Мы перестали быть генеалогическими кочевниками, лишенными надежды узнать имена и наследие тех, из чьих чресл и культуры вышли. Хейли вписал черный народ в книгу американского наследия и помог нам поверить, что и мы можем найти своих предков. Кунта и Киззи (и Цыпленок Джордж) стали членами нашей черной американской семьи. Вот почему никакие промахи и недостатки книги Хейли не могут затмить тот сияющий свет, что он пролил на душу черных. Монументальный том Хейли помог убедить нацию в том, что история черных – это история Америки. Он показал, что их человечность – это сияющий маяк, чудесным образом пробившийся сквозь жестокости и ужасы рабства.

Когда на расовом небосклоне нации взошла комета Хейли, мне было семнадцать и я еще учился в школе. Книга сразу изменила характер наших разговоров и помогла увидеть тот исторический период, который мало кто из нас понимал по-настоящему. До книги Хейли о драме американского рабства предпочитали не говорить публично. Разумеется, нас сразу же захватил эпохальный мини-сериал по книге Хейли – авторы очень точно исследовали объемную и порочную эволюцию рабства. Книга и мини-сериал привели к другому феномену – открытию чернокожими самих себя. Слишком долго рабство было американским кошмаром, который оставил в душах чернокожих воспоминания о боли и унижениях. Книга Хейли вывела черных из тени стыда и невежества. Многие из нас впервые в жизни открыто и честно заговорили о сохраняющемся влиянии многовекового угнетения. Если борьба чернокожих в 60-е годы освободила наши тела от мучительных императивов белого превосходства, то книга Хейли помогла освободить наши умы и души от той же силы.

«Корни» заставили белую Америку отказаться от амнезии, подпитывавшей ее моральную незрелость и расовую безответственность. Пока не было книги или картины, которая передавала бы уродливые последствия рабства, нация могла вести себя так, словно все расовые проблемы были решены, когда чернокожие граждане наконец-то получили права. Но Хейли помог нам воспротивиться этой соблазнительной лжи, дав тонизирующий глоток правды: нация так до конца и не разорвала опасных уз с институтом, даровавшим процветание белым и одновременно сокрушившим все возможности черных. «Корни» – это важное напоминание о том, что, пока мы не победим прошлого, нам придется оставаться в его мертвящей узде. Книга вышла в свет, когда нация восторженно и романтично праздновала свое двухсотлетие, и стала краеугольным камнем альтернативной истории. Хейли помог гражданам, обладающим ответственностью и совестью, иначе взглянуть на свою страну, которую они всегда считали абсолютным воплощением духа демократии и свободы.

Книга Хейли стала началом разговора о корнях афроамериканцев, который длится и по сей день. Тесты ДНК, подтверждающие африканское происхождение, становятся все более популярными. Отчасти это объясняется развитием науки, но культурный стимул подобного расового осознания кроется в потрясающей книге Хейли. Кроме того, «Корни» появились в том же году, когда Неделя афроамериканской истории была официально расширена до Месяца афроамериканской истории. Все произошло в самый нужный момент и способствовало глубокому изучению сложного вклада чернокожих в национальную культуру Америки. «Корни» Алекса Хейли пробудили у рядовых граждан любопытство. Его книга сделала доступными для понимания сложные переплетения расового вопроса с политикой и культурой. Задолго до того как запрос на иную историю стал боевым кличем прогрессивных ученых, книга Хейли воплотила его в жизнь. И хотя автор не раз ошибался, тем не менее ему удалось направить миллионы людей на верный путь расового и исторического познания. Немногие книги оказали столь мощное влияние на аудиторию.

«Корни» Алекса Хейли, бесспорно, один из судьбоносных текстов нации. Эта книга повлияла на события, выходящие далеко за пределы описываемого на ее страницах, и стала настоящей Полярной звездой, направляющей нас в долгой ночи мучительного наследия рабства. «Корни» – это пример великолепного рассказа о пути народа по трясине утраченных расовых связей к твердой почве восстановленного самосознания. По одной только этой причине книгу Хейли можно считать классикой американского честолюбия и устремлений чернокожих. Каждое поколение должно выбрать свои ориентиры в опасных водах расовых грехов нашей нации. И каждое поколение должно преодолеть социальные болезни через новое познание и решительные действия. «Корни» – яркое напоминание о том, что мы можем достичь этих целей только одним путем – взглянув прямо в лицо истории.

Майкл Эрик Дайсон

Глава 1

Ранней весной 1750 года в деревне Джуффуре, что в четырех днях пути вверх по реке от побережья Гамбии в Западной Африке, у Оморо и Бинты Кинте родился мальчик. Явившийся на свет из сильного, молодого тела Бинты, он был таким же черным, как и она, скользким от ее крови, а еще крикливым. Две морщинистые повитухи, старая Ньо Бото и бабушка младенца Яйса, увидели, что это мальчик, и засмеялись от радости. Как говорили предки, первенец-мальчик – это особая милость Аллаха не только родителям, но и их семьям. Теперь все знали, что имя Кинте будет известно и сохранится в веках.

До первых петухов оставался еще целый час. Первым, что услышал младенец, кроме болтовни Ньо Бото и бабушки Яйсы, было приглушенное ритмичное постукивание деревянных пестиков – женщины деревни начали молоть кускус в своих ступках, чтобы приготовить на завтрак традиционную кашу: ее варили в глиняных горшках на костре, разведенном среди трех камней.

Над маленькой пыльной деревней, состоящей из круглых, обмазанных глиной хижин, поднимался тонкий голубой дымок, едкий, но приятный. Раздался гнусавый вопль местного алимамо[1], Каджали Дембы, созывавшего мужчин на первую из пяти ежедневных молитв. Молитвы эти возносили Аллаху с незапамятных времен. Мужчины сбрасывали выделанные шкуры, поднимались с бамбуковых постелей, натягивали холщовые рубахи и спешили к месту молитвы, где алимамо уже возвещал: «Аллаху акбар! Ашхаду ан ля иляха илля Ллаху!» («Бог велик! Нет Бога, достойного поклонения, кроме Него!) После, когда мужчины возвращались домой завтракать, Оморо шагал среди них, сияющий и восторженный, и рассказывал о рождении своего первенца. Все поздравляли его и радовались доброму предзнаменованию.

Вернувшись к себе в хижину, каждый мужчина принимал у жены калабаш[2] с кашей. Жены отправлялись на кухню, расположенную позади хижины, кормили детей и лишь потом садились есть сами. Покончив с едой, мужчины брали короткие мотыги с изогнутыми ручками. Деревенский кузнец покрыл их деревянные лезвия железом. Вооружившись этим нехитрым орудием, мужчины отправлялись на работу – расчищать землю для возделывания земляных орехов, кускуса и хлопка. Этими культурами занимались только мужчины, а рис был уделом женщин. Так текла жизнь в жаркой пышной саванне Гамбии.

По древнему обычаю, следующие семь дней Оморо должен был заниматься одним-единственным важным делом – выбирать имя для своего первенца. Имя должно было иметь богатую историю и сулить счастливое будущее. Племя Оморо – мандинго – верило, что ребенок позаимствует семь качеств от того, в честь кого или чего его назовут.

От своего имени и от имени Бинты в течение недели раздумий Оморо побывал во всех домах в Джуффуре и пригласил каждую семью на церемонию наречения новорожденного. Такая церемония традиционно проходила на восьмой день жизни младенца. В этот день мальчик, как когда-то его отец и отец его отца, должен был стать членом племени.

Когда настал восьмой день, ранним утром жители деревни собрались перед хижиной Оморо и Бинты. Женщины обеих семей несли на голове калабаши с церемониальным кислым молоком и сладким печеньем мунко, приготовленным из молотого риса и меда. Карамо Силла, джалиба[3] деревни, уже поджидал их со своими тамтамами[4]. Пришли и алимамо, и арафанг[5] Брима Сезей, которому предстояло в будущем стать наставником ребенка. Пришли и два брата Оморо, Джаннех и Салум. Они пришли издалека, чтобы присутствовать на церемонии, – новость о рождении племянника им донесли тамтамы.

Бинта гордо вынесла своего младенца. Как положено в такой день, с его головки сбрили небольшой клочок первых волос. Все женщины с восторгом восклицали, как прекрасен этот младенец. Когда джалиба начал стучать по барабанам, женщины смолкли. Алимамо произнес молитву над калабашами с кислым молоком и печеньем мунко, и, пока он молился, каждый гость прикасался к краю калабаша правой рукой в знак уважения к пище. Потом алимамо стал молиться над младенцем, прося Аллаха даровать ему долгую жизнь, удачу, богатство и честь, много детей его семье, его деревне, его племени – и, наконец, силу духа, чтобы заслужить и прославить имя, которое сейчас получит.

Оморо вышел вперед, к жене, и обратился к собравшимся. Потом поднял младенца так, чтобы все видели, и трижды прошептал на ухо сыну имя, которое выбрал для него. Впервые в жизни младенца было произнесено его имя – народ Оморо верил, что каждый человек должен первым узнавать, кто он есть в этом мире.

Снова грянули тамтамы. Теперь Оморо прошептал имя на ухо Бинте, и жена улыбнулась с гордостью и радостью. Затем Оморо прошептал имя на ухо арафангу, стоявшему за жителями деревни.

– Первого ребенка Оморо и Бинты Кинте зовут Кунта! – прокричал Брима Сезей.

Все знали, что таким было среднее имя недавно умершего деда младенца, Каирабы Кунты Кинте. Каираба пришел из родной Мавритании в Гамбию и спас жителей Джуффуре от голода. Он женился на бабушке Яйсе и честно служил Джуффуре до самой своей смерти. Жители деревни почитали его святым.

Один за другим арафанг называл имена мавританских предков, о которых часто рассказывал дед младенца, старый Каираба Кинте. Имена были велики и многочисленны. Они уходили в прошлое более чем на две сотни дождей[6]. А потом джалиба ударил в барабан, и все стали громко восхищаться и выражать уважение к столь достойной родословной.

В ту восьмую ночь жизни своего сына Оморо завершил ритуал наречения под луной и звездами. Они были вдвоем, только он и Кунта. Оморо взял маленького Кунту на свои сильные руки и отправился на окраину деревни. Там он поднял младенца так, чтобы лицо его было обращено к небесам, и тихо произнес:

– Фенд килинг дорог лех варрата ка итех тее. (Узри: вот то, что больше тебя, единственное в мире.)

Глава 2

Наступил сезон посадки растений. Того и гляди должны были пролиться первые дожди. Мужчины Джуффуре пропалывали свои поля, складывали сухие сорняки в огромные кучи и поджигали, чтобы потом легкий ветерок удобрил почву, разнеся золу во все стороны. А женщины на рисовых полях уже сажали зеленые ростки во влажную землю.

Пока Бинта оправлялась от родов, за ее рисовым наделом присматривала бабушка Яйса. Но теперь она была готова взяться за дело. Кунта дремал на ее спине в тряпочном мешке, а Бинта шагала на поле вместе с другими женщинами. Некоторые, как она сама и ее подруга Джанкай Турай, несли на спине новорожденных. И все тащили большие свертки прямо на голове. Женщины направлялись к долбленым каноэ на берегу деревенского болонга, одного из множества небольших, извилистых каналов, устремлявшихся от реки Гамбия в глубь суши. Здешняя речка называлась Камби Болонго. Каноэ заскользили по водной глади, в каждом сидели пять-шесть женщин. Они гребли короткими, широкими веслами. Каждый раз, когда Бинта наклонялась вперед, чтобы сделать очередной гребок, она чувствовала, как прижимается к спине теплое тельце Кунты.

Воздух был напоен тяжелыми, мускусными ароматами мангров, густо растущих по обоим берегам болонга. Проплывающие каноэ напугали павианов. Проснувшись, они с громкими криками принялись скакать по деревьям, сотрясая пальмовые листья. Дикие свиньи с визгом и фырканьем скрылись среди трав и кустов. Вдоль илистых берегов нашли себе приют тысячи пеликанов, журавлей, цапель, аистов, чаек, крачек и колпиц. Все они оторвались от утренней трапезы и нервно посматривали на скользящие по воде каноэ. Мелкие птицы взмыли в воздух – горлицы, водорезы, пастушки, змеешейки и зимородки. Они с криками кружили над водой, пока потревожившие их люди не скрылись вдали.

Каноэ скользили по волнистой поверхности канала, а внизу серебристые мальки сбивались в стайки, выпрыгивали из воды и плюхались обратно. За мальками охотились крупные хищные рыбы. Порой они были так голодны, что прыгали прямо на плывущие каноэ. Тогда женщины били их веслами и забирали с собой – для сытного вечернего ужина. Но в то утро мальки плавали вокруг каноэ совершенно спокойно.

Извилистый болонг привел каноэ к повороту, за которым начинался более широкий приток. Как только появились лодки, раздалось громкое хлопанье крыльев и в небо взмыл гигантский живой ковер – сотни тысяч птиц всех цветов радуги. Поверхность воды потемнела – птицы закрыли солнце, а с их крыльев посыпались перья. Женщины продолжали свой путь на рисовые поля.

Вблизи от болотистых фаро[7], где многие поколения женщин Джуффуре выращивали рис, каноэ врезались в гудящие облака москитов. Затем лодки одна за другой стали пробираться на свои участки, разделенные изгородями из плотно сплетенных водных растений. Такие изгороди отделяли участок каждой семьи. Изумрудные побеги молодого риса уже на ладонь возвышались над поверхностью воды.

Поскольку размеры наделов каждый год определялись советом старейшин Джуффуре в соответствии с количеством ртов в семье, участок Бинты пока еще был небольшим. Осторожно балансируя, Бинта сошла с лодки, придерживая ребенка на спине. Она сделала несколько шагов и замерла в изумлении при виде крохотной бамбуковой хижины на сваях, крытой соломой. Пока она рожала, Оморо пришел сюда и построил убежище для их сына. Как истинный мужчина ей он ничего не сказал. Бинта покормила сына, устроила его в хижине поудобнее, переоделась в рабочую одежду из свертка, который несла на голове, и отправилась работать. Низко нагнувшись, она выискивала в воде корни молодых сорняков – если не прополоть рис, сорняки быстро вытянутся и заглушат посадки. Услышав плач Кунты, Бинта распрямлялась, стряхивала воду и шла кормить и укачивать малыша в его уютном убежище.

Маленький Кунта каждый день купался в материнской нежности. Вечером Бинта возвращалась домой, готовила для Оморо ужин, а потом ухаживала за малышом. Чтобы кожа его была мягкой и нежной, она смазывала Кунту с головы до ног маслом дерева ши, а потом (чаще всего) брала на руки и с гордостью шагала через всю деревню к хижине бабушки Яйсы, где малышу доставалось еще больше ласк и поцелуев. Кунта начинал раздраженно хныкать, когда женщины давили на его маленькую головку, носик, уши и губы, чтобы правильно их сформировать.

Иногда Оморо забирал сына у женщин и уносил в собственную хижину – мужья в Джуффуре всегда жили отдельно от жен. Там он позволял ребенку рассматривать и ощупывать интереснейшие предметы – амулеты-сафи, которые висели в изголовье постели Оморо и отгоняли злых духов. Маленького Кунту привлекало все яркое – особенно кожаная охотничья сумка отца, сплошь покрытая раковинами каури. Оморо получал по раковине за каждое убитое животное, принесенное им в деревню. Кунта радостно ворковал над длинным изогнутым луком и связкой стрел, висящей рядом. Когда маленькая ручка тянулась вперед и хваталась за темное тонкое копье, гладкое и блестящее от частого использования, Оморо улыбался. Он позволял Кунте трогать все, кроме молитвенного коврика – коврик был священен. Когда отец и сын оставались в хижине вдвоем, Оморо рассказывал Кунте о великих и смелых деяниях, которые тот непременно совершит, став взрослым.

А потом Оморо возвращал Кунту в хижину Бинты, чтобы она покормила его. В общем, Кунта почти всегда был совершенно счастлив. Засыпал он или на коленях матери, или в своей кроватке. Бинта наклонялась над ним и пела ему колыбельную:

Веселый мой сынок,
Получивший имя достойного предка,
Однажды станешь ты
Великим охотником или воином,
И папа будет гордиться тобой,
Но я навсегда запомню тебя таким.

Как бы ни любила Бинта мужа и сына, она не могла избавиться от тревоги: по древнему обычаю мужья-мусульмане часто выбирали себе вторых жен, пока первые кормили младенцев. Пока что Оморо не взял себе другой жены. Бинта не хотела его искушать. Она чувствовала: чем скорее Кунта научится ходить, тем лучше, потому что тогда вскармливание закончится.

Поэтому через тринадцать лун[8], как только Кунта начал делать первые неуверенные шаги, Бинта сразу же стала помогать малышу. И очень скоро Кунта начал ходить сам, держась за материнскую руку. Оморо был страшно горд, а Бинта вздохнула с облегчением. Когда Кунта, проголодавшись, начинал плакать, она давала ему не грудь, а маленькую бутыль из тыквы с коровьим молоком, да еще как следует шлепала.

Глава 3

Трижды пролился дождь, и наступило голодное время. Запасы зерна и других сухих продуктов, запасенных со времени последнего урожая, подходили к концу. Мужчины отправились на охоту, но вернулись лишь с несколькими мелкими антилопами, газелью и ослабевшими птицами – в этот сезон солнце палило так безжалостно, что многие источники в саванне пересохли, и крупная дичь перебралась подальше в лес. А ведь именно в это время жителям Джуффуре так нужны были силы для посадки растений для нового урожая. Жены старались растянуть оставшиеся запасы кускуса и риса, разбавляя кашу пресными семенами бамбука и противными на вкус сушеными листьями баобабов. Голодные дни наступили так быстро, что пришлось принести в жертву пять коз и двух волов (больше, чем в прошлый раз) в надежде на то, что Аллах услышит молитвы жителей деревни и спасет их от голода.

Наконец, на раскаленном небе появились тучи, легкий ветерок окреп, а потом, как всегда, неожиданно начались небольшие дожди. Они были теплыми и нежными. Мужчины с мотыгами вышли в поле и сделали в смягчившейся земле длинные, ровные борозды, ожидавшие семян. Мужчины знали, что растения нужно посадить до начала сильных дождей.

Следующие несколько дней женщины не отправлялись на рисовые поля. Каждое утро после завтрака, надев традиционные костюмы из крупных свежих листьев, символизирующие рост и плодородие, они выходили на вспаханные поля. Их голоса, то взмывающие к небу, то почти стихающие, были слышны издалека. Женщины пели молитвы предков, удерживая на голове глиняные горшки с семенами кускуса, земляными орехами и другими культурами. Они просили Аллаха даровать крепкие корни семенам и богатый урожай.

Ступая босыми ногами след в след, женщины с пением трижды обходили каждое поле. Затем они разделялись, и каждая отправлялась к своему мужчине. Мужчина шел вдоль борозды, делая в ней углубления большим пальцем ноги, а женщина сажала семена и присыпала землей своим большим пальцем. Женщины трудились еще больше мужчин: они не только помогали мужьям, но и работали на собственных рисовых полях и огородах, устроенных возле кухонь.

Пока Бинта сажала лук, ямс, тыкву, маниок и горькие томаты, маленький Кунта играл под бдительным присмотром нескольких старых женщин. Бабушки приглядывали за всеми детьми Джуффуре первого кафо[9], даже за теми, кому не было пяти дождей. Мальчики и девочки бегали голыми, как детеныши животных. Некоторые только что начали произносить первые слова. Все, как и Кунта, росли быстро, смеялись и визжали, бегая друг за другом вокруг огромного баобаба, играли в прятки, гоняли собак и кур так, что шерсть и перья летели во все стороны.

Но все дети – даже такие малыши, как Кунта – мгновенно смолкали и успокаивались, как только какая-нибудь из бабушек обещала рассказать сказку. Хотя Кунта не понимал смысла многих слов, он широко раскрытыми глазами следил за рассказчицами, сопровождавшими свои речи жестами и звуками, чтобы дети почувствовали себя в сказке.

Хотя Кунта был еще совсем мал, многие сказки ему уже были знакомы – их рассказывала бабушка Яйса, когда он приходил в ее хижину. Но и он, и его товарищи по играм из первого кафо знали, что лучше всех рассказывает сказки таинственная и странная старая Ньо Бото. Лысая, морщинистая, черная, как закопченное дно горшка, с длинными корнями лимонного сорго[10], свисающими изо рта, словно усы насекомого, почти беззубая (несколько оставшихся у нее зубов приобрели темно-оранжевый цвет от бесчисленных орехов кола, которые она любила сосать), старая Ньо Бото с ворчанием усаживалась на свой низкий стул. Хотя выглядела она сердитой и суровой, дети знали, что Ньо Бото любит их так, словно они – ее собственные. Впрочем, она им так и говорила.

Дети окружали ее, и Ньо Бото ворчливо начинала:

– Расскажу-ка я вам сказку…

– Расскажи! Расскажи! – хором кричали дети, подпрыгивая от радости.

И она начинала – так же, как начинали все сказители мандинго:

– Давным-давно в одной деревне жил один человек…

Это был маленький мальчик, примерно такого же возраста, как и дети Джуффуре. И вот отправился он на берег реки и увидел, что в сети запутался крокодил.

– Помоги мне! – взмолился крокодил.

– Но ты же убьешь меня! – ответил мальчик.

– Нет! – пообещал крокодил. – Подойди ближе!

Мальчик подошел к крокодилу – и тот сразу же схватил его своими острыми зубами.

– Так-то ты платишь за мою доброту – злом? – заплакал мальчик.

– Ну разумеется, – ответил крокодил, не разжимая зубов. – Так устроен мир.

Мальчик не поверил ему, и крокодил согласился не есть его сразу же, не выслушав мнения трех существ, которые будут проходить мимо. Первым оказался старый осел.

Мальчик спросил, что он думает, и осел ответил:

– Я состарился и больше не могу работать. Хозяин выгнал меня на съедение леопардам!

– Вот видишь! – сказал крокодил.

Следом проходила старая лошадь. Она сказала им то же самое.

– Видишь! – обрадовался крокодил.

А затем появился упитанный кролик.

– Нет, я не могу высказать свое суждение, не узнав, как все происходило с самого начала.

Крокодил с ворчанием раскрыл пасть, чтобы все рассказать, – и мальчик, освободившись, выскочил на берег.

– Ты любишь крокодилье мясо? – спросил кролик.

– Да, – ответил мальчик.

– А твои родители?

– Да…

– Ну так вот вам крокодил, из которого можно приготовить отличное жаркое.

Мальчик побежал в деревню и вернулся с мужчинами, которые помогли ему убить крокодила. Но вместе с мужчинами прибежала и собака-вуоло. Она догнала кролика и убила его.

– Так что крокодил был прав, – завершила свой рассказ Ньо Бото. – Мир действительно устроен так, что за добро часто платят злом. Для того-то я и рассказала вам эту сказку.

– Благословенна будь! Пусть будут у тебя силы и счастье! – хором ответили дети.

А потом появились другие бабушки с мисками жареных жуков и кузнечиков. В иное время года это было бы лишь легкой закуской, но сейчас, накануне сильных дождей, когда уже началось голодное время, жареные насекомые считались обедом – в большинстве семей оставалось лишь несколько горстей кускуса и риса.

Глава 4

Освежающие короткие дожди теперь шли почти каждое утро. Когда небо прояснялось, Кунта и его товарищи выскакивали на улицу.

– Моя! Моя! – кричали они, указывая на радугу, упиравшуюся в землю совсем рядом.

Но вместе с дождями появились и тучи летающих насекомых, которые жалили так больно, что дети тут же скрывались в хижинах.

А потом одним поздним вечером неожиданно начались большие дожди. Люди сидели в своих холодных хижинах, прислушиваясь, как вода стекает по соломенным крышам, со страхом глядя на вспышки молний и успокаивая детей, которые дрожали при раскатах грома. Когда дождь немного стихал, в ночи раздавался лай шакалов, завывание гиен и кваканье лягушек.

Дождь шел и на следующую ночь, и на следующую, и на следующую – только ночью. Берега реки и поля превратились в непролазное болото, а деревня – в грязную лужу. Но каждое утро до завтрака все мужчины пробирались по грязи в маленькую мечеть Джуффуре и молили Аллаха послать им больше дождя, потому что сама жизнь людей зависела от того, насколько сильно промокнет земля до прихода жары. Жара иссушит посевы, если корни ростков не смогут добраться до накопившейся в почве влаги.

Старухи и дети собирались в детской хижине, сырой и плохо освещенной. Единственным обогревом были сухие палки и лепешки навоза, которые сжигали в плоском очаге прямо на земляном полу. Старая Ньо Бота рассказывала детям о страшных временах, когда сильных дождей не хватало. Как бы ужасно ни было на улице, Ньо Бото всегда могла припомнить время, когда было еще хуже. Она рассказывала детям, как после двух дней сильных дождей снова началась жара. Люди молились Аллаху изо всех сил, плясали танец дождя, каждый день приносили в жертву двух коз и вола, но все растущее на земле начало засыхать и умирать. Пересохли даже лесные источники, и к деревенскому колодцу потянулись сначала птицы, а потом лесные животные, умирающие от жажды. На кристально-чистом небе каждую ночь зажигались тысячи ярких звезд, дул холодный ветер, а люди начинали болеть. Всем было ясно: в Джуффуре пришли злые духи.

Все, кто мог, продолжали молиться и танцевать. Наконец, в жертву были принесены последние козы и волы. Казалось, что Аллах отвернулся от Джуффуре. Старые, слабые и больные начали умирать. Многие покинули деревню и отправились в другие места, чтобы стать рабами у тех, у кого была еда. Люди готовы были на все ради пропитания. Оставшиеся же окончательно пали духом и просто лежали в своих хижинах. И тогда, говорила Ньо Бото, Аллах направил в голодающую деревню Джуффуре марабута[11] Каирабу Кунту Кинте. Увидев страдания людей, он опустился на колени и стал молиться Аллаху. Он молился целых пять дней, не прерываясь на сон и время от времени делая лишь несколько глотков воды. И вечером пятого дня пошел сильный дождь – настоящее наводнение. Этот дождь спас Джуффуре.

Когда Ньо Бото умолкла, дети с уважением посмотрели на Кунту, который носил имя столь достойного предка, мужа бабушки Яйсы. Кунта и раньше замечал, как родители других детей относятся к Яйсе. Он чувствовал, что его бабушка – очень важный человек, такой же, как старая Ньо Бото.

Сильные дожди продолжали идти каждую ночь. Кунта и другие дети стали замечать, что взрослые ходят по деревне по щиколотку в грязи, а порой и по колено. А потом они стали плавать на лодках, чтобы добраться до нужного места. Кунта слышал, как Бинта говорила Оморо, что рисовые поля полностью залило водой болонга. Замерзшие и голодные отцы детей почти каждый день жертвовали Аллаху драгоценных коз и волов, латали текущие крыши, укрепляли поплывшие хижины – и молились о том, чтобы погибающий рис и кускус дожили до урожая.

Но Кунта и другие дети были еще слишком малы. Они не думали о голоде, им нравилось играть в грязи, бороться друг с другом и скользить прямо на голых ягодицах. Но все мечтали снова увидеть солнце. Дети махали серому небу и кричали – точно так же, как их родители:

– Солнце, свети! И я убью для тебя козу!

Животворный дождь даровал новую жизнь всему вокруг. Повсюду пели птицы. Деревья и растения покрылись ароматными цветами. Красновато-коричневая грязь, хлюпающая под ногами, каждое утро покрывалась ковром ярких лепестков и зеленых листьев, сбитых ночным дождем. Но пышность расцветающей природы не спасала жителей Джуффуре. Урожай еще не созрел и был не пригоден для еды. Взрослые и дети с жадностью смотрели на тысячи крупных манго и аллигаторовых груш, под весом которых сгибались ветви. Но зеленые плоды были твердыми, как камни, а у тех, кто пытался их попробовать, сводило живот и начиналась рвота.

– Кожа да кости! – восклицала бабушка Яйса, прищелкивая языком каждый раз, когда видела Кунту.

Но и сама бабушка была такой же худой, как мальчик. Все кладовые Джуффуре почти опустели. Тех немногих коз, коров и кур, которых не съели и не принесли в жертву, нужно было беречь – и кормить! – чтобы в следующем году появились телята, козлята и цыплята. В пищу людей пошли грызуны, коренья и листья. Сборы начинались на восходе и заканчивались с закатом.

Мужчины отправлялись в леса за дичью, как часто делали в другое время года, но теперь им не хватало сил, чтобы дотащить добычу до деревни. Табу запрещало мандинго есть павианов, которые водились вокруг в изобилии. Не могли они касаться и птичьих яиц, и миллионов больших зеленых лягушек-быков, которые считались ядовитыми. Жители Джуффуре были правоверными мусульманами, и они лучше умерли бы, чем прикоснулись к плоти диких свиней, которые целыми стадами бродили прямо по деревне.

На верхних ветвях большого капока издавна селились журавли. Когда выводились птенцы, взрослые журавли сновали туда и сюда, принося им рыбу, пойманную в болонге. Выждав подходящий момент, старухи и дети бежали под дерево, начинали кричать и кидать вверх небольшие палки и камни. Из-за этого шума и суеты птенцы не успевали подхватить рыбу, и она падала прямо на землю. Дети дрались из-за добычи, и у какой-то семьи появлялся ужин. Если кто-то оказывался особо метким, то камень попадал прямо в неловкого, покрытого пухом молодого журавля, и тот замертво падал на землю вместе с рыбой. Тогда несколько семей могли вечером полакомиться журавлиным супом. Но такое случалось очень редко.

Поздним вечером семьи собирались в своих хижинах. Каждый приносил то, что удалось найти, – иногда попадался крот или горсть крупных личинок. Из всего этого готовили суп, щедро приправленный перцем и специями, чтобы улучшить вкус. Но подобная еда наполняла желудок, не принося ничего полезного. И тогда люди Джуффуре начали умирать.

Глава 5

Все чаще над деревней раздавался громкий женский вой. Счастливы были те, чьи дети были еще слишком малы, чтобы понимать. Даже Кунта уже понимал, что вой означает смерть кого-то из близких и любимых. Среди дня с полей стали привозить мужчин, отправлявшихся туда пропалывать посевы. Они лежали очень тихо и неподвижно.

Начались болезни. Ноги взрослых отекали и раздувались. У многих началась лихорадка – их то бросало в пот, то трясло от озноба. У детей на руках и ногах появлялись пятна. Пятна эти быстро увеличивались, раздувались и начинали мучительно ныть. Потом вздувшееся пятно лопалось, выпуская красноватую жидкость, которая сразу же превращалась в густой, желтый, вонючий гной, привлекавший мух.

Такая большая открытая язва появилась на ноге Кунты. Как-то раз он попытался побежать, но споткнулся и упал. Дети с изумленными криками подняли его. Лоб его заливала кровь. Поскольку Бинта и Оморо были в поле, дети притащили Кунту к бабушке Яйсе. Бабушка уже несколько дней не появлялась в детской хижине.

Она была очень слаба. Черное лицо ее пожелтело и отекло. Она лежала на бамбуковой лежанке, укрывшись воловьей шкурой, и обливалась потом. Но, увидев Кунту, она поднялась и стала вытирать его залитый кровью лоб. Бабушка крепко обняла мальчика и велела другим детям побежать и принести ей муравьев келелалу. Когда дети вернулись, бабушка Яйса свела вместе края раны и стала прижимать сопротивляющихся муравьев к ней одного за другим. Как только муравьи вцеплялись своими острыми жвалами в плоть, бабушка быстро отрывала им тельца, оставляя головы на месте, пока вся рана не была зашита.

Отпустив детей, бабушка велела Кунте лечь рядом с ней. Он лег и стал прислушиваться к ее тяжелому дыханию. Какое-то время бабушка молчала, а потом указала рукой на стопку книг на полке рядом с постелью. Медленно и тихо она стала рассказывать Кунте про его деда – эти книги когда-то принадлежали ему.

В родной Мавритании Каираба Кунта Кинте прожил тридцать пять дождей, прежде чем его учитель, великий марабут, дал ему благословение, которое и его сделало марабутом. Дед Кунты продолжил семейную традицию, которая уходила корнями за сотни дождей в Древнее Мали. Как мужчина четвертого кафо, он упросил старого марабута принять его в ученики и пятнадцать дождей странствовал вместе с ним, его женами, рабами, учениками, скотом и козами, переходя из деревни в деревню, служа Аллаху и его подданным. Под жарким солнцем и холодными дождями они брели по пыльным дорогам и грязным ручьям, зеленым долинам и равнинам, где гулял ветер. Они шли на юг от Мавритании.

Пройдя посвящение, Каираба Кунта Кинте много лун странствовал в одиночестве по всему Древнему Мали. Он побывал в Кейле, Джиле, Кангабе и Тимбукту. Он скромно простирался на земле перед великими святыми стариками и просил их благословения. И все благословляли его. А потом Аллах направил стопы молодого марабута на юг, в Гамбию, где он сначала остановился в деревне Пакали Н’Динг.

Очень скоро жители деревни поняли, что этого человека послал им сам Аллах – столь быстро молитвы его приносили плоды. Тамтамы разнесли известие по округе, и вскоре другие деревни попытались переманить его. К нему присылали гонцов с предложениями юных дев в жены, рабов, скота и коз. И вскоре он действительно ушел, тогда в деревню Джиффаронг – но лишь потому, что Аллах призвал его, так как жителям Джиффаронга было нечего ему предложить, кроме благодарности за молитвы. Там он узнал о деревне Джуффуре, где люди болели и умирали, потому что давно не было большого дождя. Тогда-то он и пришел в Джуффуре, где пять дней неустанно молился, пока Аллах не послал большой дождь, который спас деревню.

Узнав о великом деянии деда Кунты, сам царь Барра, который правил этой частью Гамбии, прислал молодому марабуту юную деву в первые жены. Звали ее Сиренг. От Сиренг у Каирабы Кунты Кинте было два сына, и назвал он их Джаннех и Салум.

Бабушка Яйса поднялась на своей бамбуковой лежанке.

– Вот тогда, – сказала она с сияющими глазами, – увидел он Яйсу, танцевавшую серубу! Мне было тогда пятнадцать дождей! – Яйса широко улыбнулась, продемонстрировав беззубый рот. – И ему не понадобился царь, чтобы выбрать другую жену! – Она посмотрела на Кунту: – Это мое чрево подарило ему твоего отца Оморо.

Тем вечером, вернувшись в хижину матери, Кунта долго не мог заснуть. Он думал о том, что рассказала ему бабушка Яйса. Он много раз слышал о своем святом деде, чьи молитвы спасли деревню. Потом Аллах забрал деда к себе. Но до сегодняшнего дня Кунта не понимал, что этот человек был отцом его отца, что Оморо знал его так же, как он сам знает Оморо, что бабушка Яйса была матерью Оморо – точно так же, как Бинта была его матерью. И когда-нибудь он тоже найдет себе женщину, как Бинта, и она родит ему сына. А этот сын…

Кунта повернулся, закрыл глаза и постепенно провалился в сон.

Глава 6

В следующие дни Бинта, вечером возвращаясь с рисового поля, отправляла Кунту к деревенскому колодцу за свежей водой. Вода нужна была для супа – Бинта варила его из того, что удавалось найти. А потом они с Кунтой несли суп через всю деревню бабушке Яйсе. Кунта заметил, что Бинта двигалась медленнее, чем обычно, а живот у нее стал очень большим и тяжелым.

Бабушка Яйса слабо твердила, что скоро ей станет лучше, но Бинта навела в хижине порядок и расставила все по местам. Бабушка поднялась на постели и стала есть суп из миски с голодным хлебом Бинты, приготовленным из желтого порошка, покрывающего сухие черные бобы дикого рожкового дерева.

А потом Кунту среди ночи разбудил отец. Он сильно тряс его за плечо. Бинта лежала на постели и тихо стонала. По хижине быстро двигались Ньо Бото и подруга Бинты, Джанкай Турай. Оморо забрал Кунту в свою хижину. Мальчик ничего не понял, но быстро заснул на отцовской лежанке.

Утром Оморо разбудил Кунту и сказал:

– У тебя появился брат.

Кунта неохотно поднялся, протирая глаза кулаками. Он по-думал, что случилось что-то хорошее, раз его обычно суровый отец так радуется. Днем Кунта со своими приятелями по кафо рыскал по окрестностям в поисках съестного. Ньо Бото позвала его к матери. Бинта казалась очень усталой. Она сидела на краю лежанки, укачивая на коленях младенца. Кунта какое-то время изучал сморщенное черное тельце, потом перевел глаза на улыбающихся женщин. Он заметил, что огромный живот Бинты куда-то делся. Не говоря ни слова, Кунта вышел из хижины и долго стоял на месте. А потом, вместо того чтобы присоединиться к друзьям, уселся за хижиной отца и стал размышлять над увиденным.

Всю следующую неделю Кунта спал в хижине Оморо – и никому не было до этого дела, все занимались только младенцем. Кунта уже стал думать, что матери он больше не нужен – да и отцу тоже… Но вечером восьмого дня Оморо позвал его к материнской хижине. Там уже собрались все жители Джуффуре, кто был в силах. Все хотели услышать, какое имя Оморо выбрал для своего сына. Оморо назвал его Ламином.

В ту ночь Кунта спал хорошо и спокойно – в собственной постели, рядом с матерью и новорожденным братом. Но через несколько дней к Бинте вернулись силы. Приготовив что-нибудь для Оморо и Кунты, она забирала младенца и большую часть дня проводила в хижине бабушки Яйсы. По встревоженным взглядам Бинты и Оморо Кунта понял, что бабушка сильно больна.

Через несколько дней он с приятелями по кафо собирал манго – плоды наконец-то созрели. Потерев жесткую желто-оранжевую кожицу о камень, дети вскрывали плоды и высасывали нежную, сочную мякоть. Они набрали целые корзины аллигаторовых груш и диких орехов кешью. И тут Кунта неожиданно услышал знакомый вой. Вой доносился со стороны бабушкиной хижины. Холодок пробежал у него по спине – это был голос матери, взмывший к небу в смертном плаче, какой он часто слышал в последние недели. К матери присоединились другие женщины, и вскоре выла уже вся деревня. Кунта, не разбирая дороги, кинулся к бабушкиной хижине.

Там царила тревожная суета. Кунта увидел мрачного Оморо и горько плачущую старую Ньо Бото. Через мгновение ударили в барабан тобало, и джалиба стал возвещать о добрых деяниях бабушки Яйсы за долгие годы ее жизни в Джуффуре. Потрясенный Кунта молча смотрел, как молодые незамужние девушки из деревни поднимают пыль с земли взмахами широких опахал, сплетенных из травы, – так велел обычай. Никто не обращал на Кунту внимания.

Когда Бинта, Ньо Бото и две рыдающие женщины вошли в хижину, все упали на колени и склонили голову. Кунта неожиданно заплакал – не только от горя, но и от страха. Пришли мужчины. Они принесли только что срубленное и обтесанное бревно и опустили его перед хижиной. Кунта смотрел, как женщины вынесли из хижины тело его бабушки, закутанное с головы до ног в белое покрывало, и уложили на плоскую поверхность дерева.

Сквозь слезы Кунта видел, как плакальщицы семь раз обошли вокруг Яйсы с молитвами и причитаниями. Алимамо возгласил, что она отправляется в вечность, к Аллаху и своим предкам. Чтобы придать ей силы для дальнего пути, молодые неженатые мужчины разложили вокруг ее тела бычьи рога, наполненные золой.

Когда большая часть плакальщиц ушла, Ньо Бото и другие старухи расположились поблизости. Они причитали и плакали, сжимая виски руками. Вскоре молодые женщины принесли самые большие листья сибоа, какие только смогли найти: под этими листьями старухи могли укрыться от дождя во время своего бдения. Тамтамы несли весть о бабушке Яйсе в ночь.

Туманным утром, как велел обычай предков, мужчины Джуффуре (те, кто еще мог ходить) присоединились к процессии, направлявшейся к месту погребения, – недалеко от деревни, куда никто не ходил. Мандинго уважали и опасались духов предков. За мужчинами, которые несли на бревне тело бабушки Яйсы, шел Оморо. Он нес маленького Ламина и держал за руку Кунту. Кунта был слишком напуган – он даже не плакал. За ними шли остальные мужчины деревни. Окостеневшее тело, закутанное в белое, опустили в только что вырытую могилу и накрыли толстым ковриком, сплетенным из тростника. Поверх накидали шипастых веток – чтобы гиены не добрались до тела. Потом могилу закидали камнями и насыпали земляной холмик.

Много дней после этого Кунта не мог ни есть, ни спать. Он никуда не ходил со своими друзьями по кафо. Он так горевал, что как-то вечером Оморо забрал его в свою хижину, усадил на лежанку и поговорил с ним гораздо теплее и нежнее, чем обычно. Он постарался облегчить горе сына в меру своих сил.

Оморо сказал, что в каждой деревне живут люди трех видов. Первые – те, кого можно видеть, кто ходит, ест, спит и работает. Вторые – это предки. К ним теперь присоединилась и бабушка Яйса.

– А третьи? – спросил Кунта. – Кто они такие?

– Третьи, – ответил Оморо, – это те, кто должен родиться.

Глава 7

Дожди закончились. Влажный воздух между ярко-синим небом и мокрой землей был напоен ароматами пышных диких цветов и плодов. Ранним утром в деревне раздавался стук пестиков, которыми женщины растирали просо, кускус и земляные орехи – не из основных посевов, а из рано проклюнувшихся семян, упавших в землю при уборке прошлого урожая. Мужчины охотились. Они принесли в деревню отличную упитанную антилопу. После ужина они принялись за чистку и выделку шкуры. А женщины собирали созревшие красноватые ягоды мангкано: они расстилали под кустами ткань и начинали трясти ветви изо всех сил. Собранные ягоды сушили на солнце и толкли, чтобы отделить вкуснейшую муку футо от семян. В деревне ничего не пропадало. Замоченные и сваренные с молотым просом семена превращались в сладковатую утреннюю кашу, которую с удовольствием уплетали Кунта и все остальные. Такая каша вносила приятное разнообразие – кускус всем давно приелся.

С каждым днем еды становилось все больше. Новая жизнь бурлила в Джуффуре – и все это видели и слышали. У мужчин прибавилось сил: они энергичнее ходили на поля и возвращались в деревню, осмотрев свои посевы, которые скоро предстояло убирать. Воды реки на глазах спадали, и женщины каждый день отправлялись выпалывать последние сорняки среди высоких, ровных ростков риса.

Деревня вновь наполнилась смехом и криками – после долгого голодного сезона дети вновь вернулись к играм. Их животы были наполнены питательной едой, язвы затянулись, оставив лишь сухие корочки. Дети играли и носились как сумасшедшие. Как-то раз они поймали больших навозных жуков-скарабеев и устроили для них гонки: нарисовали в пыли большой круг и ждали, какой из жуков выберется из него первым. В другой раз Кунта и его лучший друг Ситафа Силла, живший в соседней хижине, совершили налет на высокий термитник. Они разрушили стенку и наблюдали, как тысячи слепых бескрылых термитов выползают наружу и судорожно пытаются найти укрытие.

Иногда мальчишки пугали земляных белок и загоняли их в кусты. А больше всего им нравилось кидаться камнями и кричать на коричневых длиннохвостых обезьян. Обезьяны и сами могли кинуть камень, прежде чем присоединиться к своим отчаянно вопящим собратьям на верхних ветвях деревьев. Каждый день мальчишки боролись, хватали друг друга, валили на землю, рычали, царапались и вскакивали на ноги, чтобы начать все сначала. Каждый мечтал о том дне, когда он станет лучшим борцом Джуффуре и сможет вести бои с лучшими борцами других деревень во время праздников урожая.

Взрослые, проходившие мимо детей, притворялись, что ничего не видят и не слышат, хотя Ситафа, Кунта и остальные члены кафо рычали, как настоящие львы, трубили, словно слоны, и визжали, как дикие свиньи. Девочки готовили, играли в куклы, толкли кускус. Они готовились к роли матерей и жен. Но сколь бы увлекательными ни были игры, дети никогда не забывали проявлять уважение к взрослым – матери научили их с почтением относиться к старшим. Вежливо глядя взрослым в глаза, дети спрашивали:

– Керабе? (Мир ли у вас?)

А взрослые отвечали:

– Кера доронг. (Только мир.)

Если же взрослый протягивал руку, каждый ребенок хватал ее обеими руками, а потом стоял со сложенными у груди ладонями, пока взрослый не проходил мимо.

Дома Кунту воспитывали в строгости, и ему казалось, что любое его движение раздражает Бинту. Она резко щелкала пальцами, а порой попросту хватала сына и задавала ему трепку. За едой Кунта частенько получал подзатыльники, если Бинта замечала, что он смотрит не в свою миску, а куда-то еще. А если, возвращаясь после целого дня игр, он не смывал с себя всю грязь до последнего пятнышка, Бинта хватала свою жесткую мочалку из сушеных стеблей и кусок домашнего мыла и начинала так ожесточенно тереть сына, что едва не слезала вся кожа.

Стоило Кунте посмотреть на мать, отца или другого взрослого, он тут же получал шлепок – словно совершил какой-то серьезный проступок или помешал взрослым вести разговор. Он даже представить не мог, что кому-то можно сказать неправду. Поскольку у него не было причин лгать, он никогда этого и не делал.

Кунта изо всех сил старался быть хорошим мальчиком. Вскоре он начал делиться полученными дома уроками с другими детьми. Когда дети ссорились, а случалось это частенько, когда они начинали оскорблять друг друга и щелкать пальцами, Кунта всегда отворачивался и уходил, сохраняя достоинство и самообладание: мать говорила, что это самые почитаемые качества племени мандинго.

Но почти каждый вечер Кунту пороли за то, что он обижал младшего брата – пугал его страшным рычанием, вставал на четвереньки, словно павиан, закатывал глаза и начинал колотить кулаками по земле.

– Я сейчас приведу тубоба![12] – кричала Бинта, когда Кунта доводил ее до крайности.

И это страшно пугало Кунту, потому что бабушка часто рассказывала ему о волосатых, краснолицых белых чужаках, которые приплывали на больших лодках и уводили людей из их домов.

Глава 8

Хотя к закату Кунта и его приятели успевали утомиться и проголодаться, они все же наперегонки бежали к небольшим деревьям, забирались на них и указывали на садящийся малиновый шар.

– Завтра будет еще красивее! – кричали они.

И даже взрослые жители Джуффуре старались поужинать побыстрее, чтобы успеть выйти на улицу и встретить восходящую луну, символ Аллаха, криками, хлопаньем в ладоши и ударами в барабаны.

Но когда тучи скрывали молодую луну, как в эту ночь, жители встревоженно расходились, а мужчины отправлялись в мечеть молиться о прощении, поскольку такое предзнаменование говорило о недовольстве небесных духов. После молитвы мужчины вели своих напуганных домашних к баобабу, где джалиба уже сидел на корточках возле маленького костра, нагревая кожу на своем тамтаме.

Потирая глаза, слезящиеся от дыма костра, Кунта вспоминал, как будили его среди ночи тамтамы других деревень. Проснувшись, он лежал, вслушиваясь изо всех сил; звуки и ритмы были подобны речи, и со временем он научился понимать некоторые слова. Тамтамы сообщали о голоде, чуме, набегах, сожжении деревень, убийствах и похищениях.

На ветке баобаба за спиной джалибы висела козья шкура, испещренная знаками арабской вязи, нанесенными на нее арафангом. В мерцающем огне костра Кунта смотрел, как джалиба начинает быстро и резко бить искривленными узловатыми палочками по поверхности барабана, ударяя в разные точки. Он обращался к ближайшему шаману, чтобы тот поспешил в Джуффуре и изгнал злых духов.

Стараясь не смотреть на луну, люди разошлись по домам и со страхом улеглись спать. Но в ночи продолжали звучать далекие барабаны, вторившие просьбе Джуффуре. Дрожа под своей шкурой, Кунта думал, что в других деревнях луна тоже скрылась за тучами.

На следующий день ровесникам Оморо пришлось помогать юношам, охранявшим поля от стай голодных павианов и птиц. Мальчики второго кафо должны были бдительно следить за козами, а матери и бабушки – тщательно приглядывать за малышами и младенцами. Самым крупным детям из первого кафо, в том числе Кунте и Ситафе, велели не отходить далеко от ограды деревни и ждать приближения незнакомцев, наблюдая за окрестностями с высокого дерева, росшего неподалеку. Дети так и поступили, но в тот день никто не появился.

Он пришел на второе утро – глубокий старик, опиравшийся на деревянный посох, с увесистым свертком на лысой голове. Заметив его, дети с криками бросились к воротам деревни. Старая Ньо вскочила на ноги и заковыляла к большому барабану тобало, чтобы мужчины поспешили в деревню с полей, прежде чем колдун достигнет ворот и войдет в Джуффуре.

Жители деревни столпились вокруг колдуна, а он направился к баобабу и осторожно опустил свой сверток на землю. Резко опустившись на корточки, он вытряхнул из сморщенного кожаного мешка кучу высушенных предметов – небольшую змею, челюсть гиены, обезьяньи зубы, крыло пеликана, лапы разных птиц и странные коренья. Оглянувшись вокруг, колдун раздраженно махнул рукой, чтобы ему дали больше места, и вдруг задрожал – всем стало ясно, что злые духи Джуффуре накинулись на него.

Тело колдуна изогнулось, лицо исказилось, глаза закатились. Трясущимися руками он пытался направить непослушный посох к груде таинственных предметов. Когда же после огромных усилий кончик посоха наконец-то коснулся кучи, колдун отшатнулся и упал, словно пораженный молнией. Люди ахнули. Но потом колдун начал медленно оживать. Злые духи покинули деревню. Колдун с трудом поднялся на колени. Все взрослые – измученные, но вздохнувшие с облегчением – побежали по домам, чтобы принести для него дары. Колдун все сложил в свой сверток, который и без того был велик и тяжел, ведь он успел побывать и в других местах, и зашагал к следующей деревне. Аллах снова спас Джуффуре.

Глава 9

Прошло двенадцать лун, и большие дожди снова закончились. В Гамбии начался сезон странников. По сети троп, соединявших разные деревни, бродили путешественники. Кто-то проходил мимо, а кто-то заглядывал в Джуффуре. Кунта и его товарищи почти каждый день несли вахту. Сообщив жителям деревни о приближении чужестранцев, мальчишки неслись обратно, чтобы встретить каждого гостя прямо возле своего дерева. Они провожали чужака в деревню, болтая между собой и выискивая любые признаки, которые позволили бы определить его цель или род занятий. Если им это удавалось, они тут же бросали чужака и неслись предупредить взрослых, собравшихся в хижине гостеприимства. В соответствии с древним обычаем каждый день для встречи гостей выбиралась определенная семья. Семья эта должна была предоставить странникам пищу и кров, сколько бы они ни захотели остаться в деревне, прежде чем продолжить свой путь.

Когда Кунте, Ситафе и другим мальчишкам из их кафо поручили следить за приближением незнакомцев, они почувствовали себя взрослыми, гораздо старше своих сверстников. Теперь каждое утро после завтрака они собирались в школьном дворе арафанга, опускались на колени и слушали, как он учит старших мальчиков по пять-девять дождей, из второго кафо, чуть старше Кунты. Арафанг учил их читать Коран и писать палочкой или пером, окуная его в черную тушь, приготовленную из сока померанца, смешанного с молотой сажей со дна горшков.

Ученики заканчивали уроки и разбегались – полы их длинных рубах-дундико развевались в воздухе. Теперь им предстояло гнать деревенских коз на пастбище. Кунта и его товарищи изо всех сил старались делать вид, что им все равно, но в действительности они страшно завидовали длинным одеяниям старших мальчиков и их важной работе. Хоть Кунта ничего и не говорил, но и он сам, и другие мальчишки считали себя слишком взрослыми, чтобы с ними можно было обращаться, как с детьми, и заставлять их ходить нагишом. Они сторонились малышей, таких как Ламин, словно те были заразными, и считали их недостойными своего внимания – разве что подзатыльник им дать, когда взрослые не видят. Мальчишки сторонились даже старух, которые заботились о них с самого рождения. Кунта, Ситафа и другие старались крутиться вокруг взрослых в надежде, что их заметят и, может быть, дадут какое-то поручение.

Незадолго до сбора урожая Оморо за ужином словно невзначай сказал Кунте, что хочет взять его на следующий день охранять поле. Кунта пришел в такой восторг, что всю ночь не спал. Завтрак он проглотил в мгновение ока. Когда Оморо вручил ему свою мотыгу и они вместе зашагали к полям, его переполняла радость и гордость. Кунта и его приятели бегали вдоль посадок, кричали и кидали палки в диких свиней и павианов, которые так и норовили подрыть куст или сожрать земляные орехи. Комьями грязи и свистом мальчишки распугивали стаи дроздов, низко летающих над полями кускуса. Все помнили рассказы старух: дрозды могли уничтожить урожай еще быстрее любых зверей. Дети собирали пригоршни кускуса и земляных орехов, которые их отцы срезали или вытаскивали, чтобы проверить спелость, приносили мужчинам холодную воду. Они работали целый день и были страшно горды собой.

Через шесть дней по благословению Аллаха можно было приступать к уборке урожая. После рассветной молитвы суба отцы с сыновьями отправились на поля. Некоторым мальчишкам даже посчастливилось тащить небольшой тамтам и барабаны соураба. На поле мужчины остановились, склонили головы и стали прислушиваться. Наконец раздался гул большого барабана тобало, и мужчины приступили к уборке урожая. Между ними ходили джалиба и другие барабанщики. Они отбивали ритм, чтобы мужчинам было легче работать. Все запели. От возбуждения некоторые мужчины подбрасывали мотыгу на одном ударе барабана, чтобы ловко поймать ее на следующем.

Мальчишки из кафо Кунты трудились рядом с отцами. Они отряхивали выдернутые кусты земляных орехов от земли. Через какое-то время работники устроили перерыв, а в полдень раздались радостные крики: это женщины с девочками принесли мужчинам обед. Они шли цепочкой, распевая песни урожая и держа горшки на головах. На поле они разлили содержимое по калабашам и подали их барабанщикам и работникам. Работа продолжалась до вечернего удара тобало.

В конце первого дня на полях выросли стога урожая. Покрытые потом и грязью мужчины поспешили к ближайшему ручью. Они разделись и со смехом и криками прыгнули прямо в воду, чтобы охладиться и смыть грязь. А потом они отправились домой, отмахиваясь от назойливых мух, круживших над их блестящими телами. Чем ближе они подходили, тем сильнее становился запах дыма от женских кухонь и восхитительнее аромат жареного мяса, которое в дни уборки урожая следовало подавать трижды в день.

Тем вечером, наевшись, Кунта заметил (он замечал это уже несколько вечеров), что мать что-то шьет. Она ничего не говорила, и мальчик не спрашивал. Но на следующее утро, когда он подхватил мотыгу и направился к двери, Бинта посмотрела на него и ворчливо спросила:

– Ты почему не оделся?

Кунта резко повернулся. На сучке на стене висела новая рубаха-дундико. Стараясь скрыть свой восторг, он спокойно натянул рубаху и вышел за дверь, а там уже припустился во весь опор. Другие мальчишки уже были во дворе – и все, как и он, впервые в жизни получили одежду. Мальчишки прыгали, кричали и смеялись, потому что наконец-то смогли прикрыть свою наготу. Теперь они официально перешли во второй кафо. Они стали мужчинами.

Глава 10

К вечеру, когда пришло время возвращаться в материнскую хижину, Кунта постарался сделать так, чтобы все в Джуффуре увидели его в новом дундико. Хоть мальчик и работал целый день, он совершенно не устал. Кунта точно знал, что не сможет заснуть в обычное время. Раз уж он теперь взрослый, то Бинта наверняка позволит ему посидеть подольше. Но как только Ламин заснул, мать отправила его в постель в обычное время, напомнив, чтобы он повесил свое дундико.

Кунта надулся от обиды и повернулся, чтобы уйти. Но тут Бинта окликнула его – мальчик решил, что сейчас его отругают за проявление обиды. А может быть, мама пожалела его и изменила свое решение?

– Отец хочет видеть тебя утром, – спокойно сказала Бинта.

Кунта понял, что расспрашивать ее бессмысленно, поэтому просто ответил:

– Хорошо, мама, – и пожелал ей спокойной ночи.

Кунта совершенно не устал, и спать ему не хотелось. Он лежал под коровьей шкурой, гадая, в чем провинился, поскольку наказывали его очень часто. Но сколько он ни думал, ему никак не удавалось припомнить ничего настолько ужасного, из-за чего Бинта не стала бы наказывать его сама, а перепоручила это отцу. Ведь отец вмешивался только по самым серьезным поводам. В конце концов Кунте это надоело, и он заснул.

За завтраком Кунта был так подавлен, что почти забыл о своей новой дундико. Но тут голенький Ламин потянулся к висевшей на стене рубахе, и Кунта замахнулся, чтобы дать ему подзатыльник. Он вовремя заметил предостерегающий взгляд Бинты и опустил руку. Поев, Кунта немного послонялся по хижине, надеясь, что Бинта что-нибудь скажет, но мать вела себя так, словно вообще ему ничего не говорила. Мальчик неохотно поплелся к выходу и медленно направился к хижине Оморо. У входа он остановился со сложенными руками.

Когда Оморо появился и молча протянул сыну небольшую новую пращу, у Кунты захватило дух. Он стоял и смотрел на пращу, потом перевел взгляд на отца, не зная, что сказать.

– Ты теперь во втором кафо, – сказал Оморо. – Она твоя. Не стреляй по тем, по кому стрелять не следует, и не промахивайся.

– Да, отец, – кивнул Кунта. Язык все еще плохо его слушался.

– И уж поскольку ты теперь во втором кафо, – продолжал Оморо, – тебе пора начинать пасти коз и ходить в школу. Сегодня ты пасешь коз с Тоумани Тоуреем. Старшие мальчики тебя научат. Слушайся их. А завтра утром пойдешь на школьный двор.

Оморо скрылся в своей хижине, а Кунта поспешил к козьим загонам. Ситафа и другие мальчишки из их кафо уже поджидали его. Все они были в рубахах-дундико и с новыми пращами – для тех, у кого отцы умерли, пращи сделали старшие братья или дядья.

Старшие мальчики открыли загоны, и блеющие козы ринулись вперед, стремясь побыстрее оказаться на зеленом пастбище. Увидев Тоумани, первенца пары, с которой Оморо и Бинта были лучшими друзьями, Кунта попытался держаться поближе к нему. Но Тоумани и его приятели уже направили коз на мальчишек, и те с трудом уворачивались от бегущих животных. Но когда хохочущие старшие мальчики с собаками-вуоло погнали коз по пыльной тропе, мальчишки из кафо Кунты неуверенно поплелись за ними, крутя в руках свои пращи и пытаясь оттереть грязь со своих дундико.

Кунта не раз видел коз, но никогда не сознавал, как быстро они бегут. За пределы деревни он выходил только с отцом. Он никогда еще не уходил так далеко, как сегодня за козами. Козы паслись на обширном пастбище, покрытом низким кустарником и травой. С одной стороны находился лес, с другой – деревенские поля. Старшие мальчики спокойно развели свои стада в разные стороны, а собаки-вуоло бегали вокруг или лежали рядом с козами.

Тоумани наконец-то решил обратить внимание на плетущегося позади Кунту. Но повел себя так, словно перед ним был не мальчик, а какое-то насекомое.

– Ты знаешь цену козы? – спросил он и, прежде чем Кунта успел ответить, добавил: – Если потеряешь хоть одну, отец тебе задаст!

И Тоумани пустился в рассуждения об опасности работы козьего пастуха. Если из-за невнимательности и лени какая-то коза отобьется от стада, могут произойти ужасные вещи. Указывая на лес, Тоумани сказал, что там живут львы и пантеры, которые прячутся в высокой траве, подкрадываются к козам и одним прыжком разрывают им горло.

– А если рядом окажется мальчик, – сказал Тоумани, – он будет повкуснее козы!

С удовлетворением посмотрев в расширенные от страха глаза Кунты, Тоумани продолжил свой рассказ. Страшнее львов и пантер тубоб и его черные помощники. Они крадутся в высокой траве, хватают людей и увозят в далекие места, где съедают их. Тоумани пас коз уже пять дождей, и за это время украли девятерых мальчиков из Джуффуре и еще больше из других деревень. Кунта не знал никого из похищенных, но помнил, какой страх испытал, услышав об этом. Несколько дней он не отходил от материнской хижины дальше чем на пару шагов.

– Но даже за воротами деревни тебе грозит опасность, – сказал Тоумани, словно прочитав его мысли.

Он знал одного мужчину из Джуффуре, который лишился всего, что имел, когда львиный прайд растерзал его коз. А потом его поймали с деньгами тубоба – сразу после исчезновения двух мальчиков из третьего кафо. Мальчики пропали прямо из своих хижин посреди ночи. Мужчина утверждал, что нашел деньги в лесу, но за день до суда совета старейшин он исчез.

– Ты слишком мал, чтобы помнить об этом, – сказал Тоумани. – Но такое до сих пор случается. Поэтому никогда не отходи от тех, кому можно доверять. А когда будешь пасти своих коз, никогда не позволяй им уходить туда, где тебе придется гоняться за ними по густым кустам – иначе твоя семья может никогда тебя не увидеть.

Кунта стоял и трясся от страха, а Тоумани добавил: даже если большая кошка или тубоб его не достанут, у него все равно будут серьезные неприятности, если коза отобьется от стада, потому что, как только она доберется до поля кускуса или земляных орехов, ее уже не поймаешь. А когда мальчик с собакой погонятся за козой, остальное стадо побежит за беглянкой. Голодные козы могут погубить поле быстрее любых павианов, антилоп или диких свиней.

К полудню, когда Тоумани разделил приготовленный его матерью обед с Кунтой, мальчишки, перешедшие во второй кафо, смотрели на коз, рядом с которыми провели всю жизнь, с гораздо большим почтением. После обеда мальчишки из кафо Тоумани разлеглись под невысокими деревцами, а другие бродили вокруг, стреляя в птиц из новых пращей своих учеников. Кунта и его товарищи во все глаза следили за козами, старшие мальчики выкрикивали поучения и оскорбления и покатывались со смеху, когда младшие с криками и ругательствами бросались к каждой козе, которая просто поднимала голову, чтобы осмотреться. Когда Кунта не бегал за козами, он нервно поглядывал в сторону леса, откуда мог появиться зловещий хищник.

Ближе к вечеру, когда козы наелись травы, Тоумани подозвал Кунту и сурово сказал:

– Ты что, думаешь, я за тебя хворост собирать буду?

Только тогда Кунта вспомнил, что пастухи всегда возвращались по вечерам со связками хвороста для ночных костров в деревне. Поглядывая на коз и одновременно на лес, Кунта и его товарищи принялись бегать вокруг, собирая ветки кустарников и тонкие упавшие сучья, выбирая достаточно сухие. Кунта набрал столько хвороста, что еле смог поднять связку, но Тоумани фыркнул и добавил еще несколько палок. Затем Кунта обвязал палки и сучья гибкой зеленой лианой. Он сильно сомневался, что сможет поднять связку и дойти с ней до деревни.

Под взглядами старших мальчишек он и его товарищи кое-как взгромоздили свой груз на голову и неуверенной походкой зашагали вслед за козами и собаками-вуоло, которые знали дорогу домой лучше своих новых пастухов. Под презрительными насмешками старших мальчишек Кунта и остальные новички изо всех сил старались удержать равновесие. Появившаяся впереди деревня никогда еще не казалась Кунте такой красивой. Он чувствовал, что вот-вот упадет. Стоило им войти в ворота, как старшие мальчишки начали суетиться, выкрикивая предупреждения и советы. Они прыгали вокруг, чтобы взрослые увидели и услышали, что они выполняют свою работу, а обучение неуклюжего молодняка – это трудное дело. Кунта кое-как доплелся до двора арафанга Бримы Сезея, у которого ему и его кафо предстояло завтра брать первый урок.

На следующий день сразу после завтрака новые пастухи, вооружившись досками для письма из хлопкового дерева, пером и бамбуковой емкостью с сажей, которую предстояло разводить и использовать для письма, потянулись на школьный двор. Арафанг отнесся к ним так, словно они были глупее собственных коз. Он приказал им сесть. Еще не договорив, он принялся хлестать мальчишек гибким прутом – они подчинились приказу не так быстро, как ему хотелось. Арафанг хмуро предупредил, что на его уроках любой, кто произнесет хоть слово, когда его не спрашивают, отведает прута – он сурово погрозил им – и будет отправлен домой к родителям. И то же самое произойдет с каждым, кто опоздает на занятия, которые будут проходить сразу после завтрака и вечером, когда они вернутся с козами с пастбища.

– Вы больше не дети, – сказал арафанг. – У вас есть обязанности. И вы должны их выполнять.

Покончив с вопросами дисциплины, арафанг объявил, что вечерний класс начнется с чтения Корана: он будет читать, а они должны запомнить текст наизусть и произнести вслух, прежде чем перейти к другим вещам. Потом арафанг их отпустил, потому что стали подтягиваться старшие ученики, бывшие пастухи коз. Они нервничали еще сильнее, чем кафо Кунты, потому что им предстоял экзамен по чтению Корана и арабскому письму. По результатам экзамена они должны были перейти в третий кафо.

В тот день впервые в жизни мальчишки из кафо Кунты отправились пасти коз самостоятельно. Они тянулись длинной чередой по пыльной тропе, ведущей к пастбищу. А оказавшись на месте, гонялись за козами и орали каждый раз, как только животные делали несколько шагов к очередной кочке с травой. Впрочем, Кунта измучился еще больше, чем козы. Каждый раз, когда он усаживался, чтобы подумать о смысле таких перемен в его жизни, оказывалось, что нужно что-то делать или куда-то идти. Целый день Кунта пас коз, после завтрака и вечером учился у арафанга, а потом еще учился обращаться с пращой, пока не становилось слишком темно. Судя по всему, больше времени для серьезных раздумий у него не будет.

Глава 11

Уборка кускуса и земляных орехов подошла к концу. Настала очередь риса. Мужчины не помогали женам. Даже мальчишки не помогали матерям – рис был делом сугубо женским. На рассвете Бинта вместе с Джанкай Турай и другими женщинами уже были на полях созревшего риса. Они выдергивали длинные золотистые стебли, которые следовало на несколько дней разложить для просушки на тропинках, прежде чем загрузить в лодки и перевезти в деревню, где женщины вместе с дочерьми складывали свои аккуратные снопы в собственные кладовые. Но даже после уборки риса женщины не могли отдохнуть – им предстояло помогать мужчинам собирать хлопок. Хлопок собирали последним, чтобы он как следует просох под жарким солнцем – тогда из него получались лучшие нити для шитья.

Все с нетерпением ждали ежегодного семидневного праздника сбора урожая. Женщины торопились сшить новую одежду для своих семей. Хотя Кунта понимал, что не следует проявлять раздражения, ему совсем не понравилось, что несколько вечеров пришлось присматривать за болтливым и надоедливым младшим братом, пока Бинта пряла хлопок. Но когда мать взяла его с собой к деревенской ткачихе Дембо Диббе, он снова стал счастлив. Кунта зачарованно смотрел, как ловко она превращает нити на бобинах в полосы ткани с помощью ножного ткацкого станка. Дома Бинта позволила Кунте смешать древесную золу с водой, чтобы получился крепкий щелок, в который она всыпала мелко порезанные листья индиго. Так красили ткань в темно-синий цвет. Все женщины Джуффуре поступали так же. Очень скоро на всех кустах были развешены ткани для просушки, и деревня раскрасилась в яркие цвета – красный, зеленый, желтый, синий…

Пока женщины пряли и шили, мужчины занимались своими непростыми делами, которые следовало закончить до праздника, – и до того времени, когда выполнять тяжелую работу из-за жары станет невозможно. Высокая бамбуковая ограда деревни кое-где покосилась, где-то ее проломили козы и волы. Нужно было чинить и обмазанные глиной хижины, пострадавшие от сильных дождей. А еще нужно было менять соломенные крыши. Предстояло несколько свадеб, и всем нужны были новые дома. Кунта вместе с другими мальчишками замешивал мокрую глину, которой мужчины обмазывали стены новых хижин.

В ведрах, что доставали из колодца, вода стала мутной. Один из мужчин спустился вниз и обнаружил, что мелкие рыбки, которых запускали в колодец для поедания насекомых, погибли. Было решено вырыть новый колодец. Кунта увидел, как мужчины, копавшие землю, нашли небольшие комки зеленовато-белой глины. Их сразу же отдали женщинам с большими животами, и те с жадностью их съели. Бинта сказала Кунте, что от этой глины кости младенцев будут крепкими.

Предоставленные сами себе Кунта, Ситафа и их приятели большую часть свободного времени слонялись по деревне, изображая из себя охотников и осваивая свои новые пращи. Они стреляли практически по всему – но, к счастью, почти ничего не повредили! Мальчишки производили столько шума, что могли бы напугать целый лес зверей. Даже малыши из кафо Ламина остались почти без внимания, потому что в это время старухи Джуффуре были заняты больше всех остальных: они допоздна плели головные украшения для незамужних девушек к празднику урожая. Из замоченных листьев сизаля и коры баобаба получали длинные волокна, а потом из них плели пучки, косы и целые парики. Грубоватые украшения из сизаля ценились гораздо меньше тех, что были сделаны из мягких и шелковистых волокон баобаба. Но работа с баобабом была настолько тяжелее, что за целый парик приходилось отдавать трех коз. Впрочем, заказчицы всегда громко и долго восхищались работой мастериц, зная, что старухи возьмут с них меньше, если с ними часок поторговаться и почесать языками.

Старая Ньо Бото радовала женщин деревни Джуффуре не только своими особо искусно сделанными париками, но еще и откровенным презрением к древнему обычаю. Этот обычай предписывал женщинам всегда проявлять абсолютное уважение к мужчинам. Каждое утро она усаживалась на корточках перед своей хижиной, раздетая по пояс, чтобы солнце грело ее грубую старую кожу, и принималась плести украшения. Впрочем, работа не занимала ее настолько, чтобы она не замечала проходящих мимо мужчин.

– Ха! – во весь голос восклицала она. – Посмотрите-ка на это! И они еще называют себя мужчинами! Вот в мои времена мужчины действительно были мужчинами!

И мужчинам, которые проходили мимо, приходилось спасаться бегством от ее едкого языка. К счастью, днем Ньо Бото засыпала, держа работу на коленях, а малыши, доверенные ее заботам, хохотали над ее громким храпом.

Девочки из второго кафо помогали матерям и старшим сестрам собирать в бамбуковые корзины лекарственные коренья и кулинарные специи. Потом собранное раскладывали на солнце для просушки. Когда мололи зерно, девочки сметали прочь шелуху и мякину. Они помогали стирать белье – отбивали о камни замоченную одежду, натертую грубым красноватым мылом, которое варили из щелока и пальмового масла.

Основная работа мужчин была уже закончена. Оставалось всего несколько дней до новолуния, которое знаменовало собой начало праздника урожая во всех деревнях Гамбии. В Джуффуре то там, то здесь раздавались звуки музыкальных инструментов. Деревенские музыканты пробовали свои двадцатичетырехструнные коры, барабаны и балафоны – мелодичные инструменты, изготовленные из тыкв: к сухим плодам привязывали деревянные пластинки разной длины, по которым ударяли молоточками. Вокруг музыкантов постоянно толпились жители деревни – всем хотелось послушать музыку. Кунта, Ситафа и их приятели, вернувшись с пастбища, тоже норовили подуть в бамбуковые флейты, позвонить в колокольчики и потрясти сушеные тыквы.

Большинство мужчин уже расслабились. Они сидели на корточках в тени баобаба и болтали друг с другом. Молодые мужчины возраста Оморо почтительно держались поодаль от старейшин, которые традиционно занимались решением важных деревенских дел. Иногда двое-трое молодых мужчин поднимались, потягивались и отправлялись прогуливаться по деревне, заложив руки за спину и сцепив мизинцы, как это издавна делали африканцы.

А некоторые мужчины уединялись и терпеливо вырезали из дерева какие-то вещицы разных форм и размеров. Кунта и его друзья порой даже откладывали в сторону свои пращи, чтобы понаблюдать, как резчики придают страшное и загадочное выражение маскам, предназначавшимся для праздничных танцев. Другие вырезали фигуры людей и животных: руки и ноги всегда были плотно прижаты к телу, ступни плоские, а голова высоко поднята.

Бинта и другие женщины смогли вздохнуть свободнее. Они толпились возле нового колодца, куда каждый день ходили за холодной водой, и сплетничали. Но к празднику нужно было как следует подготовиться, так что свободного времени у них было мало. Нужно было дошить одежду, убраться в хижинах, замочить сушеные продукты, забить коз для жаркого. Кроме того, женщины должны были позаботиться о себе, чтобы на празднике выглядеть наилучшим образом.

Кунте казалось, что старшие девчонки, которых он так часто видел сидящими на ветках деревьев, ведут себя совершенно по-дурацки. Они почему-то постоянно кривлялись и хихикали. Даже ходить нормально не могли. Но он не понимал, почему мужчины оборачиваются им вслед. Что интересного в неуклюжих созданиях, которые не смогли бы выпустить стрелу из лука, даже если бы постарались.

Он заметил, что у некоторых девочек губы раздулись с кулак. С внутренней стороны они прокалывали губы шипами и натирали черной золой. Даже Бинта, как все деревенские женщин старше двенадцати дождей, по ночам варила, а потом остужала отвар из толченых листьев фудано. В этот отвар она опускала ступни и бледные ладони, чтобы сделать их чернильно-черными. Когда Кунта спросил мать, зачем она это делает, она лишь отмахнулась. Тогда он обратился к отцу, и тот ответил:

– Чем чернее женщина, тем она красивее.

– Но почему? – удивился Кунта.

– Когда-нибудь поймешь, – пообещал Оморо.

Глава 12

Когда на рассвете ударили в тобало, Кунта буквально подскочил на месте. Вместе со своими приятелями он побежал к хлопковому дереву, где деревенские барабанщики уже били в барабаны, крича и ругаясь на них, словно те были живыми. Их руки так и летали над туго натянутой козьей шкурой. Вокруг них собралась большая толпа нарядных жителей деревни, которые один за другим начинали двигать руками, ногами, всем телом. Постепенно темп ускорился, и вот уже почти все присоединились к танцу.

Кунта видел такие церемонии не раз – и в начале посевной, и при сборе урожая, и когда мужчины уходили на охоту, и на свадьбах, и при рождении детей, и при смерти. Но никогда еще танец не трогал его так, как сегодня. Сегодня он просто не мог противиться какому-то внутреннему зову. Казалось, все взрослые обращаются прямо к его телу, рассказывая, что у них на уме. Кунта глазам своим не поверил, когда увидел среди кружащихся, подпрыгивающих, изгибающихся людей старую Ньо Бото. Неожиданно старуха дико вскрикнула, прижала руки к лицу, а потом отшатнулась назад, охваченная каким-то неведомым ужасом. Подхватив воображаемый груз, она принялась колотить руками и ногами по воздуху, пока не рухнула в изнеможении.

Кунта повернулся и стал искать среди танцующих знакомых людей. Под одной страшной маской он узнал алимамо. Тот дергался и извивался, словно змея вокруг ствола дерева. Кунта увидел тех, кто, как ему говорили, был старше даже Ньо Бото. Старики покинули свои хижины и ковыляли теперь на подкашивающихся ногах, трясли морщинистыми руками, их почти незрячие глаза щурились на солнце. Собрав последние силы, они пришли потанцевать вместе со всеми – хотя бы несколько шагов. А потом Кунта вытаращил глаза от изумления. Он увидел собственного отца. Оморо высоко вскидывал колени и громко топал. Крича во весь голос, он отклонялся назад, мышцы его дрожали. Потом резко бросался вперед, колотя кулаками в грудь, и продолжал прыгать и крутиться в воздухе, опускаясь с грохотом на землю.

Пульсирующий гром барабанов отзывался не только в ушах Кунты, но и в его ногах. Сам не сознавая того, словно во сне, он начал трясти руками, все его тело задрожало. И вот он уже прыгал и кричал вместе со всеми, никого вокруг не замечая. В конце концов он споткнулся и упал, совершенно обессиленный.

Кунта поднялся и на дрожащих ногах побрел в сторону, ощущая глубокую отстраненность, какой не чувствовал никогда прежде. Пораженный, напуганный и возбужденный, он увидел, что среди взрослых танцуют не только Ситафа, но и все мальчишки из его кафо. Кунта снова пошел танцевать. Все жители деревни – от самых юных до глубоких стариков – танцевали целый день, не останавливаясь ни для еды, ни для питья, а только лишь для того, чтобы перевести дух. И когда Кунта вечером заснул, барабаны все еще продолжали греметь.

Второй день праздника начался с парада достойных людей – сразу после полудня. Во главе процессии шли арафанг, алимамо, старейшины, охотники, борцы и все те, кого совет старейшин отметил за достойные дела ради Джуффуре за время с последнего праздника урожая. За ними шли все остальные, распевая песни и громко хлопая. Музыканты вывели процессию за ворота деревни. Когда все свернули к дереву странников, Кунта и его кафо бросились вперед, образовали собственную процессию и начали сновать туда и сюда рядом с марширующими взрослыми, кланяясь и улыбаясь и приплясывая под звуки флейт, колокольчиков и погремушек. Мальчишки по очереди занимали почетное место во главе собственной процессии. Когда настала очередь Кунты, он выбежал вперед, высоко поднимая колени и проникаясь ощущением собственной значимости. Проходя мимо взрослых, он поймал взгляды Оморо и Бинты и понял, что родители гордятся своим сыном.

Все кухни деревни были открыты. Любой, кто проходил мимо, мог остановиться и полакомиться чем-то вкусным. Кунта и мальчишки из его кафо до отвала наелись вкусного жаркого с рисом. Даже жареного мяса было вдоволь – в деревне зажарили нескольких коз и дичь, принесенную из леса. Молодые девушки подносили бамбуковые корзинки, наполненные всевозможными фруктами.

Когда мальчишки отвлекались от набивания животов, они бегали к дереву странников, чтобы встречать радостных чужаков, решивших посетить деревню. Некоторые оставались на ночь, но чаще всего люди проводили в деревне лишь несколько часов и отправлялись на следующий праздник. Заглянувший в Джуффуре сенегалец принес большой тюк ярких тканей. Другие приходили с тяжелыми мешками лучших нигерийских орехов кола, цена которых определялась их размером. Торговцы приплывали по болонгу на лодках, груженных соляными брусками. Соль обменивали на индиго, шкуры, воск и мед. Ньо Бото с головой ушла в торговлю. За раковину каури у нее можно было купить пучок чистых кореньев лимонного сорго. Нарубленные коренья втирали в десны и зубы, чтобы дыхание было чистым и приятным.

Торговцы-язычники не заглядывали в Джуффуре – их табак и медвяное пиво предназначались только для неверных. Мусульмане мандинго никогда не пили алкоголя и не курили. В более крупные деревни направлялись и свободные молодые мужчины из других деревень. Во время уборки урожая несколько юношей ушли и из Джуффуре. Заметив, как они идут мимо деревни, Кунта с товарищами бежали за ними вслед, стараясь заглянуть в бамбуковые корзины у них на голове. Обычно там была одежда и небольшие подарки для новых друзей, которых эти мужчины рассчитывали встретить в своих странствиях, прежде чем вернуться в родные деревни к началу посевной.

Каждое утро деревня засыпала и просыпалась под грохот барабанов. И каждый день в Джуффуре приходили новые странствующие музыканты, играющие на корах, балафонах и барабанах. Если полученные подарки им льстили, если им нравилось, как танцуют и хлопают жители деревни, они останавливались и играли какое-то время, прежде чем двинуться дальше.

Когда приходили сказители, жители деревни сразу же усаживались вокруг баобаба, чтобы послушать истории про древних царей и семейные кланы воинов, легенды про великие битвы прошлого. Религиозные сказители изрекали пророчества и грозили неудовольствием Аллаха, а потом предлагали провести необходимые (и уже знакомые Кунте) церемонии – в обмен на небольшие подарки. Высоким голосом сказитель-певец затягивал бесконечные стихи о былой роскоши и богатстве царств Ганы, Сонгая и Древнего Мали. Когда он заканчивал, кто-то из жителей деревни платил ему, чтобы он спел для их старых родителей, которые остались в хижинах. Когда старики выходили к дверям и стояли, моргая на ярком солнце и широко улыбаясь беззубыми ртами, все начинали громко хлопать. Сделав свое доброе дело, сказитель напоминал всем, что в Джуффуре его в любое время может привести сигнал барабанов (и скромный подарок) и он с радостью споет на похоронах, свадьбах и других особых церемониях. А затем отправлялся к следующей деревне.

На шестой день праздника урожая прозвучал необычный гром барабанов. Услышав оскорбительные слова тамтама, Кунта поспешил на улицу. Разгневанные жители деревни уже толпились вокруг баобаба. Барабаны звучали где-то неподалеку. Они извещали о приближении борцов, таких сильных, что борцам Джуффуре лучше сразу попрятаться по хижинам. Через мгновение толпа радостно взвыла – барабаны Джуффуре ответили чужакам, что таких болванов здесь просто покалечат, если не хуже.

Жители деревни поспешили к площадке для борьбы. Борцы Джуффуре облачались в короткие рубахи с закатанными тканевыми валиками на боках и ягодицах и обмазывались скользкой пастой из молотых листьев баобаба и древесной золы. Тут раздались крики, означающие прибытие борцов-зачинщиков. Крепко сложенные чужаки не смотрели на кричащую толпу. За своим барабанщиком они цепочкой прошли прямо на площадку. Чужаки уже облачились в специальную одежду и теперь начали натирать друг друга скользкой пастой. Когда деревенские барабанщики вывели на площадку борцов Джуффуре, восторженные крики стали такими оглушительными, что барабанщикам пришлось умолкнуть, чтобы зрители успокоились.

Потом оба барабана грянули: «Готовьсь!» Соперники разбились на пары и встали лицом к лицу. «Начали! Начали!» – прогремели барабаны, и борцы начали кружить друг вокруг друга, словно коты. Барабанщики метались между борцами, каждый отбивал имена своих чемпионов прошлого – считалось, что духи великих борцов сейчас наблюдают за схваткой.

После ряда ложных выпадов борцы наконец-то ухватили друг друга и начали бороться. Вскоре над площадкой поднялись облака пыли, такие густые, что борцы почти скрылись с глаз яростно орущих зрителей. Падения не засчитывались. Победой считалось только одно: один борец должен был сбить другого с ног, поднять над собой и бросить на землю. И каждый раз, когда это случалось – сначала одолел соперника чемпион Джуффуре, затем один из чужаков, – зрители начинали прыгать и кричать, а барабаны отбивали имя победителя. Разумеется, за спинами восторженной толпы Кунта с товарищами устроили собственные поединки.

Наконец все было кончено. Команда Джуффуре одержала на одну победу больше. Победители получили в награду рога и копыта только что забитого вола. Большие куски мяса уже жарились на костре. Отважных зачинщиков пригласили присоединиться к празднику. Люди поздравляли храбрых и сильных чужаков. Незамужние девушки привязывали маленькие колокольчики к щиколоткам и локтям борцов. А когда началось пиршество, мальчики из третьего кафо Джуффуре тщательно вымели всю борцовскую площадку, чтобы подготовить ее для серубы.

Жаркое солнце начало клониться к закату, когда люди вновь собрались вокруг площадки. Теперь все были одеты в свои лучшие наряды. Под низкий гул барабанов борцы выскочили на площадку и начали прыгать и изгибаться. Мышцы переливались под блестящей кожей, колокольчики звенели, зрители восхищались силой и грацией борцов. Неожиданно барабаны загремели еще громче. На площадку выбежали молодые девушки. Они игриво плясали между борцов, а зрители хлопали. И тут барабанщики стали отбивать самый быстрый ритм – и девушки притопывали в такт.

Покрытые потом, утомленные девушки одна за другой покидали площадку, бросая в пыль свои яркие головные повязки – тико. Все внимательно следили, не подберет ли кто-то из холостых мужчин чью-то повязку в знак высокой оценки танца – и это означало, что вскоре мужчина придет к отцу девушки, чтобы оговорить цену невесты в козах и коровах. Кунта и его товарищи были еще слишком юны, чтобы понимать такие вещи, но общее возбуждение спало, и мальчишки убежали забавляться со своими пращами. Впрочем, все еще только начиналось. Спустя минуту раздались громкие крики восторга: один из чужих борцов подобрал тико. Свершилось важное – и радостное – событие. Но счастливая невеста будет не единственной, кому придется покинуть родную деревню.

Глава 13

В последнее утро праздника Кунта проснулся от громких криков. Натянув свое дундико, он выскочил на улицу, и живот у него скрутило от страха. Перед соседними хижинами с дикими криками прыгали мужчины в устрашающих масках, высоких тюрбанах и костюмах из листьев и коры. Они потрясали копьями. Кунта в ужасе смотрел, как мужчины с ревом врываются в хижины и вытаскивают оттуда дрожащих мальчиков из третьего кафо.

Кунта заметил своих приятелей по второму кафо и присоединился к ним. Дрожа, они смотрели на все происходящее. На голову каждому мальчику из третьего кафо натягивали плотный белый мешок. Заметив Кунту, Ситафу и других мальчишек, один из мужчин в масках двинулся к ним, потрясая копьем и издавая громкие крики. Хотя он остановился и снова повернулся к своей жертве в белом мешке, мальчишки задрожали и закричали от ужаса. Когда мужчины собрали всех мальчиков из третьего кафо, их передали рабам. Те взяли их за руки и поодиночке вывели за ворота деревни.

Кунта слышал о том, что старших мальчиков уводят из Джуффуре, чтобы они стали мужчинами, но не представлял, как именно это происходит. Уход старших мальчиков, да еще в такой зловещей обстановке, окутал деревню атмосферой печали. В последующие дни Кунта и его приятели не говорили ни о чем, кроме тех ужасов, свидетелями которых они стали. О таинственном посвящении в мужчины ходили еще более страшные слухи. Утром арафанг раздавал подзатыльники направо и налево – мальчишки совершенно не хотели учить стихи Корана. После уроков они погнали коз в буш[13], стараясь не думать о том, чего не могли забыть – ведь и им предстояло оказаться на месте этих мальчиков с мешками на головах, которых пинками и тычками гнали за ворота деревни.

Все знали, что пройдет двенадцать полных лун, прежде чем мальчики третьего кафо вернутся в деревню – уже мужчинами. Кунте кто-то говорил, что в это время мальчиков каждый день избивают. Карамо слышал, что им приходится охотиться на диких животных, чтобы добыть себе пропитание. Ситафа заявил, что их по ночам в одиночку заводят в темный лес, чтобы они сами искали дорогу назад. Но о самом худшем никто не говорил, хотя каждый раз, уходя облегчиться, Кунта вздрагивал: он слышал, что в это страшное время мальчикам отрезают часть их пениса. Чем дольше болтали мальчишки, тем страшнее им становилось. В конце концов они перестали говорить об этом, и каждый пытался скрыть свой страх, не желая показаться трусом.

Пасти коз Кунте и его товарищам стало гораздо проще, чем в первые дни. Но им все еще было чему учиться. Они начали понимать, что труднее всего их работа по утрам, когда над пастбищем летают тучи жалящих насекомых и козы носятся из стороны в сторону, дрожа всем телом и крутя коротким хвостом. Мальчишкам и собакам приходилось бегать кругами, пытаясь вновь собрать их в стадо. Но около полудня, когда становилось так жарко, что даже мухи устремлялись в более прохладные места, уставшие козы принимались щипать траву, а мальчишки могли наконец-то передохнуть.

Каждый из них уже хорошо овладел своей пращой, а также новым луком и стрелами, подаренными отцом при переходе во второй кафо. Теперь они часами охотились на всех мелких существ, какие только попадались им на глаза: зайцев, земляных белок, лесных крыс, ящериц. А однажды хитрая куропатка попыталась увести Кунту от своего гнезда. Она подволакивала крыло, словно он уже подбил ее. После охоты мальчишки свежевали и ощипывали дневную добычу, натирая тушки изнутри солью, которая всегда была у них с собой. Потом они разводили костер и устраивали настоящий пир.

Каждый день в буше был жарче предыдущего. Насекомые все раньше оставляли коз в покое и устремлялись в тень, а козы падали на колени, потому что зеленая трава становилась все короче и до нее нелегко было добраться через высокие сухие стебли. Но Кунта и его приятели не обращали внимания на жару. Обливаясь потом, они играли, словно каждый день был лучшим в их жизни. Набив животы зажаренной добычей, они начинали бороться, бегать, а порой просто кричали и корчили рожи друг другу, не забывая следить за пасущимися козами. Играя в войну, мальчишки колотили друг друга импровизированными копьями из толстых веток, пока кто-нибудь не поднимал вверх пучки травы в знак мира. А потом они избавлялись от воинственного духа, натирая ступни содержимым желудка убитого кролика: от старух они слышали, что настоящие воины используют для этого желудок овцы.

Иногда Кунта и его приятели забавлялись со своими преданными друзьями – собаками-вуоло. Мандинго держали этих собак с незапамятных времени. Вуоло считались лучшими охотничьими и сторожевыми псами во всей Африке. Невозможно сосчитать, сколько коз и коров спасли они темными ночами от хищных гиен – гиены не подходили туда, где слышался вой вуоло. Но не гиен преследовали Кунта и его приятели, играя в охотников. В своем воображении они крались среди высокой, иссушенной солнцем травы саванны, и целью их были носороги, слоны, леопарды и могучие львы.

Порой, когда мальчик шел за своими козами, ищущими травы и тени, он отбивался от приятелей. Когда это случилось впервые, Кунта сразу же погнал своих коз назад, чтобы оказаться рядом с Ситафой. Но со временем он стал ценить моменты одиночества, потому что тогда он мог сам поразить какую-то большую дичь. Нет, не обычную антилопу, леопарда или даже льва видел он в своих мечтаниях. Он видел самого страшного и опасного зверя – взбесившегося буйвола.

Страшный зверь, которого он выслеживал, наводил такой ужас на окрестности, что многих охотников посылали выследить и убить его. Но охотникам удалось лишь ранить буйвола. Один за другим они погибали от его острых рогов. Рана сделала буйвола еще более кровожадным – он набросился на нескольких мужчин из Джуффуре, когда те работали на своих полях. Знаменитый симбон[14] Кунта Кинте ушел в лес – он выкурил пчел из гнезда, чтобы подкрепить силы сладким медом. Там он услышал далекий рокот барабанов, умолявших его спасти народ родной деревни. И он не мог отказать.

Ни один стебелек сухой травы не хрустнул под его ногами, так тихо шел он по следу буйвола. Его вело шестое чувство, которое подсказывает опытным симбонам, куда ушло животное. И вскоре он увидел следы, которые искал: следы были больше всех, что он видел в своей жизни. Он двигался так же бесшумно, раздувая ноздри – едкий запах привел его к огромной куче свежего буйволиного навоза. Призвав все свои навыки и умения, симбон Кинте наконец-то выследил огромного зверя – никто другой не заметил бы его в густой высокой траве.

Натянув свой лук, Кинте тщательно прицелился – и послал стрелу точно в цель. Буйвол был тяжело ранен, но стал еще опаснее, чем раньше. Прыгая из стороны в сторону, Кинте ловко уворачивался от обезумевшего зверя и пытался улучить момент для нового выстрела. Вторую стрелу он выпустил лишь тогда, когда ему пришлось отпрыгнуть в последнюю секунду. И тут гигантский буйвол упал замертво.

Пронзительный свист Кинте разнесся над саванной. Из укрытия, пораженные и дрожащие, выбирались другие охотники, которым не удалось сделать то, что только что сделал он. Кинте приказал им освежевать огромного буйвола и позвать других мужчин, чтобы доставить тушу в Джуффуре. С радостными криками люди выстелили всю дорогу до ворот деревни шкурами, чтобы Кинте не пришлось идти по пыли. «Симбон Кинте!» – гремели барабаны. «Симбон Кинте!» – кричали дети, размахивая ветками и огромными листьями. Все стремились прикоснуться к великому охотнику, чтобы получить хоть часть его силы и умений. Маленькие мальчики плясали вокруг огромной туши. Они снова разыгрывали сцену охоты и, издавая вопли, тыкали в буйвола длинными палками.

И тут вперед толпы вышла самая сильная, грациозная и восхитительно черная девушка Джуффуре – самая красивая во всей Гамбии – и опустилась перед ним на колени, предлагая калабаш холодной воды. Но Кинте не хотелось пить. Он лишь омочил пальцы в знак уважения, а девушка выпила эту воду со слезами счастья на глазах, показав всем глубину своей любви.

Восторженная толпа расступилась, уступая дорогу постаревшим, морщинистым и седым Оморо и Бинте. Они шли, опираясь на палки. Симбон позволил старой матери обнять себя. Оморо смотрел на него, и глаза его сияли гордостью. И весь народ Джуффуре кричал: «Кинте! Кинте!» Даже собаки лаяли в честь великого охотника.

Или это лает его собственная собака-вуоло? «Кинте! Кинте!»

Или это кричит Ситафа? Кунта очнулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как его позабытые козы приближаются к чужому полю. Ситафа и другие мальчишки со своими собаками помогли отогнать их, прежде чем те успели чем-то полакомиться. Но Кунте было так стыдно, что прошла целая луна, прежде чем он позволил себе снова погрузиться в подобные мечтания.

Глава 14

Хотя солнце было уже очень жарким, пять долгих лун сухого сезона еще только начинались. Демоны жара мерцали перед глазами, увеличивая предметы, находившиеся вдали, а люди обливались потом в хижинах почти так же, как на полях. Когда Кунта по утрам отправлялся пасти коз, Бинта внимательно следила, чтобы он не забыл смазать ступни красным пальмовым маслом. Но каждый раз, когда он возвращался из открытого буша в деревню, губы его пересыхали, а пятки трескались от жара раскаленной земли. У некоторых мальчишек пятки трескались до крови, но каждое утро они снова отправлялись в буш, не жалуясь, как и их отцы. Они отправлялись в адский жар иссыхающего пастбища, где было еще хуже, чем в деревне.

Когда солнце достигало зенита, мальчишки, собаки и козы укрывались в тени невысоких деревьев. У мальчишек уже не было сил охотиться и жарить мелкую дичь, как прежде. Чаще всего они просто сидели и болтали, стараясь казаться веселыми. Но к этому времени занятие их перестало казаться интересным и увлекательным.

Трудно было представить, что палки, которые они собирали каждый день, понадобятся для тепла, но как только солнце садилось, становилось так же холодно, как жарко было днем. После вечерней трапезы народ Джуффуре собирался вокруг потрескивающих костров. Мужчины возраста Оморо сидели вокруг одного костра, чуть поодаль горел костер старейшин. Вокруг своего костра сидели женщины и незамужние девушки, отдельно от старух, которые рассказывали сказки малышам из первого кафо вокруг четвертого костра.

Кунте и другим мальчишкам из второго кафо было зазорно сидеть с голыми малышами кафо Ламина, поэтому они устраивались чуть в стороне, чтобы не казаться частью этой шумной, хихикающей группы. Но при этом они старались сесть не слишком далеко, чтобы слышать истории старух, которые зачаровывали их, как прежде. Иногда Кунта и его приятели подслушивали и у других костров, но все разговоры были о жаре. Кунта слышал, как старики вспоминали времена, когда солнце убило растения и сожгло посевы, когда колодец пересох, а люди падали замертво и высыхали прямо на земле. Стоит сильная жара, говорили старики, но не такая сильная, какую помнили многие из них. Кунте казалось, что старики всегда могут припомнить что-то еще худшее.

А потом воздух превратился в прозрачное пламя, а ночью люди дрожали под одеялами, когда холод пробирал их до костей. Утром же они снова утирали лица и не могли вздохнуть полной грудью. В тот день задул ветер харматан[15]. Ветер был несильный, не порывистый – тогда было бы легче. Этот ветер был ровным и слабым, пыльным и сухим, он дул день и ночь почти пол-луны. И, как всегда, постоянный и ровный харматан выматывал всю душу из жителей Джуффуре. Родители стали чаще кричать на детей и бить их безо всякого повода. Хотя мандинго были спокойным народом, но сейчас и часа не проходило, чтобы взрослые не начинали кричать друг на друга. Чаще всех ссорились молодые мужья и жены, как Оморо и Бинта. Выглядывая из своих хижин, соседи видели, как на помощь ссорящимся спешат их матери. Через какое-то время крики становились громче, а потом из дверей начинали вылетать корзины, горшки, калабаши, стулья, одежда. Накричавшись и успокоившись, жена собирала имущество и убегала в материнскую хижину.

Примерно через две луны харматан неожиданно прекратился. Не прошло и дня, как воздух стал неподвижным, а небо расчистилось. Всю ночь жены возвращались к своим мужьям, а свекрови обменивались небольшими подарками и примирялись по всей деревне. Но пять долгих лун сухого сезона еще не истекли даже наполовину. Хотя кладовые были полны еды, матери готовили совсем чуть-чуть, потому что даже дети не всегда хотели есть. Жара лишила всех сил. Люди мало разговаривали и делали лишь самое необходимое.

На шкурах исхудавших коров и волов появились набухшие язвы – там мухи отложили яйца. Замерли даже суетливые куры, которые обычно с кудахтаньем носились по всей деревне. Теперь они просто сидели в пыли, раскрыв крылья и клювы. Даже обезьян не было видно – большая их часть откочевала глубже в лес в поисках прохлады. Кунта заметил, что на жаре козы почти не щиплют траву, худеют и злятся.

По какой-то причине – может быть, из-за жары или просто из-за того, что они стали старше – Кунта и его товарищи, которые на протяжении почти шести лун каждый день проводили вместе в буше, теперь стали отдаляться друг от друга, оставаясь со своими маленькими стадами. Так происходило несколько дней, прежде чем Кунта осознал, что никогда прежде не уходил от других людей так надолго. Он огляделся и увидел, что и остальные мальчишки пасут своих коз поодаль друг от друга. Над иссушенным солнцем бушем царила мертвая тишина. Вдали виднелись поля – мужчины пропалывали сорняки, которые выросли со времени уборки урожая. Высокие стога сорняков сохли на солнце. Казалось, что они мерцают и дрожат в жарком воздухе.

Кунта вытер пот со лба и подумал, что его народ постоянно переживает какие-то трудности, одну за другой. Порой происходило что-то неприятное или тяжелое, порой страшное или угрожающее самой жизни. Он думал о мучительно жарких днях, за которыми следовали ледяные ночи. Он думал о дождях, которые должны прийти за засухой. Дожди превратят деревню в настоящее болото и зальют дорожки, и тогда придется перемещаться на каноэ. Им нужны дожди, как нужно и солнце, но всего оказывается либо слишком много, либо слишком мало. Даже когда козы были жирными, а деревья ломились от цветов и плодов, Кунта знал, что наступит время, когда последние запасы закончатся в деревенских кладовых. Наступит голодное время, люди будут болеть и даже умирать, как умерла его любимая бабушка Яйса.

Сезон урожая был счастливым временем, временем праздников. Но он кончался слишком быстро, а потом наступал долгий сухой сезон с мучительным харматаном, когда Бинта кричала на него и била Ламина – теперь Кунте было стыдно за то, что он сам обижал младшего брата. Гоня коз к деревне, Кунта вспоминал истории, которые слышал много раз, когда был таким же, как Ламин. Старухи рассказывали, что предки жили в постоянном страхе перед разными опасностями. Кунта понял, что жизнь его народа была тяжелой. Наверное, такой она и останется навсегда.

Каждый вечер в деревне алимамо просил Аллаха о дожде. И однажды в Джуффуре началось радостное оживление. Легкий ветерок погнал пыль – такой ветер возвещал приближение дождей. И на следующее утро жители деревни вышли на поля. Мужчины подожгли стога сорняков. Густой дым окутал землю. Жара была почти невыносимой, но обливающиеся потом люди танцевали и радовались, а дети из первого кафо носились вокруг и визжали. Каждый пытался поймать сулящие удачу легкие хлопья пепла.

На следующий день слабый ветерок начал разносить золу по полям, удобряя почву для следующего урожая. Мужчины вооружились мотыгами и стали прокладывать длинные борозды для новых семян. Наступал седьмой посевной сезон, который Кунте предстояло прожить в бесконечном цикле смены времен года.

Глава 15

Два дождя прошло, и живот Бинты снова вырос, а характер испортился еще сильнее, чем обычно. Она с такой легкостью раздавала подзатыльники сыновьям, что Кунта каждое утро радовался, что может хоть на несколько часов скрыться от нее со своими козами. Возвращаясь вечером, он страшно жалел Ламина, который был уже большим, чтобы совершить провинность и получить подзатыльник, но еще маленьким, чтобы в одиночку выходить из дома. Однажды, когда Кунта вернулся домой и обнаружил Ламина в слезах, он спросил у Бинты (не без положенных экивоков), можно ли брату прогуляться с ним.

– Можно! – рявкнула мать.

Маленький голый Ламин не мог сдержать радости при столь неожиданном проявлении доброты. Но Кунта испытал такое отвращение к самому себе, что задал брату трепку, как только Бинта перестала их слышать. Ламин взвыл, а потом, как щенок, поплелся за братом.

С этого дня Ламин каждый вечер поджидал Кунту у дверей в надежде на то, что старший брат снова возьмет его с собой. Кунта так и поступал почти каждый день – но не потому, что ему этого хотелось. Бинта испытывала такое облегчение, избавляясь от них обоих, что могла бы поколотить старшего сына, если бы тот не забрал Ламина на улицу. Казалось, сбылся ночной кошмар – голый младший брат прилип к спине Кунты, как огромная личинка из болонга. Но вскоре Кунта стал замечать, что за многими его приятелями тоже тянутся младшие братья. Хотя малыши играли чуть поодаль, но постоянно следили за старшими братьями, которые изо всех сил старались не обращать на них внимания. Иногда старшие сбегали и хохотали, глядя, как малыши отчаянно пытаются догнать их. Когда Кунта и его приятели забирались на деревья, младшие пытались следовать за ними и обычно падали на землю, а старшие мальчишки смеялись над такой неуклюжестью. И скоро оказалось, что играть с малышами даже забавно.

Когда Кунта оставался наедине с Ламином, он мог уделить ему больше внимания. Крутя крохотное семечко в пальцах, он объяснял малышу, что огромное хлопковое дерево в Джуффуре выросло из этого маленького комочка. Поймав пчелу, Кунта осторожно показывал ее Ламину, чтобы тот увидел жало. Перевернув пчелу, он объяснял, как пчела высасывает нектар из цветов и превращает его в мед в гнездах высоко на деревьях. Ламин начал задавать Кунте множество вопросов, на большую часть которых тот терпеливо отвечал. Уверенность Ламина в том, что Кунта знает все, была очень приятной. Кунта чувствовал себя старше своих восьми дождей. Теперь младший брат уже не казался ему назойливой обузой.

Кунта изо всех сил старался этого не показать, но, возвращаясь домой с пастбища, он уже ждал радостного приветствия Ламина. Однажды ему даже показалось, что он заметил улыбку Бинты, когда они с Ламином выходили из хижины. Бинта часто ругалась на младшего сына:

– Тебе следует поучиться у старшего брата!

Через мгновение она могла дать Кунте подзатыльник, но все же это случалось не так часто, как прежде. Бинта часто пугала Ламина, что, если он не будет слушаться, она не отпустит его с Кунтой, и малыш весь день вел себя тише мыши.

Обычно они с Ламином покидали хижину, чинно держась за руки, но на улице Кунта тут же бросался бежать, а брат с трудом поспевал за ним. Они присоединялись к другим мальчишкам второго и первого кафо. Как-то во время такой прогулки приятель Кунты, наткнувшись на Ламина, сильно стукнул его по спине. Кунта немедленно подскочил, грубо оттолкнул парня и резко заявил:

– Это мой брат!

Приятелю это не понравилось, они начали драться, но другие ребята их разняли. Кунта взял плачущего Ламина за руку и потащил прочь под взглядами мальчишек. Собственные действия смутили и изумили Кунту. Он ударил своего приятеля по кафо из-за какого-то сопливого младшего брата. Но после этого дня Ламин стал открыто подражать Кунте во всем, иногда даже в присутствии Бинты или Оморо. Хотя Кунта притворялся, что ему это не нравится, но в глубине души был страшно горд.

Когда Ламин попытался забраться на дерево и упал, Кунта показал ему, как лазить правильно. От случая к случаю он учил младшего брата бороться (и Ламин завоевал уважение мальчишки, который как-то унизил его перед приятелями по кафо), свистеть, заложив в рот пальцы (хотя даже самый сильный свист малыша не мог сравниться с его собственным). Он показывал Ламину листья, из которых мать любила заваривать чай. Он учил Ламина не трогать больших блестящих навозных жуков, которые часто заползали в хижину. Жуков нужно было осторожно выносить за порог и выпускать. Причинить им вред считалось очень плохой приметой. Еще опаснее было трогать шпоры петухов. Но как бы он ни старался, ему никак не удавалось научить Ламина определять время суток по положению солнца.

– Ты еще слишком маленький, но со временем научишься, – говорил он.

Когда Ламин никак не мог усвоить что-то простое, Кунта начинал кричать на него, а когда малыш становился слишком назойливым, мог дать и подзатыльник. Но потом он всегда жалел о своем поступке – жалел так сильно, что порой позволял Ламину надевать свое дундико.

Сблизившись с братом, Кунта перестал думать о том, что так часто беспокоило его прежде – о пропасти между ним с его восемью дождями и старшими мальчиками и мужчинами Джуффуре. В его жизни не было дня, когда что-нибудь не напоминало бы о том, что он все еще относится ко второму кафо – и продолжает спать в одной хижине с матерью. Старшие мальчики, которых сейчас увели в лес, презрительно хмыкали, замечая ровесников Кунты. А взрослые мужчины, Оморо и другие отцы, вели себя так, словно мальчишек второго кафо приходится всего лишь терпеть. Мать обижала Кунту, и он, отправляясь в буш пасти коз, часто думал, что, став мужчиной, непременно поставит Бинту на место – ведь она женщина! Впрочем, он готов был отнестись к ней с добротой и простить – ведь она все-таки его мать.

Но больше всего Кунту и его приятелей раздражали девочки из второго кафо, которые росли вместе с ними. Девчонки постоянно твердили, что уже собираются быть женами. Кунта знал, что девочки выходят замуж в четырнадцать дождей или даже раньше, а мужчинам нельзя жениться, пока им не исполнится тридцать дождей, а то и больше. Собственный возраст смущал мальчишек, избавлялись от смущения они только в буше, где были предоставлены сами себе. А Кунте помогал еще и Ламин.

Каждый раз, когда они с братом шли куда-то, Кунта представлял, как он берет Ламина в какое-то путешествие – мужчины иногда отправлялись в путь вместе с сыновьями. Кунта чувствовал свою ответственность, чувствовал себя старшим, а Ламин видел в нем источник всех знаний. Шагая рядом, Ламин засыпал Кунту кучей вопросов.

– А мир большой?

– Ну, – отвечал Кунта, – ни один человек на каноэ не заплывал еще так далеко. И никто не знает всего, что можно узнать о мире.

– А чему вас учит арафанг?

Кунта прочитал первые стихи Корана на арабском и сказал:

– А теперь ты попробуй.

Ламин попробовал, но у него ничего не вышло (как Кунта и думал). И тогда старший брат снисходительно заметил:

– На это нужно время.

– А почему никто не убивает сов?

– Потому что в совах живут души наших умерших предков.

Потом Кунта рассказал Ламину о недавно умершей бабушке Яйсе.

– Ты был еще совсем маленьким и не можешь ее помнить.

– А что это за птица на дереве?

– Ястреб.

– А что он ест?

– Мышей, других птиц и зверьков.

– Оооо!

Кунта даже не представлял, как много он знает. Хотя порой Ламин спрашивал нечто такое, о чем Кунта и понятия не имел.

– А солнце горит?.. А почему наш отец не спит с нами?

В такие моменты Кунта начинал ворчать, потом умолкал – так поступал Оморо, когда уставал от вопросов сына. Ламин тоже умолкал, потому что у мандинго не принято разговаривать с тем, кто не хочет говорить. Порой Кунта вел себя так, словно глубоко погрузился в собственные мысли. Ламин тихо сидел рядом. Когда Кунта поднимался, вслед за ним поднимался и Ламин. А порой, когда Кунта не знал ответа на вопрос, он быстро делал что-то такое, что позволяло сменить тему.

При удобном случае Кунта дожидался, когда Ламина не будет в хижине, и спрашивал у Бинты или Оморо то, что хотел узнать младший брат. Он не говорил родителям, почему задает им так много вопросов, но они, похоже, догадывались. Они вели себя так, словно начинали видеть в Кунте взрослого человека – ведь он стал отвечать за младшего брата. И скоро Кунта стал делать резкие замечания Ламину в присутствии Бинты, когда тот поступал неправильно.

– Ты должен говорить разборчиво! – мог сказать он, щелкая пальцами.

Он мог дать подзатыльник Ламину, если тот недостаточно быстро делал то, что велела ему мать. Бинта же делала вид, что ничего не видит и не слышит.

Так что Ламину почти не удавалось ускользнуть от внимания матери или брата. А стоило Кунте задать Бинте или Оморо какой-то вопрос Ламина, те сразу же давали ему ответ.

– Почему воловья шкура, которой укрывается отец, красного цвета? Вол же не красный?

– Я покрасила шкуру буйвола щелоком и молотым просом, – отвечала Бинта.

– Где живет Аллах?

– Аллах живет там, где встает солнце, – говорил Оморо.

Глава 16

– Что такое рабы? – как-то раз спросил у Кунты Ламин.

Кунта заворчал и ничего не ответил. Шагая вперед и погрузившись в свои мысли, он гадал, что заставило Ламина задать этот вопрос. Кунта знал, что те, кого крадет тубоб, становятся рабами. Он слышал, как взрослые говорили о рабах, принадлежавших жителям Джуффуре. Но Кунта не знал, что такое «рабы». Вопрос Ламина, как всегда, заставил его задуматься и искать ответ.

На следующий день, когда Оморо собирался уходить за пальмовыми деревьями, чтобы построить Бинте новую кладовую, Кунта вызвался пойти вместе с ним. Ему нравилось ходить куда-то с отцом. Но в тот день они почти не разговаривали, пока не дошли до темной и прохладной пальмовой рощи.

И там Кунта резко спросил:

– А что такое рабы?

Оморо что-то проворчал, ничего не ответил и несколько минут бродил по роще, осматривая стволы разных пальм.

– Рабов не всегда легко отличить от тех, кто не рабы, – сказал он наконец.

Рубя выбранную пальму, Оморо объяснил Кунте, что хижины рабов покрыты ньянтанг[16] джонго, а хижины свободных людей – ньянтанг форо. Кунта знал, что форо – это лучшая трава для крыш.

– Но никогда нельзя говорить о рабах в присутствии рабов, – сурово сказал Оморо.

Кунта не понял почему, но, как всегда, кивнул.

Когда пальма рухнула, Оморо начал обрубать толстые жесткие листья. Кунта сорвал для себя несколько спелых плодов. И тут он почувствовал, что отец не против поговорить. Здорово будет потом все объяснить Ламину про рабов.

– А почему одни люди рабы, а другие нет? – спросил он.

Оморо объяснил, что люди становятся рабами по-разному. Некоторые рождаются у рабынь – и он назвал нескольких жителей Джуффуре. Кунта всех их хорошо знал. Среди них были даже родители его приятелей по кафо. Другие, продолжал Оморо, оставили родные деревни в голодный сезон и пришли в Джуффуре, чтобы стать рабами тех, кто согласится кормить и обеспечивать их. А есть и третьи – и Оморо назвал имена нескольких стариков. Когда-то они были врагами, и их захватили в плен.

– Они стали рабами, потому что им не хватило смелости погибнуть, – пояснил Оморо.

Он начал рубить ствол пальмы на части, которые мог бы нести сильный мужчина. Хотя все, кого он назвал, были рабами, они были уважаемыми людьми, и Кунта это знал.

– Их права защищают законы наших предков, – сказал Оморо. – Каждый хозяин должен обеспечить своих рабов пищей, одеждой, кровом, наделом земли, половина урожая с которого идет рабу. А еще рабу нужно дать жену или мужа. Но есть те, кто вызывает презрение, – продолжал отец. – Эти люди стали рабами, потому что совершили убийство, кражу или другое преступление. Таких рабов хозяин может бить или наказывать так, как они того заслуживают.

– А рабы навсегда остаются рабами? – спросил Кунта.

– Нет, многие рабы покупают себе свободу на средства, сэкономленные во время работы на своем наделе.

Оморо назвал нескольких жителей Джуффуре, которые так и поступили. А другие обрели свободу, вступив в брак в семье, которой они принадлежали.

Чтобы было легче нести тяжелое дерево, Оморо сделал прочную перевязь из зеленых лиан. Он продолжал рассказывать про рабов. Некоторые рабы со временем становились богаче своих хозяев и даже сами заводили рабов и обретали известность и уважение.

– Я знаю! Это Сундиата! – воскликнул Кунта.

Он не раз слышал от старух и сказителей о великом предке, генерале, армия которого победила множество врагов.

Оморо что-то буркнул и кивнул, довольный знаниями сына. Сам он тоже узнал о Сундиате, когда был в возрасте Кунты. Проверяя Кунту, он спросил:

– А кто был матерью Сундиаты?

– Соголон, женщина-буйвол! – с гордостью ответил Кунта.

Оморо улыбнулся и, взвалив на плечо два тяжелых бревна, перевязанных лианами, зашагал к дому. С плодами в руках Кунта последовал за ним. Почти всю дорогу до деревни Оморо рассказывал, как хромой, но очень умный генерал из рабов завоевал великую империю мандинго. К армии этого генерала присоединялись беглые рабы, которые прятались на болотах и в других потаенных местах.

– Когда придет пора становиться мужчиной, – сказал Оморо, – ты узнаешь о нем больше.

Мысль об этом повергла Кунту в ужас, но в то же время он ощутил странное возбуждение.

Оморо сказал, что Сундиата сбежал от жестокого хозяина – многие рабы, которым не нравились хозяева, так поступали. Он сказал, что продавать рабов нельзя – только осужденных преступников.

– Бабушка Ньо Бото тоже рабыня, – добавил Оморо, и Кунта чуть плодом не подавился.

Он не мог себе этого представить. Он вспоминал, как любимая всеми старая Ньо Бото сидит перед собственной хижиной, присматривая за десятком голых малышей, одновременно плетя парики и едко ругаясь с проходящими взрослыми – даже со старейшинами, если ей этого хотелось. «Но она же никому не принадлежит», – подумал Кунта.

На следующий вечер, загнав коз в загоны, Кунта повел Ламина домой другой дорогой, не там, где играли мальчишки. Вскоре они молча сидели перед хижиной Ньо Бото. Через несколько минут старуха появилась в дверях, словно почувствовав, что у нее гости. Бросив быстрый взгляд на Кунту, который ей всегда нравился, она поняла, что у того что-то на уме. Она пригласила мальчиков войти и заварила им горячий травяной отвар.

– Как отец и мать? – спросила она.

– Хорошо, – вежливо ответил Кунта. – Спасибо, что спросили. А у вас все хорошо, бабушка?

– Все хорошо, спасибо.

Пока Ньо Бота не поставила перед ним чай, Кунта молчал. Потом он пробормотал:

– Почему вы рабыня, бабушка?

Ньо Бото пристально посмотрела на Кунту и Ламина. Теперь уже она молчала, а потом повела свой рассказ.

– Я жила в деревне очень далеко отсюда, – начала она, – и это было много дождей назад. Тогда я была молодой женщиной и женой.

Как-то ночью она проснулась в ужасе – соседние хижины горели, люди кричали вокруг. Схватив двух своих детей, сына и дочь, отец которых недавно погиб в племенной войне, она побежала прочь. Но их поджидали белые работорговцы и их чернокожие помощники. После недолгого боя всех, кто не сумел убежать, связали. Тех, кто был серьезно ранен, слишком стар или слишком молод, чтобы пройти долгий путь, убили на глазах у оставшихся.

– И моих малышей, – заплакала Ньо Бото. – И мою старую мать…

Ламин и Кунта вцепились друг в друга руками. Ньо Бото рассказала, как напуганных узников связали друг с другом и много дней вели под палящими лучами солнца, подгоняя кнутами, чтобы они шли быстрее. Через несколько дней люди стали падать от голода и изнеможения. Некоторые боролись, а тех, кто не мог подняться, бросали на растерзание хищным зверям. Пленники шли через сожженные и разграбленные деревни – черепа и кости людей и животных валялись прямо на земле, где некогда стояли семейные хижины. До Джуффуре дошли меньше половины пленников. Отсюда до Камби Болонго, где продавали рабов, было еще четыре дня пути.

– Здесь продали одного пленника – за мешок кукурузы, – сказала старуха. – Этим человеком была я. Так меня стали называть Ньо Бото (Кунта знал, что это означает «мешок кукурузы»). Мужчина, купивший меня для своего раба, вскоре умер. А я так тут и осталась.

Ламин заерзал от возбуждения, а Кунта почувствовал к старой Ньо Бото непередаваемую любовь и нежность. Он никогда прежде не испытывал ничего подобного. Старуха сидела, тихо улыбаясь мальчикам, отца и мать которых тоже когда-то качала на коленях.

– Ваш отец, Оморо, был в первом кафо, когда я пришла в Джуффуре, – сказала Ньо Бото, глядя прямо на Кунту. – Его мать, твоя бабушка Яйса, была моей дорогой подругой. Ты помнишь ее?

Кунта кивнул и с гордостью добавил, что рассказал младшему брату про бабушку.

– Это хорошо! – кивнула Ньо Бото. – А теперь мне нужно работать. Бегите!

Поблагодарив за чай, Кунта и Ламин вышли и медленно зашагали к хижине Бинте. Оба думали о своем.

На следующий день, когда Кунта вернулся с пастбища, у Ламина появились новые вопросы об истории Ньо Бото. А может такой огонь разгореться в Джуффуре? Кунта ответил, что никогда о таком не слышал и ничего подобного не видел. А Кунта когда-нибудь видел белых людей?

– Конечно, нет!

Но отец рассказывал о том, что они с братьями видели тубоба и его корабли где-то на реке.

Кунта быстро сменил тему, потому что мало что знал о тубобе и хотел все обдумать сам. Ему хотелось бы увидеть тубоба – конечно, с безопасного расстояния, потому что из всего, что он слышал, было ясно, что к таким людям лучше не приближаться.

Совсем недавно пропала девушка, собиравшая травы, а до нее двое взрослых мужчин, ушедших на охоту. Все были уверены, что их украл тубоб. Кунта помнил, как барабаны из других деревень сообщали, что тубоб похитил кого-то или появился поблизости. В такие моменты мужчины вооружались и удваивали охрану, а напуганные женщины быстро собирали детей и прятались в буше далеко от деревни. Порой прятаться приходилось несколько дней, пока тубоб не уходил окончательно.

Кунта вспомнил, как однажды пас своих коз в тихом и замершем под палящими лучами солнца буше. Он сидел в тени под своим любимым деревом. Случайно он поднял глаза вверх и с изумлением увидел, что стая обезьян, резвившихся на верхних ветках дерева, неожиданно замерла. Обезьяны сидели, словно статуи, их длинные хвосты свисали с веток. Кунта думал, что обезьяны всегда с криками носятся по деревьям. Он не мог забыть, как тихо они сидели и наблюдали за каждым его движением. Он представил, что сам мог бы так сидеть на ветке и смотреть на тубоба под деревом.

Следующим вечером, пригнав коз в деревню, Кунта решил заговорить о белых людях со своими приятелями по кафо. Они сразу же пересказали ему все, что слышали сами. Один мальчик, Демба Контех, сказал, что его дядя однажды осмелился подкрасться к тубобу так близко, что почувствовал его запах – непередаваемую, особую вонь. Всем мальчишкам было известно, что тубоб крадет людей, чтобы съесть их. Но некоторые слышали, что украденных людей не съедают, а заставляют работать на больших полях. Ситафа Силла резко произнес, как когда-то его дед:

– Белый человек лжет!

Когда выдался удобный случай, Кунта спросил у Оморо:

– Отец, можешь рассказать, как вы с братьями видели тубоба на реке? – И тут же быстро добавил: – Мне нужно все правильно объяснить Ламину.

Кунте показалось, что отец улыбнулся, но отвечать он не стал, лишь что-то проворчал, показывая, что сейчас не время. А через несколько дней Оморо позвал Кунту и Ламина прогуляться с ним в лес за какими-то необходимыми кореньями. Ламин впервые отправился куда-то с отцом. Он был вне себя от радости. Зная, что этим счастьем он обязан Кунте, малыш крепко держался за полу его дундико.

Оморо рассказал, что после посвящения в мужчины его старшие братья Джаннех и Салум покинули Джуффуре. Через какое-то время до деревни дошли слухи: братья стали известными путешественниками, странствовали по необычным и далеким местам. Домой они впервые вернулись, когда барабаны разнесли весть о рождении первенца Оморо. Братья не спали и не ели, торопясь успеть к церемонии наречения имени. Их долго не было дома, и теперь они с радостью обнялись со своими друзьями детства. Но немногие из оставшихся их друзьей с печалью рассказывали о тех, кого больше нет: кто-то погиб в сожженных деревнях, кого-то убили из страшных палок, плюющихся огнем, кого-то похитили, кто-то пропал во время работы на полях, охоты или странствий – и во всем был виноват тубоб.

Оморо сказал, что братья решили разузнать, что делает тубоб и как можно с ним справиться, и позвали его с собой. Трое суток шли они вдоль Камби Болонго, тщательно прячась в буше, пока не нашли то, что искали. Около двадцати огромных каноэ тубобов стояли у берега реки. Каждое было таким огромным, что на нем могли поместиться все жители Джуффуре. На каждом были установлены огромные шесты, высокие, как десять мужчин, стоящих на плечах друг у друга, и к шестам этим были привязаны большие куски белой ткани. Рядом находился остров, а на острове стояла крепость.

Множество тубобов суетилось на берегу. С ними были их черные помощники – и в крепости, и на небольших каноэ. На маленьких каноэ перевозили сухой индиго, хлопок, воск и шкуры. Но самым ужасным, сказал Оморо, были жестокости, которые им довелось увидеть. Тубобы захватили множество людей и теперь безжалостно их избивали, собираясь увезти куда-то далеко.

Оморо замолчал, и Кунта понял: отец думает, стоит ли говорить дальше. И все же он сказал:

– Сейчас увозят гораздо меньше наших людей, чем прежде.

Когда Кунта был совсем маленьким, царь Барра, правивший этой частью Гамбии, приказал, чтобы никто больше не сжигал деревень, не похищал и не убивал его подданных. И вскоре это прекратилось: воины других разгневанных царей сожгли большие каноэ и убили всех тубобов.

– И теперь, – сказал Оморо, – каждое каноэ тубобов, которое входит в Камби Болонго, должно девятнадцать раз выстрелить из пушек в честь царя Барры.

Теперь чиновники царя сами поставляют тубобам людей. Обычно это преступники, должники или те, кого заподозрили в заговоре против царя – возможно, даже и несправедливо. Когда в Камби Болонго входят корабли тубобов, которым нужны рабы, осужденных за разные преступления становится больше, сказал Оморо.

– Но даже царь не в силах прекратить похищение людей из деревень, – продолжал Оморо. – Вы должны знать, что за последние несколько лун из нашей деревни пропали три человека. И вы слышали барабаны других деревень. – Он сурово посмотрел на сыновей и медленно произнес: – То, что я скажу вам сейчас, вы должны услышать не одними лишь ушами – если вы не сделаете этого, вас могут украсть и мы расстанемся навечно!

Кунта и Ламин замерли от страха.

– Никогда не оставайтесь в одиночестве, если этого можно избежать, – произнес Оморо. – Никогда не выходите на улицу ночью. А если вы оказались одни днем или ночью, держитесь подальше от высокой травы или кустарников.

– Всю жизнь, – продолжил отец, – даже когда станете мужчинами, остерегайтесь тубобов. Они стреляют из огненных палок, и гром этот слышен издалека. Когда вы видите дым вдали от других деревень, то это дым от костров тубобов. Вы должны изучить все вокруг, чтобы понять, каким путем они идут. Тубобы шагают тяжелее, чем мы, они оставляют следы, не похожие на наши. Они ломают сучки и высокую траву. А оказавшись рядом с ними, вы ощутите их запах – так пахнут мокрые куры. Многие говорят, что тубобов можно почувствовать – по напряжению, распространяющемуся вокруг. Почувствовав это, замрите: где-то поблизости может быть тубоб.

– Но недостаточно просто узнать тубоба, – продолжал Оморо. – Многие наши люди работают на него. Это предатели и враги. Но, не зная их, вы не сможете их узнать. В буше вы не должны доверять тем, с кем не знакомы.

Кунта и Ламин пошевелиться не могли от страха.

– Вы должны запомнить мои слова на всю жизнь, – говорил отец. – Ваши дядья и я своими глазами видели, что происходило с теми, кого украли. Стать рабом у нас и тубоба не одно и то же. Тех, кого украли тубобы, сковали цепью и загнали в бамбуковые клетки на берегу реки. Когда с больших каноэ на берег приплывал важный тубоб, украденных людей выводили из клеток прямо на берег. Головы их были выбриты, кожу их смазали маслом, чтобы она блестела. Сначала их заставляли приседать и прыгать на месте. А когда тубобу было достаточно, украденных людей заставляли раскрывать рты, чтобы он мог осмотреть их зубы и заглянуть в горло.

Оморо коснулся пальцем паха Кунты, и тот подскочил на месте.

– Потом он смотрел на фото[17] этих мужчин. И даже на тайные части женских тел. А потом снова заставил всех людей сесть и стал прикладывать раскаленное железо к их спинам и плечам. Люди кричали от боли, но их сажали в маленькие каноэ и перевозили на большой корабль.

– Мы с братьями видели, как многие падали на живот и ели песок, словно желая напоследок взять с собой частицу родного дома, – продолжал Оморо. – Но их поднимали и избивали. Некоторые продолжали бороться даже на маленьких каноэ, несмотря на дубинки и кнуты охранников. Они прыгали в воду, но там их поджидали ужасные длинные рыбы с серыми спинами и белыми животами, и пастями, полными острых зубов. И вода окрашивалась кровью.

Кунта и Ламин прижались друг к другу и задрожали.

– Лучше, чтобы вы узнали это сейчас и нам с матерью не пришлось резать белого петуха. – Оморо посмотрел на сыновей: – Вы знаете, что это означает?

Кунта с трудом кивнул и хрипло произнес:

– Его режут, когда кто-то пропадает?

Он видел, как целые семьи в отчаянии молились Аллаху, сидя вокруг белого петуха с перерезанным горлом.

– Да, – кивнул Оморо. – Если белый петух умирает, лежа на груди, надежда остается. Но если он падает на спину, надежды больше нет. И вся деревня обращается к Аллаху вместе с этой семьей.

– Отец, – голос Ламина так дрожал, что Кунта с трудом его узнал, – а куда большие каноэ отвозят украденных людей?

– Старики говорят, что в земли Джонг Санг Ду, – ответил Оморо. – А там продают огромным каннибалам тубабо куми, которые поедают рабов. Никто об этом ничего не знает.

Глава 17

Рассказ отца об украденных рабах и белых каннибалах так напугал Ламина, что ночью он несколько раз будил Кунту – его мучили кошмары. На следующий день, вернувшись с пастбища, Кунта решил избавить младшего брата – да и себя тоже – от этих мыслей, рассказав о замечательных дядьях.

– Братья нашего отца тоже сыновья Каирабы Кунты Кинте, в честь которого меня назвали, – с гордостью сказал Кунта. – Но наши дядья, Джаннех и Салум, рождены Сиренг.

Ламин ничего не понял, но Кунта продолжал рассказывать:

– Сиренг – это первая жена нашего деда. Она умерла прежде, чем он женился на нашей бабушке Яйсе.

Кунта разложил на земле палочки, чтобы показать Ламину разных членов семьи. Но он чувствовал, что Ламин все равно не понимает. Со вздохом Кунта принялся рассказывать о приключениях дядьев – ему самому страшно нравилось слушать об этом от отца.

– Наши дядья никогда не брали себе жен: так велика была их любовь к странствиям, – начал он. – Целыми лунами они странствовали под солнцем и спали под звездами. Наш отец говорит, что они были там, где солнце сжигает бесконечные пески. В том краю никогда не бывает дождя.

А в другом месте, где оказались их дядья, деревья были настолько толстыми, что в лесу было темно, как ночью, даже среди дня. Там жили люди ростом не больше Ламина. Как Ламин, они ходили голыми – даже взрослые. Но люди эти могли убивать даже огромных слонов крохотными отравленными стрелками. А другая земля, где они побывали, оказалась страной гигантов. Джаннех и Салум видели воинов, которые могли метать свои охотничьи копья вдвое дальше, чем самый сильный из мандинго, а их танцоры подпрыгивали выше своего роста – и были они на шесть локтей выше самого высокого человека в Джуффуре.

Перед сном Ламин широко раскрытыми глазами смотрел на брата. А Кунта разыгрывал перед ним свою любимую историю – неожиданно выпрыгивал, рубил воображаемым мечом направо и налево, словно Ламин был одним из бандитов, с которыми их дядьям приходилось сражаться в странствиях чуть ли не каждый день. Дядья их проделали долгий путь до великого черного города Зимбабве, они шли много лун, нагруженные слоновьми бивнями, драгоценными камнями и золотом.

Ламин просил рассказать новую историю, но Кунта велел ему спать. Когда же сам он улегся, то никак не мог выбросить из головы мысли о своих дядьях. Он словно видел все собственными глазами. Иногда ему снилось, что он сам путешествует вместе с дядьями в далекие земли, разговаривает с людьми, которые выглядят, ведут себя и живут совсем не так, как мандинго. Стоило ему услышать имена дядьев, как сердце его начинало колотиться изо всех сил.

Через несколько дней имена Джаннеха и Салума прозвучали в Джуффуре так громко, что Кунта с трудом сдержался. Был жаркий, тихий вечер. Почти все жители деревни сидели у дверей своих хижин или в тени баобаба. И вдруг в соседней деревне громко заговорил тамтам. Как и взрослые, Кунта и Ламин внимательно прислушивались к грохоту, чтобы понять, что сообщает барабан. Ламин громко ахнул, разобрав имя отца. Он был еще слишком мал, чтобы понять остальное, поэтому Кунта шепотом передал ему услышанное: в пяти днях пути на восходящее солнце Джаннех и Салум Кинте построили новую деревню. Они ожидают своего брата Оморо на церемонии наречения названия деревни на второй новой луне.

Барабаны умолкли. Ламин засыпал брата вопросами:

– Это наши дядья? А где это место? Наш отец пойдет туда?

Кунта не отвечал. Быстро шагая через всю деревню к дому джалибы, он почти не слушал брата. Там уже собрались другие люди, а потом пришел Оморо. За ним медленно шагала Бинта с огромным животом. Все смотрели, как Оморо о чем-то переговаривается с джалибой, а потом вручает ему подарок. Тамтам лежал у небольшого костра – козью шкуру нужно было нагреть, чтобы она стала эластичной и упругой. И вот все уже смотрели, как руки джалибы передают ответ Оморо: по воле Аллаха он прибудет в деревню братьев до второй новой луны. В следующие дни Оморо не удавалось и шагу ступить, чтобы не услышать поздравления и благословения новой деревне, которая войдет в историю как основанная родом Кинте.

До ухода Оморо оставалось совсем немного времени, когда Кунту захватила мысль, слишком смелая, чтобы об этом думать. А вдруг отец позволит ему разделить с ним это странствие? Кунта ни о чем другом думать не мог. Заметив его необычную задумчивость, товарищи Кунты, даже Ситафа, оставили его в покое. А с младшим братом он стал таким раздражительным, что даже Ламин отстал от него, обиженный и непонимающий. Кунта знал, что ведет себя неправильно и плохо, но не мог справиться с собой.

Он знал, что иногда некоторым счастливчикам отцы, дядья или старшие братья позволяют отправиться с ними в путь. Но знал он и то, что такие мальчики были гораздо старше его восьми дождей – за исключением сирот, которые пользовались особыми правами по законам предков. Сирота мог следовать за любым мужчиной, и мужчина должен был делиться с ним всем, что у него есть – даже отправляясь в долгое странствие на много лун! – если мальчик шел за ним в двух шагах, делал все, что ему говорили, никогда не жаловался и не заговаривал первым.

Кунта старался, чтобы никто, особенно мать, не догадался о том, что он задумал. Он был уверен, что Бинте это не понравится и она запретит даже упоминать об этом. А тогда Оморо никогда не узнает, как страстно хочется Кунте отправиться с ним в путь. Кунта знал, что единственная надежда – спросить у самого отца, если только удастся застать его в одиночестве.

До ухода Оморо оставалось всего три дня. Почти отчаявшись, Кунта после завтрака погнал коз на пастбище – и тут увидел, как отец выходит из хижины Бинты. Он сразу же стал гонять коз взад и вперед, пока Оморо не отошел от хижины достаточно далеко, чтобы жена не могла его видеть. Тогда мальчик бросил своих коз, понимая, что другого шанса у него не будет, и бросился бежать как заяц. Он догнал отца и остановился, переводя дух. Оморо удивленно смотрел на него. Задыхающийся Кунта не мог вымолвить ни слова – все мысли выскочили у него из головы.

Оморо долго смотрел на сына, а потом произнес:

– Я только что сказал твоей матери…

И пошел прочь.

Кунта не сразу понял, что имел в виду отец.

– Айииии! – закричал он, даже не сознавая, что кричит.

Колотя по животу, он подпрыгнул в воздух, словно лягушка, и бросился назад к своим козам, чтобы отогнать их в буш.

Когда он собрался с мыслями и смог рассказать товарищам о том, что произошло, они преисполнились такой зависти, что перестали с ним разговаривать. Но к полудню они не смогли устоять перед искушением разделить с приятелем радость великой удачи. К этому времени Кунта уже понял, что с того самого дня, когда заговорили барабаны, отец думал про своего сына.

Вечером, когда Кунта радостно прибежал домой, в материнскую хижину, Бинта, не говоря ни слова, схватила его и начала так лупить, что мальчик вырвался и сбежал, даже не спрашивая, в чем его вина. Ее отношение к Оморо тоже изменилось – Кунта представить не мог подобного. Даже Ламин знал, что женщина никогда не должна проявлять неуважения к мужчине, но Оморо стоял, опустив голову, а Бинта раздраженно выговаривала ему, как ей не нравится, что они с Кунтой отправятся в буш, когда барабаны из других деревень постоянно сообщают о пропавших людях. Она толкла кускус для утренней каши с таким ожесточением, что ступка звучала, как барабан.

На следующее утро Кунта сбежал из хижины пораньше, чтобы избежать очередной трепки. Ламину же Бинта велела остаться. Она стала целовать и обнимать его, как не делала с младенчества. По глазам Ламина Кунта увидел, что малыш ничего не понимает, но должен терпеть.

Когда Кунта вышел на улицу из материнской хижины, то все встретившиеся ему по дороге в буш взрослые поздравляли его с такой удачей: он станет самым юным жителем Джуффуре, которому выпадет честь совершить со старшим такое долгое путешествие. Кунта скромно благодарил, демонстрируя хорошее воспитание, но в буше, вдали от взрослых, он взгромоздил себе на голову самый большой сверток, чтобы продемонстрировать приятелям, как ловко он держит равновесие. И то же он сделал на следующее утро, когда проходил мимо дерева странников следом за отцом. Сверток трижды падал на землю, прежде чем ему удалось сделать достаточное количество шагов.

Возвращаясь домой и думая о том, что нужно сделать в деревне до ухода, Кунта почувствовал непреодолимое желание заглянуть к старой Ньо Бото. Загнав коз в загон, он постарался побыстрее сбежать из хижины Бинты и пришел к дому Ньо Бото. Она сразу же вышла ему навстречу.

– Я ждала тебя, – сказала Нью Бото, приглашая его войти.

Когда Кунта навещал старуху один, они всегда какое-то время сидели молча. И мальчику это нравилось. Хотя Кунта был слишком юн, а Ньо Бото стара, они чувствовали странную близость, сидя рядом в полутемной хижине и думая о своем.

– У меня кое-что есть для тебя, – наконец сказала Ньо Бото.

Она порылась в темной воловьей шкуре, свисавшей со стены возле ее постели, и вытащила оттуда темный амулет-сафи. Такие амулеты носили на предплечье.

– Твой дед благословил этот амулет, когда твой отец стал мужчиной, – сказала Ньо Бото. – Это благословение для первенца Оморо – для тебя. Бабушка Яйса просила передать его тебе, когда начнется твое взросление. Оно начинается с этого странствия с твоим отцом.

Кунта с любовью смотрел на старуху, но никак не мог подобрать слов, чтобы выразить, что значит для него этот амулет. В глубине души мальчик чувствовал, что она его понимает и будет с ним, как бы далеко он ни ушел.

На следующее утро, вернувшись после молитвы в мечети, Оморо недовольно переминался с ноги на ногу, пока Бинта упаковывала сверток Кунты. Вечером мальчик долго не мог заснуть от возбуждения, и среди ночи он слышал, как плачет Бинта. Неожиданно мать обняла его так крепко, что он почувствовал, как она дрожит. Впервые в жизни Кунта понял, как сильно любит его мать.

Вместе со своим другом Ситафой Кунта тщательно отрепетировал все, что будет делать с отцом. Сначала Оморо, а за ним Кунта сделали два шага за порог его хижины. Потом остановились, повернулись, наклонились, смели пыль своих первых следов и ссыпали ее в охотничьи сумки, чтобы их следы непременно вернулись к тому же месту.

Бинта со слезами смотрела на них из дверей своей хижины, прижимая Ламина к большому животу. Оморо и Кунта двинулись в путь. Кунте хотелось обернуться и взглянуть на деревню, но он видел, что отец этого не делает, а смотрит перед собой и идет вперед. Мальчик вспомнил, что мужчине не подобает проявлять чувства. Они шли по деревне, к ним подходили люди, что-то говорили и улыбались. Кунта помахал своим приятелям по кафо, которые не спешили гнать коз на пастбище, желая проститься с ним. Он знал, что они понимают: он не может ответить на их приветствия, потому что любые разговоры для него были табу. У дерева странников они остановились, и Оморо привязал две узкие полоски ткани рядом с поблекшими на солнце сотнями таких же ленточек на нижних ветках. Каждая символизировала молитву об удаче в пути, о безопасности и благословении.

Кунта не мог поверить, что это происходит на самом деле. Впервые в жизни ему предстояло провести ночь вне материнской хижины. Впервые в жизни он ушел от ворот Джуффуре дальше, чем заводили его козы. Столь многое должно было случиться в его жизни впервые. Оморо повернулся и, не говоря ни слова и не оглядываясь, быстро пошел по тропе, ведущей в лес. Чуть не теряя свой сверток, Кунта поспешил вслед за отцом.

Глава 18

Кунте приходилось чуть ли не бежать, чтобы оставаться за отцом в двух шагах, как требовал обычай. Каждый широкий, плавный шаг отца был равен двум его коротким, быстрым шажкам. Примерно через час пути восторг Кунты ослабел – почти так же, как и он сам. Сверток, который он нес на голове, казался все тяжелее и тяжелее. Мальчик со страхом подумал: а что, если он устанет так сильно, что не сможет дальше идти? И тут же яростно сказал себе, что скорее рухнет замертво, чем позволит такому случиться.

Повсюду вокруг них сновали дикие свиньи, из-под ног взлетали куропатки, кролики стремительно неслись к своим норам. Но Кунта думал только о том, чтобы не отстать от Оморо – он и слона бы не заметил в таком состоянии. Мышцы под коленями начали потихоньку ныть. Лицо было покрыто потом, голова тоже. Он чувствовал, что сверток начинает соскальзывать – понемногу, то в одну сторону, то в другую. Ему приходилось поправлять его обеими руками.

Через какое-то время Кунта увидел, что они приближаются к дереву странников другой деревни. Ему стало интересно, что это за деревня. Если отец скажет, он наверняка вспомнит, но с того момента, как они покинули Джуффуре, Оморо не произнес ни слова и ни разу не обернулся. Через несколько минут Кунта заметил, как к ним спешат голые дети первого кафо – так он сам когда-то встречал странников. Дети махали им и кричали. А подойдя ближе, были изумлены тем, что видят столь юного странника.

– Куда вы идете? – кричали дети, толпясь вокруг Кунты. – Он твой отец? Вы мандинго? Где ваша деревня?

Кунта хранил молчание, как и его отец. Он был преисполнен чувства собственного достоинства и значимости.

Как правило, возле дерева странников тропа раздваивалась: одна вела в деревню, другая – мимо. Если у странника не было дел в деревне, он мог пройти мимо нее, не проявив грубости по отношению к ее жителям. Оморо и Кунта зашагали мимо, и малыши разочарованно загалдели. Взрослые же, сидевшие под деревенским баобабом, лишь мельком взглянули на странников. Их внимание было приковано к сказителю – Кунта услышал, как он громко повествует о величии мандинго. На благословении новой деревни дядьев, наверное, будет много сказителей, певцов и музыкантов, подумал Кунта.

Пот стал заливать ему глаза. Мальчику приходилось часто моргать, чтобы избавиться от жжения в глазах. С момента выхода солнце прошло лишь половину неба, но ноги Кунты уже сильно болели, сверток на голове потяжелел. Мальчику казалось, что он больше не может сделать ни шагу. Чувство паники еще более усилилось, когда Оморо неожиданно остановился и положил сверток на землю. Кунта увидел рядом с тропой прозрачный водоем. Мальчик постоял, пытаясь унять дрожь в коленях, потом взялся за сверток на голове, чтобы опустить его на землю, но тот выскользнул из пальцев и грохнулся с громким стуком. Кунта понимал, что отец услышал, но Оморо стоял на коленях и пил у источника, ничем не показывая, что знает о присутствии сына.

Кунта даже не осознавал, как ему хочется пить. Шаткой походкой приблизившись к источнику, он опустился на колени, чтобы попить, но ноги его не держали. Он несколько раз попытался, но в конце концов лег на живот, приподнялся на локтях и опустил губы в воду.

– Чуть-чуть. – Отец впервые заговорил с ним с момента выхода из Джуффуре, и это поразило Кунту. – Проглоти чуть-чуть, подожди, потом выпей еще немного.

Кунта почему-то разозлился на Оморо. Он хотел сказать «да, отец», но ни звука не вылетало из его пересохшего горла. Он набрал в рот холодной воды и проглотил ее. Заставив себя выждать, он чуть не потерял сознание. Выпив еще немного, Кунта сел и расслабился. Он думал, что так вот и становятся мужчинами. А потом, выпрямившись, он почувствовал, что начинает дремать.

Когда Кунта очнулся – как долго он спал? – Оморо нигде не было. Мальчик видел большой сверток под деревом – значит, отец неподалеку. Он начал оглядываться по сторонам и только тогда понял, как сильно устал. Он встряхнулся и потянулся. Мышцы болели, но чувствовал он себя гораздо лучше, чем прежде. Кунта опустился на колени и сделал несколько глотков из источника. Его поразило собственное отражение в воде – узкое черное лицо с широко распахнутыми глазами и большим ртом. Кунта улыбнулся себе, потом усмехнулся, показывая зубы. Он не смог сдержать смеха, а когда посмотрел вверх, рядом с ним стоял Оморо. Смутившийся Кунта вскочил, но отец смотрел не на него, а куда-то в сторону.

Они устроились в тени деревьев, по-прежнему не говоря ни слова. Вокруг них тараторили обезьяны и громко кричали попугаи. Они съели хлеб, заботливо положенный Бинтой, и четырех жирных голубей, которых Оморо подстрелил из лука и зажарил, пока Кунта спал. Пока они ели, Кунта твердил себе, что у него впервые появилась возможность показать отцу, что он тоже умеет охотиться и готовить еду – они с приятелями по кафо давно наловчились готовить себе обед в буше.

Когда они покончили с едой, солнце прошло уже три четверти пути и стало не так жарко. Подняв свертки на голову, они снова вышли на тропу.

– Каноэ тубобов всего в дне пути отсюда, – сказал Оморо, когда они ушли довольно далеко. – Сейчас светло, и все видно, но нам нужно держаться в стороне от высоких кустов и травы, подальше от неприятностей. – Оморо коснулся ножа в ножнах, лука и стрел. – Сегодня нужно заночевать в деревне.

Конечно, рядом с отцом можно было не бояться, но Кунта все же вздрогнул – с рождения он слышал об исчезновении и похищении людей. Печальные вести разносили по округе барабаны, об этом же рассказывали и приходящие в деревню странники. Они зашагали быстрее. Кунта заметил на тропе помет гиены, абсолютно белый – эти хищники своими мощными челюстями перемалывали кости в порошок и съедали их. Их приближение вспугнуло стадо антилоп: они перестали щипать траву и замерли, провожая людей глазами.

– Слоны! – сказал Оморо.

И Кунта увидел затоптанные кусты, ободранную поросль, голые ветки и почти выкорчеванные деревья, к которым слоны прислонялись, чтобы дотянуться хоботом до самых верхних и самых вкусных листьев. Слоны никогда не паслись возле деревень, и Кунта за всю жизнь видел лишь нескольких животных, и то издалека. Они были среди тысяч лесных зверей, которые неслись, не разбирая дороги, с громовым топотом, спасаясь от устрашающего черного дыма, когда начался великий пожар. Кунта тогда был очень маленьким. К счастью, Аллах послал дождь, и пожар не причинил вреда ни Джуффуре, ни соседним деревням.

Они шагали вперед, и тропа казалась бесконечной. Кунта по-думал, что точно так же, как люди протаптывают тропы, так и пауки прядут длинные тонкие нити, оставляя их за собой. Кунта подумал, а не устроил ли Аллах жизнь зверей и насекомых точно так же, как жизнь людей. Он с удивлением осознал, что никогда не думал об этом раньше. Ему хотелось расспросить отца прямо сейчас. А еще сильнее его удивляло то, что Ламин ни разу не задал ему такого вопроса, хотя малыша интересовали даже более мелкие вещи, чем насекомые. Он вернется в Джуффуре, и ему будет что рассказать младшему брату – да и своим друзьям, когда они будут пасти коз в буше.

Кунте казалось, что они с Оморо вступили в какую-то другую страну, не похожую на ту, где жили. Садящееся солнце озаряло самую густую траву в его жизни, среди привычных деревьев встречались незнакомые высокие пальмы и кактусы. Воздух гудел от больно жалящих мух, не слышалось щебета разноцветных попугаев, в изобилии водившихся в Джуффуре, глаз замечал лишь хищных ястребов и стервятников, высматривающих падаль.

Оранжевый шар солнца уже близился к земле, когда Оморо и Кунта заметили густой столб дыма, поднимающийся над ближайшей деревней. Когда они подошли к дереву странников, даже Кунта понял, что здесь что-то случилось. На ветвях почти не было молитвенных ленточек – те немногие, что жили здесь, покинули свои хижины, а странники из других деревень предпочитали пройти мимо. И дети не выбежали им навстречу.

Когда Оморо и Кунта проходили мимо баобаба, мальчик заметил, что дерево частично обгорело. Более половины хижин пустовали, во дворах валялся мусор, кролики прыгали по улицам, птицы купались в пыли. Жители деревни сидели или лежали у дверей своих хижин – почти все старики или больные. Единственными детьми были рыдающие младенцы. Кунта не увидел ни одного своего ровесника – не было даже мужчин возраста Оморо.

Морщинистые старики слабо приветствовали странников. Самый старый постучал палкой и велел беззубой старухе принести странникам воды и кускуса. Может быть, она рабыня, подумал Кунта. А потом старики, перебивая друг друга, стали рассказывать, что случилось с деревней. Как-то ночью пришли работорговцы и похитили или убили всех молодых людей.

– От твоих дождей до его! – указал старик на Оморо, а потом на Кунту. – Старики им были не нужны. Мы убежали в лес.

Заброшенная деревня практически погибла, прежде чем старики решились вернуться.

– Мы умрем без молодых, – сказал один из стариков.

Оморо внимательно выслушал, а потом медленно и размеренно проговорил:

– Деревня моих братьев в четырех днях пути отсюда. Там будут рады вам, деды.

Но старики лишь покачали головами:

– Это наша деревня. Нет больше колодцев с такой сладкой водой. Нигде не найти такой прохладной тени от деревьев. Ни с одной кухни не пахнет блюдами наших женщин.

Старики извинялись, что у них нет хижины гостеприимства, но Оморо ответил, что они с сыном с радостью будут спать под звездами. Той ночью, поев хлеба из своих свертков и разделив его с жителями деревни, Кунта лег на подстилку из зеленых упругих веток и задумался над тем, что услышал. Что было бы, если бы такое произошло в Джуффуре, если бы все, кого он знал, умерли или были похищены – Оморо, Бинта, Ламин, он сам… И баобаб обгорел бы, и дворы заросли бы сорняками… Кунта с трудом заставил себя думать о чем-то другом.

В темноте неожиданно послышались крики какого-то лесного зверя, ставшего жертвой жестокого хищника. Кунта думал о том, как люди ловят других людей. Вдалеке раздавался вой гиен – но гиены выли всегда. Им не было дела, идут ли дожди или засуха, голодный ли сезон или сезон урожая. Каждую ночь Кунта слышал их завывания. Сегодня ночью знакомый вой показался ему успокаивающим, и он провалился в сон.

Глава 19

Первые лучи рассвета разбудили Кунту. Он вскочил на ноги. Рядом с ним стояла худая старуха и визгливым, надтреснутым голосом вопрошала, что случилось с едой, которую она отправила ему две луны назад.

– Хотели бы мы ответить вам, бабушка, – мягко сказал подошедший Оморо.

Умывшись и позавтракав, они двинулись дальше. Кунта вспомнил старуху из Джуффуре, которая бродила по деревне, всматривалась в лица людей и радостно сообщала: «Завтра придет моя дочь!» Дочь ее исчезла много дождей назад, и все об этом знали. Белый петух умер на спине, но все, кого она останавливала, соглашались с ней: «Да, бабушка, завтра!»

Солнце поднялось еще не слишком высоко, когда они увидели впереди одинокого путника, шагавшего по направлению к ним. За день до этого они встретили трех путников – обменялись улыбками и приветствиями. Но этот старик явно хотел поговорить. Указав туда, откуда он шел, путник сказал:

– Вы можете встретить тубоба.

Кунта даже дышать перестал.

– У него много людей, которые несут его груз…

Старик рассказал, что тубоб видел его и даже остановил, но хотел лишь узнать, где начинается река.

– Я сказал, что река начинается на самом большом расстоянии от ее конца.

– Он не обидел тебя? – спросил Оморо.

– Он был очень дружелюбен, – ответил старик. – Но кошка всегда съедает мышь, когда наиграется с ней.

– Это правда! – кивнул Оморо.

Кунта хотел расспросить отца о странном тубобе, который искал реку, а не людей, но Оморо распрощался со стариком и зашагал дальше – как всегда, не оглядываясь на сына. И сейчас Кунта был рад этому, иначе Оморо увидел бы, что сын обеими руками держит сверток на голове и хромает. Ноги его начали кровоточить, но он знал, что настоящие мужчины не обращают на это внимания и уж тем более не жалуются.

По той же самой причине Кунта скрыл свой ужас, когда чуть позже они свернули за поворот и наткнулись на семейство львов – крупного самца с роскошной львицей и двумя львятами. Львы расположились на лугу совсем рядом с тропой. Для Кунты львы были страшными, хитрыми животными, готовыми разорвать козу, если не уследишь и она отобьется от стада.

Оморо пошел чуть медленнее. Почувствовав страх сына, он, не глядя на львов, спокойно сказал:

– Львы не охотятся и не едят в это время дня, если только не голодают. Эти львы жирные.

И все же, проходя мимо львов, он положил руку на лук, а другую на колчан со стрелами. Кунта затаил дыхание и пошел вслед за отцом. Он и львы смотрели друг на друга, пока не скрылись из виду.

Кунта продолжал размышлять о львах и о тубобе, но скоро ноги у него заболели так сильно, что думать он мог только о них. К ночи он не заметил бы даже двадцати львов, пирующих на месте, выбранном Оморо для ночлега. Кунта только ноги вытянуть успел, как тут же провалился в глубокий сон. Ему почудилось, что отец разбудил его через несколько минут, но оказалось, что уже рассвело. Хотя у Кунты закрывались глаза, он с нескрываемым восхищением смотрел, как ловко Оморо разделывает и жарит двух зайцев – они попались в силки ночью.

Сидя на корточках и вгрызаясь во вкусное мясо, Кунта думал, что им с приятелями приходилось долгие часы тратить на охоту и приготовление обеда. Где же отец и другие мужчины нашли время, чтобы научиться столь многому – да, пожалуй, всему на свете?

На третий день пути у Кунты болело все – натертые ступни, бедра, спина, шея… Все его тело ныло и ломило, как никогда в жизни. Но мальчик понимал, что становится мужчиной. Его будут презирать все приятели по кафо, если он выдаст свою боль. В полдень Кунта наступил на острый шип, но закусил губу и не заплакал. Впрочем, он начал хромать и так сильно отстал, что Оморо решил устроить небольшой привал и пообедать. Отец смазал ранку успокаивающей пастой, и Кунта почувствовал себя лучше. Но как только они двинулись дальше, рана снова разболелась и начала кровоточить. Впрочем, вскоре она забилась грязью, и кровь остановилась. От ходьбы боль притупилась, и Кунта сумел догнать отца. Он не был уверен, но ему показалось, что Оморо стал идти чуть медленнее, чем раньше. Когда они остановились на ночлег, ступня вокруг раны покраснела и распухла, но отец приложил другое лекарство, и утром нога выглядела вполне прилично и спокойно выдерживала его вес при ходьбе.

На следующий день Кунта с облегчением заметил, что терновник и кактусы остались позади и теперь они вышли в буш, почти такой же, как в Джуффуре. Деревьев и цветущих растений стало больше. Повсюду сновали болтливые обезьяны и порхали разно-цветные птицы, которые были мальчику хорошо знакомы.

Вдыхая напоенный ароматами воздух, Кунта вспомнил, как они с младшим братом ловили крабов на берегах болонга, поджидая возвращения матери с рисовых полей.

У каждого дерева странников Оморо сворачивал на тропу, ведущую мимо ворот, но дети первого кафо всегда неслись им навстречу, чтобы рассказать о самом интересном в жизни деревни. Однажды дети выскочили с криками: «Мумбо-юмбо! Мумбо-юмбо!» – и, сочтя свой долг исполненным, убежали назад за ворота. Тропа проходила совсем рядом с деревней, и Оморо и Кунта увидели местных жителей, наблюдающих за наказанием женщины. Она лежала ничком, и другие женщины держали ее за руки и ноги, а мужчина в маске и костюме заносил кнут над ее спиной. Каждый удар кнута сопровождался визгом и криками.

Из разговоров с приятелями Кунта знал, что, когда сварливая жена доводит мужа до крайности, он идет в другую деревню и нанимает мумбо-юмбо, чтобы тот пришел и наказал строптивицу. Сначала мумбо-юмбо, спрятавшись в каком-то укромном месте, громко кричал для устрашения, а потом появлялся и наказывал женщину. После этого все женщины деревни на время притихали и начинали вести себя лучше.

У очередного дерева странников дети не появились. Оморо и Кунта вообще никого не увидели. Из деревни не доносилось ни звука – только пение птиц и крики обезьян. Кунта подумал, что здесь тоже побывали работорговцы. Он тщетно ждал объяснений Оморо, но это сделали болтливые дети из соседней деревни. Указывая на тропу, они сказали, что вождь деревни поступал плохо и это не нравилось людям. Как-то ночью, когда он спал, они собрали все свои вещи и ушли в дома друзей и родных в других деревнях. В опустевшей деревне остался один лишь вождь, сказали дети. Он обещал исправиться, если жители все же вернутся.

Было уже поздно, и Оморо решил заночевать в этой деревне. Жители собрались под баобабом, чтобы послушать новости и поболтать. Многие были уверены, что их новые соседи вернутся домой через несколько дней, проучив своего вождя. Кунта набивал живот тушеными земляными орехами и рисом, а Оморо пошел к местному джалибе и договорился, чтобы тот послал сигнал его братьям. Пусть они ждут его к закату, он придет со своим первенцем. Кунта сквозь дремоту услышал, как барабаны разносят его имя по всей земле. Он столько мечтал об этом – и вот оно свершилось. Он услышал свое имя. Ворочаясь на бамбуковой лежанке в хижине, Кунта представлял, как другие джалибы берутся за свои барабаны и передают его имя во все деревни по пути к деревне Джаннеха и Салума.

После сигнала тамтамов у каждого дерева странников их встречали не только маленькие дети, но и старейшины и музыканты. Оморо не мог отказать старейшинам, поэтому им приходилось заглядывать в каждую деревню хотя бы ненадолго. Отец с сыном отдыхали в хижинах гостеприимства, а потом садились в тени баобабов и хлопковых деревьев разделить с жителями деревень пищу и воду. Взрослые хотели услышать ответы на свои вопросы, а дети первого, второго и даже третьего кафо толпились вокруг Кунты.

Малыши смотрели на него с молчаливым почтением, ровесники и старшие – с нескрываемой завистью. Они расспрашивали его о родной деревне и о том, куда они идут. Кунта отвечал спокойно и с достоинством – он надеялся, что его слова звучат так же веско, как и слова отца. Когда приходило время прощаться, жители деревни оставались в уверенности, что видели подростка, большую часть жизни проведшего в странствиях по Гамбии вместе с отцом.

Глава 20

Они так загостились в последней деревне, что им пришлось идти гораздо быстрее, чтобы добраться до места назначения к закату, как пообещал братьям Оморо. Кунта обливался потом, ноги его болели, но удерживать сверток на голове стало легче. Каждый сигнал тамтамов словно вливал в Кунту новые силы – ведь о нем сообщали, как о сказителях, джабах, старейшинах и других известных людях. О нем теперь знали в далеких деревнях – в Карантабе, Кутакунде, Пизании и Джонкаконде. Раньше Кунта и названий таких не слышал. Барабаны говорили, что на торжество прибудет сказитель из царства Вули и даже сын самого царя Барры. Растрескавшиеся ступни Кунты быстро шагали по горячей пыльной тропе, а он удивлялся тому, насколько знамениты и популярны его дядья. Вскоре он уже почти бежал – не только чтобы догнать стремительно удалявшегося Оморо, но и потому, что последние несколько часов уже казались ему целой вечностью.

Наконец, когда запад окрасился багрянцем, Кунта увидел дым над ближайшей деревней. Дым поднимался широким кольцом, и Кунта понял, что жгли сухой баобаб, чтобы отпугнуть москитов. Это означало, что в деревне ожидают важных гостей. У Кунты захватило дух. Они дошли! Вскоре раздался гром большого церемониального барабана-тобало. Как Кунта понял, в барабан били, когда в воротах появлялся очередной гость. Слышались звуки тамтамов и громкие крики танцоров. Они свернули за поворот и увидели деревню под облаком дыма, а в кустах рядом с тропой – мужчину, смотревшего вдаль. Заметив Оморо и Кунту, он изо всех сил замахал руками, словно ждал именно их – мужчину с мальчиком. Оморо помахал ему в ответ, мужчина уселся за барабан и послал сигнал: «Оморо Кинте с первенцем…»

Ноги Кунты почти не касались земли. Вскоре показалось дерево странников, все увешанное ленточками. Тропа расширилась – по ней за сегодняшний день прошло много людей: новая деревня уже была популярным и оживленным местом. Звуки тамтамов становились все громче и громче. И вот появились танцоры в костюмах из листьев и коры. Они кричали, подпрыгивали, извивались и топали. Танцоры возглавляли процессию, а за ними спешили все остальные. Все хотели встретить почетных гостей деревни. Две фигуры выступили вперед, и сразу же раздались гулкие удары тобало. Кунта увидел, как сверток отца падает на землю, а сам он бросается навстречу братьям. Мальчик сам не понял, как уронил свой сверток и тоже бросился бежать.

Отец обнимал братьев, хлопал их по плечам и спине.

– А это наш племянник? – воскликнули оба мужчины.

Кунту подняли в воздух и крепко обняли с криками радости. Их повели в деревню. Огромная толпа выкрикивала приветствия и хохотала от радости, но Кунта видел и слышал только своих дядьев. Они были похожи на Оморо, но чуть ниже отца, плотнее и мускулистее. Дядя Джаннех щурился, словно что-то высматривал вдали. И Джаннех, и Салум двигались со стремительностью и грацией животных. Говорили они гораздо быстрее, чем отец. И они засыпали его вопросами о Джуффуре и Бинте.

Наконец Салум опустил кулак на голову Кунты:

– Мы не виделись с тех пор, как он получил имя. А теперь посмотрите-ка на него! Сколько дождей тебе, Кунта?

– Восемь, господин, – вежливо ответил мальчик.

– Вот-вот станет мужчиной! – воскликнул дядя.

Вокруг высокой бамбуковой ограды деревни были сложены кучи сухого терновника, среди которых торчали острые колья, призванные отпугивать хищных животных и нежеланных гостей. Но Кунта этого не замечал, да и ровесников своих он увидел лишь боковым зрением. Он почти не слышал трескотни попугаев и обезьян над головой и лая собак-вуоло под ногами. Дядья показывали им свою прекрасную новую деревню. У каждой хижины есть свой двор, сказал Салум, а кладовые с продуктами располагаются прямо над очагом, чтобы дым сохранял рис, кускус и просо и в припасах не заводились жучки.

У Кунты закружилась голова – он вертел ею во все стороны, чтобы все увидеть, услышать или унюхать. Было увлекательно и странно слышать, как люди говорят на таких диалектах мандинго, в которых он мог разобрать только отдельные слова. Как все мандинго – кроме тех, кто учился на арафангов, – Кунта не знал языков других племен, даже живших по соседству. Но он много времени проводил у дерева странников и знал, какие племена живут поблизости. У фула были длинные волосы, овальные лица с резкими чертами и более тонкими губами, а на висках вертикальные шрамы. Волофы были очень черными и сдержанными, серахули с более светлой кожей и миниатюрными. А джола – их ни с кем не спутаешь! – покрывали все тело шрамами, и лица их отличались свирепостью.

Кунта увидел в новой деревне людей из всех этих племен, а многих он даже узнать не мог. Кто-то громко торговался с купцами, разложившими свои товары. Старухи щупали выделанные кожи, а молодые женщины выбирали головные уборы из сизаля и баобаба. Возле торговца, кричавшего: «Кола! Отличная пурпурная кола!», толпились те, у кого немногие сохранившиеся зубы уже были темно-оранжевыми от постоянного жевания орехов.

Среди дружеской суеты и толкотни Оморо знакомился с бесчисленным множеством жителей деревни и важными гостями из разных мест. Кунта восхищался, как умело его дядья говорят на других языках. Сам он отдался во власть толпы, зная, что в любой момент сможет найти отца и дядьев. И вскоре Кунта оказался среди музыкантов, которые играли для всех, кто хотел танцевать. Потом он отведал жареной антилопы, и говядины, и тушеных земляных орехов, приготовленных женщинами деревни и выставленных на столах под баобабом для всех желающих. Еда Кунте понравилась, но он подумал, что угощения во время праздника урожая в Джуффуре были гораздо вкуснее. Заметив у колодца женщин, что-то оживленно обсуждавших, Кунта неприметно подошел ближе и прислушался. Он узнал, что примерно в полдне пути великий марабут, который тоже присоединится к празднествам в новой деревне, потому что ее основали сыновья великого святого Каирабы Кунты Кинте. Кунте было лестно, что о его деде отзываются с таким почтением. Женщины не узнавали его, и он слушал, что они говорят про его дядьев.

– Им пора остепениться, взять себе жен, завести сыновей, – сказала одна.

– Но им будет трудно, – добавила другая. – Слишком много девушек мечтают стать их женами.

Своих ровесников Кунта увидел, когда уже почти совсем стемнело. Ему стало неловко, но мальчишки не упрекали его в том, что он слонялся среди взрослых. Им страшно хотелось рассказать Кунте, какой будет их новая деревня.

– Все наши семьи подружились с твоими дядьями в их странствиях, – сказал один мальчик. – Им не нравилось жить там, где они жили. Моему деду не хватало места, чтобы поселить рядом всю семью и семьи своих детей.

– А на нашем болонге плохо рос рис, – добавил другой.

Как понял Кунта, его дядья нашли отличное место для деревни и сообщили об этом всем своим знакомцам. И вскоре семьи друзей Джаннеха и Салума собрали своих коз, кур, собак, молитвенные коврики и другое имущество и пустились в путь.

Вскоре стемнело. Кунта видел, как в деревне зажгли костры – его новые друзья днем насобирали достаточно палок и веток. В праздник все жители деревни и гости расположились рядом вокруг нескольких костров – в такой день можно было забыть об обычае, который требовал, чтобы мужчины, женщины и дети сидели порознь. Алимамо благословил праздник. Джаннех и Салум вошли в круг и начали рассказывать о своих странствиях и приключениях. Рядом с ними сидел старейший гость деревни, старейшина из далекой деревни Фулладу, что вверх по реке. Шептали, что ему больше ста дождей. Он готов был делиться своей мудростью со всеми, кто хотел его слушать.

Кунта подбежал к отцу как раз вовремя, чтобы услышать молитву алимамо. После нее все несколько минут молчали. Громко трещали сверчки. Дымные костры отбрасывали тени на черные лица. Наконец заговорил жилистый старейшина:

– За сотни дождей до моего рождения за большой водой пронесся слух об африканской золотой горе. Из-за этого в Африку пришли первые тубобы!

Золотой горы не существовало, но золото можно было найти в ручьях и добыть в глубоких шахтах на севере Гвинеи и в лесах Ганы.

– Тубобам нельзя говорить, откуда взялось золото, – сказал старик. – Что знает один тубоб, сразу же узнают все остальные.

После заговорил Джаннех. Во многих местах, сказал он, соль ценится дороже золота. Они с Салумом сами видели, как соль меняли по весу золота. Соль добывали под песками, где залегали толстые жилы. А кое-где реки пересыхали и оставляли на отмелях соль, которую высушивали на солнце и формовали в бруски.

– Когда-то был город соли, – сказал старик. – Тагаза. Его дома и мечети были построены из блоков соли.

– Расскажите про странных горбатых животных, которых вы видели, – потребовала старуха.

Она не побоялась перебить мужчин – и тем напомнила Кунте бабушку Ньо Бото.

Где-то в ночи завыла гиена, и люди придвинулись ближе к мерцающему свету костров. Настала очередь Салума.

– Эти животные называются верблюдами. Они живут в стране бескрайних песков. Они находят дорогу по солнцу, звездам и ветру. Мы с Джаннехом ехали на этих животных три луны, изредка останавливаясь для водопоя.

– Но чтобы отбиться от разбойников, останавливаться приходилось чаще! – вставил Джаннех.

– Однажды мы шли с караваном из двенадцати тысяч верблюдов, – продолжал Салум. – Вообще-то это было множество небольших караванов – они двигались вместе, чтобы легче было защищаться от разбойников.

Кунта заметил, что, пока Салум говорил, Джаннех разворачивал большой кусок выделанной шкуры. Старик сделал жест двум молодым мужчинам, которые побежали подбросить в костер сухих веток. В мерцающем свете Кунта и остальные гости следили, как палец Джаннеха движется по странному рисунку.

– Это Африка, – сказал он.

Джаннех указал на «большую воду» с запада, а потом на «большую песчаную пустыню» во много раз больше всей Гамбии. Гамбию он тоже показал – в нижнем левом углу рисунка.

– На северное побережье Африки корабли тубобов привозят фарфор, специи, ткани, лошадей и бесчисленное множество вещей, сделанных людьми, – сказал Салум. – А потом на верблюдах и ослах все это везут вглубь – в Сиджильмасу, Гадамес и Марракеш. – Салум указал, где находятся эти города. – И пока мы с вами сидим здесь, множество мужчин с тяжелым грузом пересекают густые леса, доставляя на корабли тубобов наши товары – слоновую кость, кожу, оливки, финики, орехи кола, хлопок, медь, драгоценные камни.

Кунта задумался над услышанным. Он поклялся себе, что когда-нибудь тоже побывает в этих замечательных местах.

– Марабут!

С тропы донесся сигнал барабанов. Тут же была собрана торжественная процессия для встречи. Впереди стояли Джаннех и Салум как основатели деревни. За ними расположился совет старейшин, алимамо и арафанг. Далее следовали почетные представители других деревень, в том числе и Оморо. Кунта оказался среди своих ровесников. Музыканты спешно повели процессию к дереву странников, чтобы встретить святого человека, когда он туда подойдет. Кунта во все глаза смотрел на очень черного старика с белой бородой, за которым тянулась уставшая процессия. Мужчины, женщины и дети несли тяжелый груз – большие свертки на головах, несколько мужчин вели скот – Кунте показалось, что коз было больше сотни.

Святой человек быстро благословил встречающих и показал, что они могут подняться с колен. Затем особое благословение получили Джаннех и Салум. Джаннех представил марабуту Оморо, а Салум подозвал к нему Кунту.

– Это мой первенец, – сказал Оморо. – Он носит имя своего святого деда.

Кунта услышал, как марабут заговорил по-арабски. Он ничего не понял, кроме собственного имени, но почувствовал, как пальцы марабута касаются его головы, легко, словно крылья бабочки. Потом его отправили к другим детям, а марабут стал знакомиться с остальными и беседовать с ними, как обычный человек. Мальчишки носились вокруг, рассматривая длинную вереницу жен, детей, учеников и рабов, замыкавших процессию.

Жены и дети марабута быстро разместились в гостевых хижинах. Ученики уселись на землю, развернули свои свертки, вытащили книги и манускрипты, принадлежавшие их учителю, святому человеку, и стали читать вслух тем, кто собрался вокруг них. Кунта заметил, что рабы не вошли в деревню с остальными. Они остались за оградой, уселись на корточках вокруг скота и принялись сторожить коз. Кунта впервые видел, чтобы рабы держались в стороне от других людей.

Марабут с трудом пробирался между стоящими на коленях людьми. Жители деревни и почетные гости склонились в пыль, умоляя марабута выслушать их просьбы. Те, кто оказался поближе, старались коснуться его одежды. Некоторые молили посетить их деревни и исполнить религиозные службы. Кому-то требовалось судебное решение, поскольку в исламе право и религия идут рука об руку. Отцы просили дать хорошие имена их новорожденным детям. Люди из деревень, где не было арафанга, спрашивали, не могут ли ученики марабута учить их детей.

Ученики же были заняты торговлей. Они продавали маленькие квадратики выделанной козьей шкуры. Люди покупали их и протягивали марабуту, чтобы он оставил на них свой знак. Такой клочок шкуры со знаком марабута потом зашивали в драгоценный амулет-сафи, как на руке у Кунты. Амулет обеспечивал хозяину постоянную близость к Аллаху. За две каури, принесенные из Джуффуре, Кунта купил квадратик шкуры и присоединился к толпе вокруг марабута.

Кунта подумал, что его дед был таким же святым человеком. Аллах наделил его властью повелевать дождями, и он спас голодающую деревню Джуффуре. С самых юных лет Кунта слышал об этом от своих любимых бабушек, Яйсы и Ньо Бото. Но только теперь он впервые по-настоящему понял величие своего деда – и ислама. Только одному человеку Кунта собирался рассказать, почему он решил потратить две драгоценные раковины и теперь стоял, сжимая в руке собственный квадратик козьей шкуры, на котором должен был появиться святой знак. Он хотел принести этот квадратик домой и вручить Ньо Бото, чтобы она сохранила его, а когда придет время, зашила в драгоценный амулет-сафи для его собственного первенца.

Глава 21

Ребята из кафо Кунты, снедаемые завистью к юному путешественнику и ожидавшие, что он вернется в Джуффуре высокомерным и самодовольным, решили (хотя никто об этом не говорил) не проявлять к нему никакого интереса. Так они и поступили, даже не догадываясь, какую боль причинили Кунте. Он вернулся и обнаружил, что его верные друзья ведут себя так, словно он никуда не уезжал, и даже замолкают, когда он оказывается поблизости. А его лучший друг Ситафа вел себя холоднее всех остальных. Кунта был так расстроен, что почти не думал о своем новорожденном брате Суваду, который появился на свет, когда они с Оморо были в отлучке.

Как-то днем, когда козы лениво щипали траву, Кунта решил преодолеть зависть приятелей и вернуть все на круги своя. Мальчишки сидели в стороне от него и обедали. Он подошел, сел рядом с ними и просто заговорил.

– Как бы мне хотелось, чтобы вы были со мной, – сказал он тихо и, не дожидаясь их реакции, начал рассказывать о своем путешествии.

Кунта говорил, как тяжело было идти, как болели его мышцы, как страшно было проходить мимо львов. Он описывал деревни, где побывал, и людей, которые там жили. Пока он говорил, один из мальчишек вскочил, чтобы собрать своих коз, а вернувшись, сел поближе к Кунте – и даже сам этого не заметил. Вскоре все уже ахали и охали, слушая Кунту. Он успел рассказать только о том, как они добирались до деревни дядьев, как уже оказалось, что настал вечер и пора гнать коз домой.

На следующее утро в школьном дворе мальчишки изо всех сил старались не дать арафангу понять, что им хочется побыстрее отправиться в буш. Когда же козы оказались на пастбище, мальчишки собрались вокруг Кунты, и он стал рассказывать им о других племенах и языках, на которых говорили в деревне дядьев. Он как раз рассказывал о далеких местах, где побывали Джаннех и Салум, – ребята, затаив дыхание, ловили каждое его слово, – когда тишину буша нарушил яростный лай собак-вуоло и перепуганное блеянье козы.

Мальчишки вскочили и увидели, как появившаяся из высокой травы большая коричневая пантера схватила козу, а теперь отбивалась от двух собак-вуоло. Ребята стояли, боясь пошевелиться, когда пантера мощной лапой отбросила одну из собак. Другая собака с диким лаем носилась прямо перед хищником. Пантера присела, готовясь к прыжку. Ее утробное рычание заглушало лай остальных собак и блеянье коз, разбегающихся во все стороны.

Тут мальчишки опомнились и с криками бросились отгонять коз в безопасное место. Но Кунта, ничего не видя перед собой, шел к задранной отцовской козе.

– Стой, Кунта! Нет! – закричал Ситафа, пытаясь остановить друга.

Ему это не удалось, но пантера при виде бегущих к ней с криками мальчишек отступила назад, потом повернулась и кинулась к лесу. Собаки стали ее преследовать.

От звериного запаха, оставленного пантерой, и вида задранной козы Кунту затошнило. Темная кровь текла из свернутой шеи козы, язык вывалился, глаза закатились, а живот был распорот – и это было хуже всего. Кунта увидел в животе козы нерожденного козленка, который все еще медленно пульсировал. Рядом лежала собака-вуоло с разодранным боком. Собака скулила и пыталась подползти поближе к Кунте. Кунту вырвало. Он повернулся к Ситафе, не зная, что сказать.

Сквозь слезы он видел, что мальчишки собрались вокруг него и смотрят на раненую собаку и мертвую козу. Потом все разошлись. Остался только Ситафа. Он обнял друга. Оба молчали, но вопрос повис в воздухе: как сказать отцу? Потом Кунта взял себя в руки.

– Ты присмотришь за моими козами? – спросил он Ситафу. – Я должен отнести шкуру отцу.

Ситафа отошел и заговорил с другими мальчишками. Двое быстро подняли раненую собаку и унесли ее. Кунта сделал Ситафе знак, чтобы он отошел в сторону. Встав на колени перед мертвой козой, Кунта резал и тянул, и снова резал, как это делал отец. Наконец он поднялся, держа в руках влажную шкуру. Нарвав травы, он закидал ею тушу козы и зашагал к деревне. Как-то раз он уже позабыл про коз на пастбище и поклялся никогда больше этого не делать. Но это случилось снова. И на этот раз погибла коза.

Ему так хотелось, чтобы все оказалось просто кошмарным сном. Вот сейчас он очнется – и поймет, что ничего не произошло. Но в его руках была влажная шкура. Ему хотелось умереть, но он знал, что его позор оскорбляет предков. Аллах наказывает его за похвальбу, думал Кунта. Он опустился на колени лицом на восток и стал молиться о прощении.

Поднявшись, он увидел, что ребята из его кафо сгоняют всех коз и готовятся покинуть пастбище. Они собирали хворост в вязанки. Один мальчик нес раненую собаку, а две другие собаки сильно хромали. Ситафа увидел, что Кунта смотрит на них. Он опустил свой груз и зашагал в его сторону, но Кунта сделал ему знак присоединиться к остальным.

Каждый шаг по козьей тропе приближал Кунту к концу – концу всего. На него накатывало чувство вины, он дрожал от страха. Его выгонят из деревни. Он не увидит больше Бинту, Ламина и старую Ньо Бото. Он будет скучать даже по урокам арафанга. Кунта вспомнил бабушку Яйсу и своего великого деда, имя которого покрыл позором. Он вспомнил знаменитых дядьев-путешественников, которые построили свою деревню. Он думал о бедной козе. Она всегда была проказливой и вечно норовила отбиться от остальных. Он думал о нерожденном козленке. Он думал обо всем, чтобы не думать о самом страшном: о своем отце.

Голова у него закружилась, и он остановился, замер, не дыша, глядя вперед. К нему бежал Оморо. Никто из мальчишек не мог ему сказать. Откуда он узнал?

– С тобой все хорошо? – спросил отец.

Язык Кунты прилип к небу.

– Да, – ответил он.

Но Оморо уже ощупывал его живот – поняв, что кровь на дундико не Кунты, он вздохнул с облегчением.

Выпрямившись, Оморо взял шкуру и бросил ее на траву.

– Садись! – приказал он, и Кунта сел, дрожа всем телом.

Оморо сел рядом.

– Ты должен кое-что знать, – сказал отец. – Все совершают ошибки. Когда мне было столько же дождей, сколько и тебе, мою козу задрал лев.

Приподняв свою рубаху, Оморо обнажил левое бедро. Бледный грубый шрам поразил Кунту.

– Я учился, и ты тоже должен учиться. Никогда не бросайся к дикому зверю. – Он внимательно посмотрел в лицо Кунты: – Ты меня понял?

– Да, отец.

Оморо поднялся, взял козью шкуру и зашвырнул ее далеко в кусты.

– Это все, что я хотел сказать.

Кунта плелся в деревню следом за Оморо. Он шел с опущенной головой. Но чувство облегчения было сильнее чувства вины. А еще сильнее была любовь, которую он испытывал к отцу в этот момент.

Глава 22

Кунта достиг своего десятого дождя. Его ровесники из второго кафо уже заканчивали обучение – с пяти дождей они занимались по два раза в день. Когда настал день выпуска, родители Кунты и других мальчишек собрались на дворе арафанга. Они сияли гордостью и сидели даже впереди старейшин. Кунта и остальные мальчишки сидели на корточках перед арафангом, а алимамо молился. Потом арафанг поднялся и посмотрел на мальчишек, которые тянули руки, вызываясь отвечать. Первым он выбрал Кунту.

– Чем занимались твои предки, Кунта Кинте? – спросил арафанг.

– Сотни дождей назад в земле Мали, – уверенно ответил Кунта, – мужчины рода Кинте были кузнецами, а их женщины делали горшки и ткали ткани.

Каждый правильный ответ собравшиеся встречали громкими криками удовлетворения.

Потом арафанг задал математический вопрос:

– Если у павиана семь жен, а у каждой жены по семеро детенышей и каждый детеныш съедает по семь земляных орехов в течение семи дней, то сколько орехов украдет павиан с поля?

После судорожных расчетов, записанных пером на дощечке из хлопкового дерева, первым дал правильный ответ Ситафа Силла. Восторженные крики родителей заглушили недовольные стоны других мальчишек.

Потом мальчики писали свои имена по-арабски, как их научили. Арафанг собирал дощечки и показывал их родителям и другим жителям деревни, чтобы все убедились: дети получили должное образование. Как и другим ребятам, Кунте было очень трудно читать буквы – даже труднее, чем писать. По утрам и вечерам, когда арафанг безжалостно лупил их по пальцам, все они думали только об одном: вот бы написанное было так же легко понимать, как язык барабанов. Барабаны понимали даже малыши в возрасте Ламина. Это было так просто, словно кто-то невидимый стоял рядом и выкрикивал слова.

Арафанг поднимал выпускников одного за другим. Наконец подошла очередь Кунты.

– Кунта Кинте!

Все глаза устремились на него. Кунта ощущал огромную гордость за своих родителей, сидевших в первом ряду, и за своих предков, покоившихся на кладбище за деревней, – в тот момент он сразу же вспомнил любимую бабушку Яйсу. Поднявшись, он прочел вслух стих с последней страницы Корана. Закончив, он прижал книгу ко лбу и произнес:

– Аминь.

Когда с чтением было покончено, арафанг пожал каждому ученику руку и громко объявил, что их обучение завершилось, мальчики переходят в третий кафо. Все собравшиеся захлопали в ладоши и закричали от радости. Бинта и другие матери быстро сняли покрывала с принесенных мисок и калабашей, наполненных вкусной едой, и выпускная церемония превратилась в настоящий пир.

На следующее утро Оморо поджидал Кунту возле загона с семейными козами. Указав на молодого козла и козу, Оморо сказал:

– Это подарок тебе к окончанию школы.

Кунта не успел поблагодарить, как Оморо уже повернулся и ушел – словно он дарил коз сыну каждый день. Кунта изо всех сил старался сдержать свою радость. Но когда отец скрылся из виду, он заорал так громко, что его новая собственность подпрыгнула и бросилась бежать – а за ней и все остальные. Когда Кунта всех переловил и пригнал на пастбище, его товарищи уже были там – и все хвастались своими новыми козами. Козы стали для них священными животными. Мальчишки вели своих коз туда, где росла самая нежная трава, представляя, каких крепких козлят они произведут на свет, а те своих козлят, пока у каждого из мальчишек не появится целое стадо, такое же большое и ценное, как у их отцов.

До следующей луны Оморо и Бинта оказались в числе тех родителей, которые пожертвовали третью козу арафангу, в благодарность за обучение сына. Если бы они были побогаче, то отдали бы даже корову, но они знали: арафанг понимает, что это им не по силам – как не по силам всем жителям бедной деревни Джуффуре. Некоторые родители – рабы, не имевшие и того – вообще ничего не могли предложить, кроме собственных рук. В благодарность они отработали на полях арафанга целую луну, и он с удовольствием принял их дар.

Луны складывались в сезоны, прошел очередной дождь, и вот мальчишки из кафо Кунты уже принялись учить кафо Ламина искусству управления козами. Долгожданное время приближалось с пугающей скоростью. Дня не проходило, чтобы Кунта и его товарищи с тревогой и радостью не думали о празднике урожая, после которого мальчики третьего кафо – от десяти до пятнадцати дождей – должны были отправиться куда-то далеко и через четыре луны вернуться оттуда настоящими мужчинами.

Кунта и все остальные старались вести себя так, словно их ничего не беспокоит и не тревожит. Но думали они только об одном. Они жадно ловили каждый знак и каждое слово взрослых, которые дали бы понять, что ожидает их впереди. В начале сухого сезона, когда несколько мужчин на два-три дня покидали Джуффуре, а потом возвращались, не говоря ни слова, мальчишки начали нервничать – особенно после того, как Калилу Контех услышал, что его дядя говорил о необходимости ремонта ююо – деревни, где мальчики становились мужчинами. Деревня эта стояла заброшенной почти пять дождей со времени окончания последней церемонии. Еще больше волновались отцы: совету старейшин предстояло выбрать кинтанго, старейшину, который будет проводить ответственную церемонию. Кунта и другие мальчишки не раз слышали, как их отцы, дядья и старшие братья почтительно говорили о кинтанго, который руководил ими много дождей назад.

Незадолго до уборки урожая все мальчишки из третьего кафо возбужденно рассказывали друг другу, как матери, не говоря ни слова, обмеряли их головы и плечи специальной лентой. Кунта изо всех сил старался не вспоминать то утро пять дождей назад, когда новоиспеченные козьи пастухи со страхом наблюдали, как танцоры-канкуранг в страшных масках, с дикими криками потрясая копьями, вытаскивали дергающихся мальчишек третьего кафо из хижин с мешками на головах и уводили из деревни.

Вскоре тобало возвестил о начале уборки урожая, и Кунта присоединился к остальным жителям деревни на полях. Ему нравилась тяжелая работа – он был занят и слишком уставал, чтобы думать о том, что ждет его впереди. Но когда урожай был убран и начался праздник, ни музыка, ни танцы, ни пиры не доставляли ему радости, как остальным. Праздник был ему не праздник. Чем громче становилось веселье, тем более несчастным Кунта чувствовал себя. Последние два дня праздника он вообще провел в одиночестве на берегах болонга, швыряя камни в воду.

Вечером накануне последнего дня праздника Кунта сидел в хижине Бинты, молча доедая тушеные земляные орехи с рисом. Вошел Оморо и встал за ним. Уголком глаза Кунта заметил, что отец поднимает что-то белое. Не успел он обернуться, как Оморо натянул ему на голову длинный белый мешок. Ужас сковал Кунту. Он ничего не мог сказать. Он чувствовал, как отец взял его за плечо, поднял, повел назад и толкнул на низкий стул. Кунта плюхнулся на стул с облегчением. Колени у него дрожали, а голова кружилась. Он слышал свои короткие вздохи, зная, что если пошевелится, то свалится со стула. Он сидел очень тихо, стараясь привыкнуть к темноте. Он был настолько напуган, что темнота казалась вдвое темнее. Верхняя губа у него повлажнела от дыхания в плотном мешке. И тут Кунта подумал, что когда-то такой же мешок натягивали на голову его отца. Неужели Оморо тоже был так напуган? Кунта не мог себе этого представить. Он стыдился того, что может опозорить род Кинте.

В хижине было очень тихо. Борясь со страхом, от которого сводило живот, Кунта закрыл глаза и сосредоточился на том, что происходило вокруг. Ему хотелось услышать хоть что-то. Ему показалось, что он слышит движения Бинты, но он не был в этом уверен. Он гадал, куда делись Ламин и Суваду – они-то не могут вести себя так тихо. Наверняка он знал только одно: ни Бинта, ни кто-нибудь другой не станут с ним говорить и уж точно не снимут мешок с его головы. А потом Кунта подумал, как ужасно было бы, если бы кто-то снял этот мешок и все увидели, как он напуган. Тогда люди могли бы решить, что он недостоин звания мужчины и не может идти вместе со своими товарищами.

Даже ребята возраста Ламина знали (Кунта сам говорил ему), что происходит с теми, кто оказывается слишком слаб и боязлив, чтобы выдержать испытание, которое превращает мальчиков в охотников, воинов, мужчин – за двенадцать лун. А что, если он не выдержит? В горле Кунты пересохло от страха. Он вспомнил, как ему рассказывали о тех, кто не выдержал испытания: к ним до конца жизни относились как к детям, хотя они стали совсем взрослыми. Их сторонились, им не разрешали жениться и иметь детей. Такие люди обычно покидали деревню – раньше или позже. Они никогда не возвращались, а их отцы, матери, братья и сестры никогда о них не говорили. Кунта представил, как бредет из Джуффуре, как жалкая гиена, проклинаемый всеми. Эта картина была слишком ужасна, чтобы о ней думать.

Через какое-то время Кунта понял, что слышит отдаленный гром барабанов и крики танцоров. Прошло еще какое-то время. Какой сейчас час, гадал мальчик. Он подумал, что близится час сутоба, середина времени от заката до рассвета, но через несколько минут услышал крики алимамо, сзывавшего всех на молитву сафо – за два часа до полуночи. Музыка стихла, и Кунта понял, что жители деревни оставили празднование, а мужчины поспешили в мечеть.

Кунта знал, что молитвы уже закончились, но музыка не возобновилась. Он прислушался, но кругом царила тишина. В конце концов он задремал и проснулся через несколько минут. Было по-прежнему тихо – а под мешком еще и темно, темнее, чем в безлунную ночь. Раздались какие-то тихие звуки – Кунта был уверен, что слышит лай гиен. Он знал, что гиены всегда лают, прежде чем начать выть, а потом уже воют до самого рассвета.

На праздничной неделе с первыми лучами солнца били в тобало. Он ждал, когда прозвучит гул барабана – ему хотелось услышать хоть какой-нибудь звук. Он чувствовал, что в нем нарастает гнев. Тобало должен был прозвучать с минуты на минуту, но ничего не происходило. Он сжал зубы и подождал еще немного. И тут его сморил сон. Несколько раз он вздрагивал и просыпался, но потом заснул крепко. Когда наконец прозвучал тобало, Кунта подпрыгнул на месте и чуть не упал. Щеки его горели от стыда, что он заснул.

Кунта начал уже привыкать к темноте под мешком. Теперь же уши его уловили обычные утренние звуки – пение петухов, лай собак-вуоло, завывания алимамо, стук пестиков в ступках. Утренняя молитва Аллаху, как ему было известно, будет связана с успехом церемонии, которая вот-вот должна начаться. Он слышал движение в хижине и чувствовал, что это Бинта. Было странно не видеть ее, но он точно знал, что это его мать. Кунта подумал о Ситафе и других своих приятелях. Он с удивлением понял, что за всю ночь ни разу не вспомнил о них. Он твердил себе, что у них ночь была такой же долгой и трудной, как и у него.

Когда возле хижины раздались звуки кор и балафонов, Кунта услышал, что кто-то идет и разговаривает. Голоса становились все громче. Затем зазвучали барабаны, резко и уверенно. А через мгновение сердце его остановилось – он почувствовал чужое присутствие в хижине. Он не успел собраться с духом, как его схватили за руки, рывком подняли со стула и поволокли из хижины на улицу, где уже оглушительно стучали барабаны и кричали люди.

Его толкали и пинали. Кунте хотелось за что-нибудь уцепиться, но каждый раз твердая и уверенная рука останавливала его руку. Тяжело дыша под мешком, Кунта понял, что его больше не бьют и не пинают и криков толпы уже не слышно. Наверное, люди пошли к другой хижине, подумал он, а его направляет раб, которого Оморо, как все остальные отцы, нанял, чтобы тот отвел сына с мешком на голове в ююо.

Каждый раз, когда очередного мальчика вытаскивали из хижины, толпа восторженно кричала. Кунта был рад, что не видит танцоров-канкуранг, которые выделывали головокружительные кульбиты и подпрыгивали высоко в воздухе, потрясая своими копьями. Большие и малые барабаны – все барабаны деревни – оглушительно били, и раб все ускорял шаг, ведя Кунту между рядами людей. «Четыре луны! – кричали люди. – Они будут мужчинами!» Кунте хотелось рыдать. Ему безумно хотелось коснуться Оморо, Бинты, Ламина – даже надоедливого плаксы Суваду! Он не мог вынести мысли о том, что пройдет четыре долгие луны, прежде чем он снова увидит тех, кого любил больше всех на свете – только раньше не понимал этого. Слух подсказал ему, что они с проводником присоединились к длинной процессии, двигавшейся под ритмичный бой барабанов. Они прошли через ворота деревни – он понял это, потому что гул толпы начал стихать. Кунта почувствовал, что по щекам его текут слезы. Он крепко зажмурился, чтобы скрыть слезы даже от себя самого.

В хижине он ощущал присутствие Бинты. Теперь же почти физически чувствовал страх своих товарищей по кафо, которые шли впереди и позади него. Он знал, что страх их так же велик, как и его. И от этого стыд его ослабел. Он шагал, ослепленный белым мешком, и знал, что оставляет позади не просто отца, мать, братьев и родную деревню. И осознание это наполняло его печалью и ужасом. Но Кунта знал, что это нужно сделать. Это сделал его отец и когда-нибудь сделает его сын. Он вернется – но уже мужчиной.

Глава 23

Похоже, они приближались к недавно срубленной бамбуковой роще – до нее не больше броска камня, Кунта чувствовал это. Сквозь мешок он ощущал сильный аромат нарубленного бамбука. Чем ближе они подходили, тем сильнее становился запах. Они подошли к барьеру, преодолели его, но все еще были на улице. Конечно же! Это бамбуковая изгородь! Неожиданно барабаны смолкли, и процессия остановилась. Несколько минут Кунта и остальные мальчишки стояли неподвижно и молча. Кунта ловил самые слабые звуки, чтобы понять, куда они пришли, но слышал лишь крики попугаев и визг мартышек над головой.

И тут мешок с его головы сорвали. Он стоял, моргая от яркого полуденного солнца, пытаясь привыкнуть к свету. Ему было страшно даже повернуть голову, чтобы взглянуть на приятелей по кафо. Прямо перед ними стоял суровый, морщинистый старейшина Силла Ба Дибба. Как и все мальчишки, Кунта отлично знал и его, и всю его семью. Но Силла Ба Дибба вел себя так, словно никогда прежде не видел никого из них – да и сейчас предпочел бы не видеть. Он смотрел на них так, словно они были отвратительными личинками. Кунта понял, что это их кинтанго. Рядом со старейшиной стояли двое мужчин помоложе, Али Сисе и Сору Тура. Их Кунта тоже хорошо знал: Сору был близким другом Оморо. Кунта был рад, что Оморо здесь нет и он не видит, как напуган его сын.

Все мальчишки, как их и учили, скрестили ладони над сердцем и по обычаю приветствовали старейшин:

– Мира вам!

– Только мира! – ответили старый кинтанго и его помощники.

Кунта расширил глаза, стараясь не двигать головой, и увидел, что они стоят посреди небольшой деревни, состоящей из маленьких, обмазанных глиной хижин под соломенными крышами и огороженной бамбуковой изгородью. Он понял, что хижины, наверное, строили их отцы, которые на несколько дней исчезали из Джуффуре. Все это он мог видеть, сохраняя абсолютную неподвижность. Но в следующую минуту он чуть из кожи своей не выпрыгнул.

– Дети покинули деревню Джуффуре, – неожиданно громко произнес кинтанго. – Если вы хотите вернуться мужчинами, то должны избавиться от страхов, ибо трусливый человек – слабый человек, а слабый человек – это опасность для семьи, деревни и всего племени.

Кинтанго посмотрел на них так, словно никогда в жизни не видел столь жалкого зрелища, и отвернулся. Двое его помощников бросились вперед и принялись лупить их по плечам и спинам гибкими кнутами, словно коз, по несколько человек загоняя в маленькие хижины.

Оказавшись в тесной хижине, Кунта и четверо его товарищей были слишком напуганы, чтобы чувствовать жгучую боль от полученных ударов. Им было слишком стыдно, чтобы поднять голову и хотя бы друг на друга посмотреть. Через несколько минут, когда стало ясно, что в их мучениях наступил короткий перерыв, Кунта начал искоса посматривать на своих товарищей. Хорошо бы оказаться в одной хижине с Ситафой. Конечно, он знал и всех остальных, но не так хорошо, как своего друга. Разумеется, Ситафы рядом не было. Наверное, это не случайность, подумал Кунта. Наверное, они не хотят давать нам ни малейшего утешения. Может быть, нас даже кормить не будут – желудок Кунты громко заурчал от голода.

Сразу после заката в хижину ворвались помощники кинтанго.

– На выход!

По плечам снова прогулялась палка. Съежившиеся мальчишки шипели от боли, выбираясь в темноту. Они наталкивались друг на друга. Орудуя хлыстами и отдавая резкие приказания, помощники кинтанго выстроили их в неровный ряд. Когда все оказались на улице, кинтанго хмуро посмотрел на них и объявил, что им предстоит совершить ночной поход прямо в глубь леса.

Подчинившись приказу, мальчишки цепочкой потянулись по тропе, спотыкаясь в темноте. Кнуты помощников работали без устали.

– Ты топаешь, как буйвол! – услышал Кунта рядом с собой.

Мальчишка получил очередной удар и взвыл от боли. Помощники кинтанго закричали:

– Кто это был?!

Их хлысты заработали с удвоенной силой. После этого никто из ребят не проронил ни звука.

Ноги Кунты начали болеть – но не так быстро и сильно, как могли бы, если бы во время путешествия в деревню Джаннеха и Салума отец не научил его ходить плавно и правильно. Ему было приятно думать, что у других ребят ноги болят сильнее, потому что они пока еще не умеют ходить правильно. Но никакие уроки отца не могли избавить Кунту от чувства голода и жажды. Желудок его скрутило, голова закружилась. И тут помощники остановили процессию возле небольшого ручья. Отражение яркой луны на водной глади мгновенно исчезло под рябью – мальчишки рухнули на колени и принялись жадно черпать воду горстями. Через мгновение помощники кинтанго отогнали их от воды, чтобы те не пили слишком много. Потом они открыли свои свертки и раздали ребятам куски сушеного мяса. Мальчишки разрывали мясо, словно гиены. Кунта жевал и глотал так быстро, что почти не почувствовал вкуса первых четырех кусков.

На ступнях мальчишек появились большие красные язвы – и на ногах Кунты тоже. Но пища и вода были так прекрасны, что он не обращал внимания на боль. Сидя у ручья, ребята стали осматриваться вокруг. В лунном свете можно было рассмотреть друг друга. Все молчали – но теперь не из страха, а от усталости. Кунта и Ситафа обменялись пристальными взглядами, но в призрачном свете луны невозможно было понять, чувствуют ли они себя одинаково несчастными.

Кунте едва хватило времени остудить пылающие ступни в ручье, как помощники кинтанго приказали им снова построиться в цепочку и шагать в ююо. Когда они подошли к бамбуковым воротам, Кунта уже ничего не чувствовал. Вот-вот должен был начаться рассвет. Кунта подумал, что умирает. Он с трудом доплелся до своей хижины, наткнулся на другого мальчишку, опередившего его, споткнулся на земляном полу – и мгновенно заснул там, где упал.

В течение шести дней каждую ночь ребята отправлялись в лес, и каждый поход был дольше предыдущего. Боль в растертых ногах была невыносимой, но на четвертый день Кунта обнаружил, что она перестала его беспокоить. Ее вытеснило другое чувство – чувство гордости. На шестую ночь и он, и другие мальчишки заметили, что, несмотря на темноту, им больше не приходится цепляться друг за друга, чтобы поддерживать порядок в процессии.

На седьмую ночь кинтанго преподал мальчишкам первый урок: он показал, как мужчины ориентируются в глухом лесу по звездам, чтобы не заблудиться. За первые пол-луны каждый мальчик из кафо научился вести остальных по звездам обратно в ююо. Как-то ночью, когда процессию вел Кунта, он чуть не наступил на лесную крысу – та успела убежать в последнюю минуту. Кунта был страшно горд и удивлен – ведь это означало, что целая процессия двигалась так бесшумно, что даже лесные звери ее не заметили.

Но, как говорил кинтанго, искусству охоты, главному для любого мандинго, лучше всего учиться у животных. Когда кинтанго понял, что ходить по лесу мальчишки научились, он стал уводить их далеко в буш, где они строили шалаши и спали в них в перерывах между бесчисленными уроками искусства истинного симбона. Кунте казалось, что стоит ему закрыть глаза, как кто-то из помощников кинтанго тут же будит его для очередного урока.

Помощники кинтанго показывали, где недавно лежали львы, поджидая добычу, как они прыгали на проходящую мимо антилопу, куда направились после трапезы и где спали всю ночь и весь день. Потом ребята шли по следам антилоп, пока не смогли с точностью восстановить картину того, чем животные занимались целый день до встречи со львами. Они изучали глубокие расщелины в скалах, где прятались волки и гиены. Они начали понимать многие секреты охоты, о которых раньше не подозревали. Так, они никогда не знали, что главный секрет опытного симбона – плавность движений. Старый кинтанго сам рассказал мальчишкам историю о глупом охотнике, который умер от голода в местности, изобилующей дичью, потому что был слишком неуклюжим и производил много шума, а животные неслышно ускользали от него, и он даже не подозревал, что они были совсем рядом.

Во время уроков подражания голосам животных и птиц мальчишки чувствовали себя такими же неловкими. Они оглашали окрестности ревом и свистом, но ни птицы, ни животные на этот обман не поддавались. Потом они должны были очень тихо сидеть в укрытии, а кинтанго и его помощники издавали, казалось бы, точно такие же звуки. И вот тут-то животные и птицы появлялись, наклоняли головы и высматривали тех, кто их звал.

Как-то днем мальчишки тренировались в птичьих криках, и вдруг на соседний куст приземлилась крупная птица с мощным клювом.

– Смотрите-ка! – крикнул один из мальчишек с громким смехом.

Сердца остальных упали, потому что мальчишки знали: из-за этого болтуна накажут их всех. Он и раньше действовал, прежде чем подумать. Но реакция кинтанго удивила всех. Он подошел к несдержанному мальчику и сурово приказал ему:

– Принеси мне эту птицу – живой!

Кунта и его товарищи, затаив дыхание, смотрели, как мальчик, скорчившись, подбирается к кусту, где так неосмотрительно села крупная птица. Птица вертела головой во все стороны. Но когда мальчишка прыгнул, чтобы ее схватить, она ловко увернулась, забила широкими крыльями, взлетела совсем невысоко – мальчишка еще раз прыгнул, чтобы ее достать, погнался за ней и скрылся из виду.

Кунта и его товарищи были поражены. Им стало ясно, что кинтанго может приказать им все что угодно. Три дня и две ночи во время занятий мальчишки переглядывались и посматривали в буш. Все гадали, что произошло с их незадачливым приятелем. Да, они боялись, что им достанется из-за него, но он был одним из них – и они поняли это, когда он исчез.

Утром четвертого дня мальчишки еще только поднимались, когда часовой подал сигнал, что кто-то приближается к деревне. Через мгновение заговорил барабан: это был тот самый мальчик. Все выбежали встретить его, радуясь так, словно их собственный брат вернулся из похода в Марракеш. Худой, грязный, покрытый ссадинами и синяками, он с трудом держался на ногах, когда мальчишки хлопали его по спине. Но он слабо улыбался – и имел на это право: под мышкой он держал птицу со связанными лапками, крыльями и клювом. Птица выглядела еще хуже, чем он сам, но все же была жива.

Вышел кинтанго. Он обращался к этому мальчику, но все понимали, что он обращается к ним:

– Это научит вас двум важным вещам: делайте так, как вам говорят, и держите рот на замке. Так ведут себя мужчины.

Кунта и его товарищи увидели, что тот мальчик впервые получил одобрительный взгляд старого кинтанго. Старик знал, что мальчик рано или поздно поймает птицу – она была слишком тяжелой, чтобы летать. Она могла лишь перелетать с куста на куст.

Птицу быстро ощипали, зажарили и съели с огромным удовольствием – все, кроме того, кто ее поймал. Он был слишком утомлен и мгновенно заснул, не дождавшись еды. Ему позволили спать весь день и всю ночь, а Кунта с товарищами провели это время в буше на очередном уроке охоты. На следующий день, когда мальчишкам впервые позволили отдохнуть, тот мальчик рассказал о своих мучительных приключениях. Только через два дня и две ночи он сумел поставить ловушку, в которую птица и попалась. Он ловко связал ее, уворачиваясь от крепкого клюва, сориентировался по звездам, как их научили, и сумел найти в себе силы, чтобы целый день и ночь идти до ююо. Другим мальчишкам похвастаться было нечем. Кунта твердил себе, что он вовсе не завидует. Но само приключение – и одобрение кинтанго – сделало того мальчика гораздо более значимым остальных товарищей по кафо. И когда помощники кинтанго объявили урок борьбы, Кунта воспользовался случаем, чтобы побороть того мальчика и швырнуть его на землю.

Ко второй луне мальчишки из кафо Кунты научились выживать в лесу не хуже, чем в родной деревне. Они могли заметить и распознать почти незаметные признаки присутствия животных. А теперь они изучали тайные ритуалы и молитвы предков, которые делают великого симбона незаметным для зверей. Каждый кусок мяса, который доставался им за обедом, был добыт ими самими – с помощью ловушек, пращей или стрел. Свежевать зверей они стали вдвое быстрее, чем прежде. Костры, на которых готовили мясо, почти не давали дыма – они узнали, что под легкие сухие палки нужно укладывать сухой мох, а на него щепу. В качестве приправы к жареной дичи – порой им попадались мелкие лесные крысы – обычно использовали насекомых, до хруста изжаренных в углях.

Самые ценные уроки порой оказывались совершенно незапланированными. Однажды во время отдыха кто-то из мальчишек испытывал свой лук и случайно пустил стрелу в гнездо пчел курбурунго, висевшее высоко на дереве. Разъяренные пчелы набросились на мальчишек – и снова из-за промаха одного пострадали все. Не избежали болезненных укусов даже те, кто бегал быстрее всех.

– Симбон никогда не пускает стрелу, не зная, что она поразит, – сказал им кинтанго. Приказав мальчишкам смазать раздувшиеся места укусов маслом дерева ши, он добавил: – Сегодня вечером вы научитесь правильно обращаться с этими пчелами.

Когда спустилась ночь, мальчишки разложили вокруг дерева с гнездом сухой мох. Один из помощников кинтанго поджег его, а другой подбросил в огонь кучу листьев какого-то кустарника. Густой удушающий дым окутал верхние ветки деревьев, и вскоре на мальчишек безвредным дождем посыпались мертвые пчелы. Утром Кунта и его приятели научились добывать мед из сот, счищая с них мертвых пчел. Кунта сразу же ощутил прилив сил: ведь мед возвращает силы великим охотникам, когда им нужно быстро подкрепиться в глухом лесу.

Но чему бы они ни учились, сколько бы ни узнавали, старый кинтанго вечно был недоволен. Он был так строг, что мальчишки постоянно разрывались между чувством страха и гнева – когда не были настолько уставшими, что вообще ничего не чувствовали. Если кто-то не исполнял приказа, доставалось сразу всем. А когда мальчишек не били, то их будили среди ночи и устраивали долгий марш по лесу – как всегда, в наказание за чей-то проступок. Единственное, что не позволяло мальчишкам колотить друг друга, – это понимание неизбежности наказания за драку. Задолго до попадания в ююо они усвоили самый важный урок: мандинго никогда не дерутся друг с другом. Мальчики наконец-то стали понимать, что благополучие группы зависит от каждого – и благополучие племени когда-нибудь будет зависеть от каждого из них. Нарушение правил постепенно сошло на нет, бить мальчишек почти перестали. И страх перед кинтанго сменился уважением, какое раньше они испытывали только по отношению к отцу.

Но не проходило и дня, чтобы новый урок не заставил Кунту и его приятелей снова почувствовать себя невежественными и неловкими. Они с изумлением узнали, что определенным образом сложенный и повешенный на стену хижины коврик скажет другим мандинго, когда хозяин собирается вернуться. Скрещенные определенным образом сандалии говорят о том, что могут понять только мужчины. Но более всего поразил Кунту секретный мужской язык, сира канго. В нем слова мандинго менялись таким образом, что ни женщины, ни дети, ни члены других племен не могли его понять – и не могли изучить. Кунта помнил, как отец что-то быстро говорил другим мужчинам. Понять это было невозможно, а спрашивать – страшно. Теперь он сам научился говорить подобным образом, и вскоре все мальчишки общались почти исключительно на тайном языке мужчин.

В каждой хижине стояла миска, и каждую луну мальчишки клали туда новый камень, чтобы знать, сколько времени они провели вдали от Джуффуре. Когда в миску был опущен третий камень, мальчишки занимались борьбой во дворе. И вдруг у ворот ююо появилась большая группа мужчин. Радости мальчишек не было предела – ведь это пришли их отцы, дядья и старшие братья. Кунта глазам своим не верил – целых три луны он не видел Оморо. От радости он готов был запрыгать на месте. Но какая-то невидимая рука удержала его и подавила крик радости – отец ничем не показал, что узнал сына.

Только один мальчик бросился вперед, зовя отца. Отец же, не говоря ни слова, взял у помощника кинтанго хлыст и задал сыну трепку. Мужчина громко кричал, что проявления чувств недостойны мужчины. Так может вести себя только ребенок. Он добавил, что сын исчерпал чашу его терпения и может больше не рассчитывать на помощь отца. А потом кинтанго велел всему кафо лечь на живот, а пришедшие в ююо мужчины взяли палки и принялись колотить несчастных мальчишек по спинам. Кунта ничего не понимал. Удары его не беспокоили – он понимал, что это часть взросления. Но он страдал из-за того, что не может обнять отца или хотя бы услышать его голос. И в то же время ему было стыдно за свои чувства, поскольку он понимал: истинный мужчина не может желать подобного.

Потом кинтанго велел мальчикам бегать, прыгать, танцевать, бороться, молиться, как их научили. Отцы, дядья и старшие братья молча наблюдали за ними, а потом ушли, тепло поблагодарив кинтанго и его помощников, но даже не посмотрев на мальчишек, которые стояли с расстроенными лицами. Через час мальчишкам снова задали трепку, потому что они хмурились, готовя себе ужин. Это было обиднее всего: кинтанго и его помощники вели себя так, словно гости и не приходили. Но вечером, когда мальчишки боролись перед сном – вполсилы от огорчения, – один из помощников кинтанго подошел к Кунте и резко сказал:

– У тебя родился брат, и его зовут Мади.

Ночью Кунта лежал и думал, что теперь их четверо. Четыре брата – четыре сына одной матери и одного отца. Он подумал, как это будет звучать в семейной истории Кинте, которую сказители станут рассказывать через сотни дождей. Вернувшись в Джуффуре, он станет первым мужчиной после Оморо. Он не только станет настоящим мужчиной, но еще и узнает очень многое, чему сможет научить Ламина, как уже учил его в детстве. Всему, что можно знать мальчикам, он обязательно его научит, а Ламин научит Суваду, а Суваду – нового брата Мади, которого Кунта еще не видел. Засыпая, Кунта думал, что, когда он станет таким же взрослым, как Оморо, у него будут собственные сыновья, и все начнется сначала.

Глава 24

– Вы перестали быть детьми, – как-то утром сказал кинтанго собравшимся мальчишкам. – Теперь вы должны возродиться как мужчины.

Кинтанго впервые произнес слово «мужчины» – раньше он употреблял его только для обозначения того, кем мальчишки не являлись. Кинтанго сказал, что после долгих лун совместного обучения, общей работы, общих мучений каждый из них начал открывать в себе два «я»: одно – внутреннее, а другое большое «я» – в тех, с кем они делят кровь и жизнь. И пока они не усвоят этот урок, нельзя будет переходить к следующему этапу взросления – умению быть воинами.

– Вы уже знаете, что мандинго сражаются только тогда, когда на них нападают, – сказал кинтанго. – Но когда дело доходит до войны, мы – лучшие воины.

Следующие пол-луны Кунта и его товарищи учились воевать. Кинтанго и его помощники рисовали в пыли знаменитые стратегические планы мандинго, а потом мальчишки разыгрывали их в своих сражениях.

– Никогда не окружайте своих врагов полностью, – советовал кинтанго. – Оставьте им возможность бежать. Почувствовав себя в ловушке, враг будет сражаться с удвоенной силой.

Мальчики узнали, что начинать сражение следует ближе к вечеру, чтобы враг, близкий к поражению, мог спасти лицо, отступив под покровом темноты. Их учили, что даже во время войн нельзя причинять вред странствующим марабутам, сказителям или кузнецам, потому что разгневанный марабут может обрушить на людей гнев Аллаха, обиженный сказитель использует свое красноречие, чтобы подтолкнуть врагов к еще большим жестокостям, а озлобленный кузнец сделает или починит оружие врагов.

Под руководством помощников кинтанго Кунта и другие мальчишки вырезали острые зазубренные копья и стрелы, которые используются только в бою. Они учились поражать все более мелкие цели. Если мальчику удавалось попасть в бамбуковую палку с двадцати пяти шагов, его поздравляли и хвалили. Во время вылазки в лес мальчики нашли куст куна, собрали листья и принесли в ююо, чтобы сделать отвар. В густом черном отваре смачивали хлопковые нити, которые следовало наматывать на зубцы стрел. Сок был ядовит, и такая стрела отравляла любого, в кого попадала.

Кинтанго рассказал мальчишкам о великих войнах и воинах мандинго, и его истории были более увлекательными, чем все, что они слышали. Он рассказал о временах, когда армия бывшего раба, генерала Сундиаты, сына Соголон, женщины-буйвола, победила армию царя страны буров Соумаоро. Царь этот был так жесток, что носил одежду из человеческой кожи, а стены своего дворца украшал отбеленными черепами врагов.

Кунта и его товарищи, затаив дыхание, слушали, как обе армии понесли огромные потери – тысячи людей были ранены или убиты. Но лучники мандинго заманили армию Соумаоро в ловушку и засыпали врагов стрелами, пока те не бежали в ужасе. Кинтанго рассказывал, как день и ночь гремели барабаны во всех деревнях, приветствуя продвижение победоносных армий мандинго, захвативших богатые трофеи и тысячи пленников. Ребята впервые увидели, как кинтанго улыбается. В каждой деревне воинов приветствовали восторженные толпы. Каждый норовил ударить или пнуть пленников. Бритые головы пленников были склонены, а руки связаны за спиной. Наконец генерал Сундиата созвал весь народ. Он вызвал вперед вождей побежденных деревень и вернул им копья, а потом заключил с ними вечный мир, который продлился не меньше сотни дождей. Кунта и его товарищи отправились спать, преисполненные чувства гордости за свой героический народ.

Когда началась следующая луна, барабаны донесли до ююо весть о новых гостях. Мальчишки сто лет никого не видели и были рады любому гостю. Столько времени прошло с того дня, когда в ююо приходили их отцы и братья. Но радость их возросла еще больше, когда они узнали, что к ним придут лучшие борцы Джуффуре, чтобы дать им особые уроки.

В тот же день барабаны возвестили, что гости прибудут раньше, чем ожидалось. Впрочем, радость мальчишек при виде знакомых лиц быстро исчезла, когда борцы, не говоря ни слова, стали хватать их и с силой швырять на землю. Все мальчишки были покрыты синяками и ссадинами, когда борцы разделили их на небольшие группы и заставили бороться друг с другом под присмотром чемпионов. Кунта и представить не мог, сколько существует борцовских приемов и насколько они эффективны, если исполнять их правильно. Чемпионы настойчиво вдалбливали своим ученикам, что разница между обычным борцом и победителем заключена не в силе, а в знаниях и опыте. Они демонстрировали свое умение, и мальчишки с восхищением смотрели на мощные мышцы под блестящей кожей и восторгались их поразительным мастерством. Тем вечером возле костра барабанщик из Джуффуре возвещал имена и подвиги великих чемпионов мандинго за последние сто дождей. Когда мальчики отправились спать, борцы покинули ююо и вернулись в Джуффуре.

Через два дня мальчики узнали о новом госте. На этот раз известие доставил гонец из Джуффуре – юноша из четвертого кафо, хорошо знакомый Кунте и его товарищам. Впрочем, в новом статусе юноша вел себя так, словно никогда не видел мальчишек из третьего кафо. Даже не взглянув на них, он подбежал к кинтанго и, переводя дух, сообщил, что вскоре целый день в ююо проведет знаменитый сказитель Куджали Н’джай, слава о котором гремела по всей Гамбии.

Через три дня сказитель прибыл в сопровождении нескольких юношей из своей семьи. Он был гораздо старше других сказителей, которых Кунта видел прежде. Рядом с ним даже кинтанго казался молодым. Рассадив мальчишек полукругом перед собой, старик начал рассказывать о том, как он стал сказителем. Он рассказывал, как сказитель год за годом накапливает в своей памяти истории предков.

– Как вы узнали бы о великих деяниях древних царей, святых людей, охотников и воинов, которые жили сотни дождей тому назад? Смогли бы вы встретиться с ними? – спросил старик. – Нет! История нашего народа живет здесь. – И он постучал по своей седой голове.

Старик ответил на вопрос, который мучил всех мальчишек: сказителями становятся только сыновья сказителей. Это их священный долг. После посвящения в мужчины эти мальчики – как и его собственные внуки, сидевшие рядом, – начинают учиться у старейшин и странствовать с ними. В этих странствиях они снова и снова слышат исторические имена и рассказы. И в определенное время каждый юноша в мельчайших деталях запоминает особую часть истории своих предков – точно так же, как запомнили до него его отец и отец его отца. А когда у этого юноши появляются сыновья, он передает им свои знания. Так история предков сохраняется навечно.

Когда возбужденные мальчишки проглотили свой ужин и снова собрались вокруг старого сказителя, он допоздна рассказывал им истории, переданные ему его отцом, – о великих черных империях, которые правили Африкой сотни дождей тому назад.

– Задолго до того как нога тубоба ступила на землю Африки, – говорил старый сказитель, – существовала империя Бенин, которой правил всемогущий царь Оба. Каждое его желание исполнялось мгновенно и неукоснительно. Но истинными правителями Бенина были верные советники Обы. Все свое время они посвящали жертвоприношениям, борясь с силами зла. А царь проводил свои дни в гареме, где у него было больше ста жен. Но до Бенина в Африке было еще более богатое царство, Сонгай. Столицей Сонгая был город Гао, где стояли роскошные дома черных князей и богатых торговцев. Там принимали странствующих купцов, которые приносили с собой золото и покупали разные товары.

Но и это царство было не самым богатым, – продолжал старик.

И он рассказал мальчишкам о древней Гане, где в каждом городе жили только придворные царя. А у царя Каниссая была тысяча лошадей, и за каждой лошадью ухаживали трое слуг, и у каждой был специальный медный горшок, куда лошадь могла мочиться. Кунта ушам своим не верил.

– И каждый вечер, – говорил сказитель, – когда царь Каниссай выходил из своего дворца, зажигали тысячи костров, освещавших все между небесами и землей. А слуги великого царя приносили столько еды, что ее хватало на десять тысяч человек, собиравшихся у дворца.

Сказитель умолк, и мальчишки не смогли сдержать восторженных восклицаний. Они знали, что нельзя мешать сказителю своими чувствами, но ни сам старик, ни даже кинтанго не обратили внимания на их грубость. Положив в рот половину ореха кола и предложив вторую половину кинтанго (тот принял орех с удовольствием), сказитель плотнее закутался в свое одеяние и продолжил рассказ.

– Но даже Гана не была самым богатым из черных царств! – воскликнул он. – Самым богатым и древним было царство Мали!

Как и в других империях, в Мали были свои города, крестьяне, ремесленники, кузнецы, дубильщики, красильщики и ткачи. Но главным источником богатства Мали были залежи соли, золота и меди – и целая сеть торговых путей.

– Пройти Мали в длину можно было за четыре месяца, – продолжал сказитель, – и четыре месяца понадобилось бы, чтобы пересечь царство в ширину. А величайшим и богатейшим городом Мали был сказочный Тимбукту!

В главном центре просвещения Африки жили тысячи ученых, а еще больше мудрецов приезжало туда, чтобы расширить свои знания. Ученых в Тимбукту было так много, что купцы торговали там только пергаментами и книгами.

– В мире нет ни одного марабута или учителя, чьи знания не проистекали бы хотя бы частично из Тимбукту.

Наконец кинтанго поднялся и поблагодарил сказителя за ту щедрость, с какой он делился с ними сокровищами своей мудрости. Кунта и остальные мальчишки впервые с того момента, как они оказались за воротами ююо, недовольно зароптали, не желая ложиться спать. Кинтанго на их неудовольствие внимания не обратил – по крайней мере, сразу же – и сурово приказал расходиться по хижинам. И все же они успели упросить его, чтобы он пригласил сказителя побывать у них еще раз.

Они все еще переживали и пересказывали друг другу волшебные истории сказителя, когда через шесть дней пришло известие о том, что в их лагерь скоро прибудет знаменитый моро. Так называли лучших учителей Гамбии. Их было всего несколько, и они были настолько мудры, что после долгих дождей познания учили не детей, а других учителей, таких как арафанг Джуффуре.

К визиту этого гостя готовился даже сам кинтанго. Он приказал, чтобы ююо безупречно вычистили. Мальчишки подмели и разровняли пыль пышными ветками, чтобы на ней остались следы почетного гостя. А потом кинтанго собрал мальчишек и сказал им:

– Мудрость и благословение человека, который придет к нам, ценится не только обычными людьми, но и вождями и даже царями.

На следующее утро моро прибыл в сопровождении пяти учеников. Каждый нес на голове большой сверток. Кунта знал, что в свертках лежат драгоценные арабские книги и манускрипты на пергаменте – может быть, даже из древнего Тимбукту. Когда старик вошел в ворота, Кунта, его товарищи, кинтанго и его помощники опустились на колени и коснулись лбами земли. Моро благословил их и ююо. Все поднялись и почтительно расселись вокруг учителя, а тот раскрыл свои книги и начал читать – сначала из Корана, потом из совершенно неизвестных мальчикам книг: Таурета Ла Муза, Забора Давиди, Лингеех Ла Иза – моро сказал, что христиане называют их Пятикнижием Моисея, Псалмами Давида и Книгой Исайи. Каждый раз, когда моро открывал или закрывал книгу, разворачивал или сворачивал свиток, он прижимал их ко лбу и бормотал:

– Аминь!

Закончив чтение, старик отложил книги и заговорил о великих событиях и людях из христианского Корана, который называли Священной Библией. Он рассказывал об Адаме и Еве, Иосифе и его братьях, о Моисее, Давиде и Соломоне, о смерти Авеля. Он рассказывал о великих людях из более новой истории – о Джоулоу Кара Наини, которого тубобы называли Александром Великим, могучим царем из золота и серебра, чье солнце светило над половиной мира.

Прежде чем уйти из ююо тем вечером, моро убедился, что мальчишки уже знают пять ежедневных молитв Аллаху. Он велел им читать эти молитвы в священной мечети своей деревни, куда они впервые войдут, когда вернутся домой мужчинами. А потом моро с учениками поспешили дальше, чтобы успеть в следующее место, где их ждали. Мальчики почтили моро, как велел им кинтанго, спев мужскую песню из джалли кеа: «Одно поколение уходит… Другое поколение приходит и уходит… Но Аллах живет вечно».

Когда моро ушел, Кунта долго лежал без сна и думал о том, что многое – да практически все, что они узнали, – связано воедино. Прошлое связано с настоящим, настоящее с будущим, мертвые с живыми, а живые с теми, кому предстоит родиться. Он связан со своей семьей, с товарищами, с деревней, племенем, всей Африкой. Мир людей связан с миром животных и растений – все они живы милостью Аллаха. Кунта почувствовал себя очень маленьким, но в то же время очень большим. Может быть, думал он, это и значит стать мужчиной.

Глава 25

Подходило время события, которое вызывало у Кунты настоящую дрожь. Ему, как и остальным мальчикам, предстояло перенести операцию касас бойо[18], которая должна была очистить его и подготовить к роли отца множества сыновей. Все знали, что это будет, но все произошло без предупреждения. Однажды, когда солнце стояло в зените, один из помощников кинтанго велел мальчишкам выстроиться на площади, и те сразу же подчинились. Но когда из хижины вышел сам кинтанго – а он почти никогда не делал этого в полдень, – Кунта занервничал. Кинтанго подошел прямо к мальчишкам.

– Достаньте свои фото, – скомандовал он.

Мальчишки замешкались, не веря (или не желая верить) собственным ушам.

– Немедленно! – рявкнул кинтанго.

Медленно и неохотно они подчинились. Развязывая набедренные повязки, все они смотрели в землю.

Помощники кинтанго пошли по ряду, обвязывая головки фото короткими ленточками ткани, пропитанными зеленой пастой из молотых листьев.

– Скоро ваши фото не будут ничего чувствовать, – сказал кинтанго и распустил мальчишек по хижинам.

Смущенные и напуганные мальчишки сидели в своих хижинах молча. Когда их снова вызвали на площадь, они увидели, что через ворота ююо проходят мужчины Джуффуре – отцы, братья, дядья и все остальные. Среди них был и Оморо, но теперь Кунта притворился, что не видит отца. Мужчины выстроились в ряд перед мальчиками и хором произнесли:

– Это должно быть сделано… это было сделано с нами… и с нашими предками до нас… и тогда вы станете… настоящими мужчинами, как мы все…

А потом кинтанго снова велел мальчишкам разойтись по хижинам.

Когда спустилась ночь, они услышали, как за изгородью ююо грянули барабаны. Им велели выйти из хижин, и они увидели, как в ворота ююо входят множество подпрыгивающих и громко кричащих танцоров-канкуранг в костюмах из листьев и масках из коры. Мужчины угрожающе потрясали копьями, бросаясь прямо на напуганных мальчиков. А потом – так же неожиданно, как появились – исчезли. Онемев от ужаса, мальчики покорно подчинились приказу кинтанго: сели вдоль изгороди ююо плечом к плечу.

Отцы, дядья и старшие братья стояли рядом, мерно произнося:

– Скоро вы вернетесь домой… на свои поля… в свое время вы женитесь… и вечная жизнь проистечет из ваших чресел…

Помощник кинтанго выкрикнул имя одного мальчика. Тот поднялся, и помощник увел его за длинную ширму из плетеного бамбука. Кунта не видел, что произошло потом, и ничего не слышал, но через несколько мгновений мальчик снова появился, прижимая окровавленную тряпку к паху. Он шагал нетвердой походкой – помощник кинтанго чуть ли не нес его. Его усадили на прежнее место у бамбуковой изгороди. Вызвали другого мальчика, потом третьего, потом четвертого. Наконец, подошла очередь Кунты Кинте.

Кунта окаменел. Но он заставил себя подняться и пройти за ширму. Там были четверо мужчин. Один из них приказал Кунте лечь на спину. Он подчинился – дрожащие ноги все равно его больше не держали. Мужчины наклонились, крепко ухватили его и подняли его бедра вверх. Прежде чем закрыть глаза, Кунта увидел, как кинтанго склоняется над ним, держа что-то в руках. Потом он ощутил острую боль. Боль оказалась сильнее, чем он ожидал, хотя и не такой сильной, как была бы без специальной пасты. Кунту тут же перевязали, и помощник вывел его обратно к изгороди. Он сел, дрожа всем телом. Голова у него кружилась. Рядом сидели те, кто уже прошел через это. Они не осмеливались смотреть друг на друга. Но то, чего они боялись больше всего, уже было позади.

Когда пенисы мальчишек стали подживать, в ююо воцарилась праздничная атмосфера. Больше никто не назовет их детьми – ни телом, ни разумом. Теперь они почти уже мужчины – и все были преисполнены величайшей благодарности и почтения к кинтанго. И кинтанго тоже стал смотреть на кафо Кунты иначе. Старый, морщинистый, седой старик, которого они по-настоящему полюбили, начал иногда улыбаться. Обращаясь к кафо, он сам и его помощники частенько говорили: «Вы теперь мужчины». Это было невероятно – и очень приятно.

Вскоре после начала четвертой луны трое членов кафо Кунты по личному приказу кинтанго стали каждую ночь покидать ююо и бегать в спящую деревню Джуффуре. Там они, словно тени, пробирались в кладовые матерей, забирали столько кускуса, сушеного мяса и проса, сколько могли унести, и бегом возвращались в ююо, где их добычу торжественно готовили на следующий день.

– Вы должны доказать, что умнее всех женщин, и даже собственных матерей, – говорил им кинтанго.

Впрочем, на следующий день матери мальчишек похвалялись своим подругам, как ловко сыновья грабили их кладовые – а они сами все слышали, но виду не подали.

По вечерам в ююо царило иное настроение. Почти каждый вечер кафо Кунты рассаживалось полукругом вокруг кинтанго. Чаще всего старик сохранял прежнюю суровость, но теперь разговаривал с ними не как с глупыми малышами, а как с молодыми мужчинами из своей деревни. Иногда он рассказывал им о качествах настоящих мужчин – главным, конечно же, было бесстрашие, а следом за ним шла абсолютная честность во всем. А иногда он говорил о предках. Почтение – это долг живых перед теми, кто ушел к Аллаху. Кинтанго просил каждого мальчика назвать имя предка, которого помнит лучше всего. Кунта назвал бабушку Яйсу, и кинтанго сказал, что все предки, которых назвали ребята, являются их заступниками перед Аллахом и заботятся о благе живущих.

На другой день кинтанго рассказал, что все, кто живет в деревне, одинаково важны для ее благополучия – от новорожденного младенца до глубокого старика. Став мужчинами, они должны научиться относиться ко всем с равным уважением и исполнять свой главный мужской долг – защищать каждого мужчину, женщину и ребенка в Джуффуре так, словно они их родственники.

– Вернувшись домой, – сказал кинтанго, – вы начнете служить Джуффуре, станете глазами и ушами нашей деревни. Вы будете нести караул за воротами, следить, не приближаются ли тубобы или другие враги. Вы будете охранять посевы на полях от потравы и расхищения. Вы будете проверять горшки, в которых женщины готовят пищу, – даже горшки собственных матерей. Горшки должны быть чистыми. Обнаружив грязь или насекомых, вы станете сурово отчитывать нерях.

Мальчишки дождаться не могли, когда можно будет приступить к таким интересным обязанностям.

Хотя даже самые старшие из них были слишком юны для подобных занятий, все они полагали, что, войдя в четвертый кафо, а это случится в пятнадцать-девятнадцать дождей, станут гонцами – как тот юноша, который сообщил им о приходе моро. И тогда они будут передавать известия между Джуффуре и другими деревнями. Приятелям Кунты было трудно представить себе такое, но те, что уже стали гонцами, больше всего на свете мечтали избавиться от этой обязанности: ведь перейдя в пятый кафо в двадцать дождей, они могли получить по-настоящему важную работу – помогать старейшинам в сложных переговорах с другими деревнями. Мужчины возраста Оморо – старше тридцати дождей – с каждым новым дождем становились все более уважаемыми людьми, а потом превращались в старейшин. Кунта часто с гордостью смотрел, как Оморо сидит рядом с советом старейшин, и с нетерпением ждал дня, когда отец войдет во внутренний круг тех, кто определяет жизнь деревни, заменив кого-то из призванных Аллахом.

Кунте и остальным мальчишкам было трудно с тем же вниманием слушать все, что говорит кинтанго. За последние четыре луны произошло так много! Они почти стали мужчинами! Последние дни тянулись дольше, чем целые луны, предшествовавшие им. Но наконец четвертая луна гордо засияла в небесах. Сразу после ужина помощники кинтанго велели мальчишкам выстроиться в цепочку.

Неужели наступил момент, которого они так ждали? Кунта огляделся в поисках отцов и братьев, которые должны были прийти на церемонию, но никого не увидел. А где же кинтанго? Он посмотрел по сторонам и увидел его – кинтанго стоял у ворот ююо и широко распахивал их.

– Мужчины Джуффуре! – провозгласил он. – Возвращайтесь в свою деревню!

Какое-то время они стояли, замерев на месте, а потом поспешили вперед, чтобы обнять своего кинтанго и его помощников – те притворились недовольными подобной несдержанностью. Если бы Кунте рассказали об этом четыре луны назад, когда привели его сюда с мешком на голове, он ни за что не поверил был. Он не поверил бы, что ему будет жаль покидать это место, что он полюбит сурового старика, который встречал их в тот день. Но сейчас он чувствовал именно это. Потом мысли его унеслись к дому. Вместе с остальными он с криками радости выбежал из ворот и понесся к Джуффуре. Но убежали они недалеко. Словно по какому-то неслышному сигналу голоса их стихли, а шаг замедлился. Все думали об одном – каждый по-своему. Что они оставили позади? Что ждет их впереди? И найти этот путь звезды не помогут.

Глава 26

– Айиии! Айиии! – разнеслись над деревней счастливые крики женщин.

Люди выскакивали из хижин. Они смеялись, танцевали, хлопали в ладоши, когда ребята из кафо Кунты – и те, кому исполнилось пятнадцать, и кто стал четвертым кафо за время, проведенное в ююо, – на рассвете вошли в ворота деревни. Новоиспеченные мужчины шли медленно, с достоинством (как им казалось). Они не улыбались и не разговаривали – поначалу. Когда Кунта увидел мать, бегущую навстречу, ему захотелось броситься к ней. Он не смог сдержать счастливой улыбки, но заставил себя идти так же размеренно и спокойно. И тут Бинта налетела на него – обхватила за шею, стала гладить ему щеки, шептать его имя со слезами на глазах. Кунта позволил ей ласкать себя лишь на мгновение, а потом отстранился – теперь он был мужчиной. Но постарался показать: он поступил так, только чтобы лучше рассмотреть завывающий комочек, привязанный к спине матери. Потянувшись к ней, он взял младенца обеими руками.

– Это мой брат Мади! – радостно крикнул Кунта, поднимая малыша высоко в воздух.

Бинта гордо шагала рядом с сыном, устремившимся к ее хижине с младенцем на руках. Он строил малышу рожи, ворковал и поглаживал пухлые щечки. Но как бы ни был очарован Кунта младшим братом, он не упустил случая заметить толпу голых малышей, которые, широко раскрыв глаза и рты, шли следом за ним. Двое или трое цеплялись за его колени, а другие сновали вокруг Бинты и других женщин. Женщины восклицали, каким сильным и красивым стал Кунта, настоящим мужчиной. Он притворялся, что не слышит, но их слова музыкой звучали в его ушах.

Кунта задумался, где Оморо и куда делся Ламин, а потом вспомнил: младший брат, наверное, пасет коз на пастбище. Он вошел в хижину Бинты и сел. Только тогда он заметил, что один из самых крупных детей первого кафо вошел следом за ним и теперь стоит, цепляясь за юбку Бинты, и смотрит на него.

– Привет, Кунта, – сказал малыш.

Это же Суваду! Кунта глазам не верил. Когда он уходил в ююо, Суваду был совсем маленьким, он его даже не замечал – разве что когда тот начинал слишком уж надоедать своим хныканьем. Но прошло четыре луны, и мальчик вытянулся и даже начал говорить. Он стал личностью. Передав младенца Бинте, Кунта подхватил Суваду и подкинул его прямо к крыше хижины. Он подбрасывал малыша, а Суваду хохотал от радости.

Он отпустил Суваду, и тот побежал на улицу смотреть на других новых мужчин. В хижине стало тихо. Охваченной радостью и гордостью Бинте не хотелось разговаривать. А Кунте хотелось. Он хотел сказать, как скучал по ней и как рад быть дома. Но ему не удавалось найти слова. Он знал, что мужчина не должен говорить женщине – даже собственной матери – ничего подобного.

– Где отец? – наконец спросил он.

– Он рубит тростник для твоей хижины, – ответила Бинта.

За радостью возвращения Кунта почти забыл, что теперь стал мужчиной и будет жить в собственной хижине. Он вышел на улицу и поспешил туда, где, как всегда говорил отец, растет лучший тростник для крыши.

Оморо заметил его приближение. Увидев, что отец идет ему навстречу, Кунта замер. Сердце его отчаянно колотилось. Глядя прямо в глаза, они пожали друг другу руки. Отец и сын впервые встретились как мужчины. У Кунты подкашивались ноги от переполнявших его чувств. Оба молчали. Потом Оморо самым обычным тоном сказал, что приобрел для Кунты хижину – прежний хозяин женился и построил новый дом. Не хочет ли он посмотреть свое новое жилье? Кунта так же спокойно ответил, что это было бы хорошо, и они зашагали к деревне вместе. Оморо говорил, а Кунта молчал, все еще не в силах найти слов.

В хижине нужно было ремонтировать не только крышу, но и стены. Но Кунте не было до этого дела. Это была его собственная хижина! И достаточно далеко от матери! Конечно же, он не позволил себе проявить радость. И конечно же, не стал говорить об этом. Он сказал Оморо, что сам все отремонтирует. Оморо ответил, что Кунта может заняться стенами, но ему хотелось бы самому закончить крышу, раз уж он начал. Замолчав, он отвернулся и отправился в тростниковые заросли, оставив Кунту в его новом доме. Кунта был счастлив, что отец воспринял их новые мужские отношения совершенно естественно.

Весь день Кунта бродил по Джуффуре. Он заглянул во все уголки, с радостью смотрел на знакомые лица, хижины, колодец, школьный двор, баобаб и хлопковые деревья. Он даже не сознавал, как соскучился по дому, пока не оказался в окружении близких людей. Ему страшно хотелось, чтобы Ламин вернулся с козами. И он скучал по еще одному особому человеку – и это была женщина. В конце концов он махнул рукой на условности и направился к маленькой, покосившейся хижине старой Ньо Бото.

– Бабушка! – крикнул он от дверей.

– Кто там? – раздался раздраженный высокий и надтреснутый старушечий голос.

– Угадай, бабушка! – засмеялся Кунта и вошел в хижину.

Глаза его не сразу привыкли к полумраку. Ньо Бото сидела над ведром и отделяла длинные волокна от коры баобаба, замоченной в воде. Она прищурилась, посмотрела на него, а потом воскликнула:

– Кунта!

– Рад видеть тебя, бабушка! – ответил он.

Ньо Бото вернулась к своей работе.

– Твоя мать здорова? – спросила она, и Кунта ответил, что с Бинтой все в порядке.

Поведение старухи слегка обидело Кунту – казалось, что он вовсе не отсутствовал так долго. И она даже не заметила, что он стал мужчиной.

– Я часто думал о тебе, когда был вдали от дома, – сказал он. – Каждый раз, когда касался амулета-сафи на руке.

Ньо Бото что-то проворчала, но работы не бросила.

Кунта извинился, что потревожил ее, и быстро ушел, обиженный и ничего не понимающий. Лишь много позже он понял, что эта ситуация причинила Ньо Бото гораздо более сильную боль, чем ему самому. Она вела себя именно так, как должна вести себя женщина с тем, кто больше не ищет утешения в ее юбках.

Расстроенный Кунта медленно вернулся к своей новой хижине. И тут он услышал знакомые звуки: блеянье коз, лай собак, крики мальчишек. Второй кафо возвращался с пастбища. Там должен быть Ламин! Мальчишки приближались, и Кунта с тревогой всматривался в их лица. И тут Ламин заметил его, выкрикнул его имя и понесся навстречу, расплываясь в широкой улыбке. Но заметив холодность брата, он остановился, не добежав пары метров. Так они и стояли, глядя друг на друга. Первым заговорил Кунта:

– Привет.

– Привет, Кунта.

Они продолжали смотреть друг на друга. Глаза Ламина сияли гордостью, но Кунта почувствовал ту же боль, какую сам ощутил в хижине Ньо Бото. Он чувствовал, что младший брат не понимает, как теперь с ним себя вести. Кунта думал, что они оба ведут себя неправильно, но мужчине необходимо уважение, даже от собственного брата.

– Твои козы выросли, – сказал Ламин. – И у них будут козлята!

Кунта обрадовался. Значит, скоро у него будет четыре, может быть, даже пять коз, если у какой-нибудь козы родится двойня. Но он не улыбнулся и не выказал удивления.

– Это хорошие новости, – сказал он даже спокойнее, чем собирался.

Не зная, что еще сказать, Ламин замолчал и побежал назад к стаду, подзывая собак-вуоло, чтобы те загнали разбредающихся коз в загон.

Бинта помогала Кунте переезжать в новую хижину с напряженным, недовольным выражением на лице. Он уже вырос из старой одежды, сказала она, но потом уважительно добавила, чтобы он зашел к ней снять мерки, когда у него будет время в перерыве между важными делами. Тогда она сошьет ему новую одежду. Поскольку вещей у Кунты не было – только лук, стрелы и праща, Бинта бормотала: «Тебе нужно то», «Тебе нужно это». В конце концов она собрала все необходимое – лежанку, несколько мисок, стул и молитвенный коврик, который сплела ему, пока он отсутствовал. Увидев каждую новую вещь, Кунта одобрительно ворчал, как всегда делал отец. Так он показывал, что не возражает, если это окажется в его доме. Заметив, что сын чешет голову, Бинта предложила поискать блох, но он резко отказался, не обращая внимания на ее недовольство.

Заснул Кунта лишь около полуночи – слишком о многом ему нужно было подумать. Ему казалось, что он успел лишь закрыть глаза, как петухи разбудили его, а потом раздался протяжный крик алимамо, созывавший мужчин в мечеть. Впервые ему и его товарищам будет разрешено присутствовать на молитве вместе с другими мужчинами Джуффуре. Быстро одевшись, Кунта взял новый молитвенный коврик и поспешил в мечеть. Его приятели тоже шагали рядом со склоненными головами и зажатыми под мышкой ковриками – словно поступали так всю жизнь. Они вошли в священную мечеть за старшими мужчинами деревни. Внутри Кунта и его товарищи в точности копировали поведение старших, стараясь читать молитвы не слишком громко и не слишком тихо.

После молитвы Бинта принесла ему завтрак в новую хижину. Поставив миску с дымящимся кускусом перед Кунтой (тот снова одобрительно заворчал, не желая выдавать свои истинные чувства), Бинта быстро ушла. Кунта ел без удовольствия, терзаемый подозрением, что мать втайне посмеивается над ним.

После завтрака он и его приятели взялись за новую работу – стали глазами и ушами деревни, причем сделали это с таким энтузиазмом, что взрослые мужчины лишь усмехались. Женщины шагу сделать не могли, чтобы кто-то из новых мужчин не потребовал предъявить ему их горшки для проверки. Слоняясь возле чужих хижин и ограды, они находили сотни мест, требующих починки и не отвечающих их высоким стандартам. С десяток мужчин вытаскивали ведра из колодца и тщательно пробовали воду, надеясь обнаружить признаки засоления, или грязи, или еще чего-нибудь, что следует исправить. Они ничего не обнаружили, но все же вытащили из колодца рыбок и черепаху, которые поедали насекомых, и заменили их другими.

Короче говоря, новые мужчины были повсюду.

– Они надоели, хуже блох! – проворчала старая Ньо Бото, когда Кунта пришел на ручей, где она полоскала белье, и он быстро свернул в другую сторону.

Кунта изо всех сил старался держаться в стороне от тех мест, где могла быть Бинта, твердя себе, что, хотя она его мать, он не должен проявлять к ней особого отношения. Напротив, он должен быть с ней суров, если это будет необходимо. Ведь она – женщина.

Глава 27

Деревня Джуффуре была так мала, а кафо новых мужчин так велик, что Кунте уже казалось, что практически каждая крыша, стена, калабаш и горшок были проверены, почищены, отремонтированы и заменены буквально за мгновение до его появления. Но это его скорее радовало, чем огорчало. У него было больше времени для обрабатывания небольшого надела, выделенного ему советом старейшин. Все новые мужчины выращивали собственный кускус или земляные орехи – для пропитания и продажи тем, кто вырастил слишком мало, чтобы прокормить свою семью. В обмен можно было получить то, что было нужнее еды. Юноша, который хорошо обрабатывал свой надел, успешно торговал и разумно распоряжался козами – возможно, менял десяток коз на телку, которая вырастала и начинала давать телят, – мог хорошо продвинуться и стать состоятельным человеком уже в двадцать пять – тридцать дождей. А тогда можно было уже по-думать о жене и собственных сыновьях.

За несколько лун после возвращения Кунта так повзрослел, что начал питаться самостоятельно и заключил несколько выгодных сделок, добыв себе в хижину все необходимое. Бинта обижалась и ворчала даже в его присутствии. Она твердила, что у него столько стульев, плетеных ковриков, мисок для еды, фляг и всяких других вещей, что в хижине не осталось места для него самого. Но Кунта снисходительно молчал, не обращая внимания на ее недовольство, потому что теперь спал на отличной лежанке из плетеного тростника, на упругом бамбуковом матрасе, который мать пол-луны делала специально для него.

В обмен на урожай со своего надела он получил несколько амулетов-сафи. В хижине были и другие ценные духовные обереги: душистые вытяжки из разных растений и настои коры, которыми Кунта, как все мандинго, каждую ночь перед сном натирал лоб, предплечья и бедра. Считалось, что эти настои защитят мужчину во сне от злых духов. Кроме того, настои были душистыми, а Кунта уже начал думать о своей внешности.

Он и его приятели по кафо стали задумываться еще и о том, что раньше их совсем не беспокоило. Когда они ушли становиться мужчинами, в деревне оставались тощие и глупые маленькие девочки, которые играли точно так же, как и мальчишки, да еще и глупо хихикали при этом. Прошло всего четыре луны, они вернулись мужчинами и увидели, что девчонки, росшие вместе с ними, резко изменились. Куда ни глянь, везде ходили эти девчонки, покачивая округлыми бедрами и грудями, похожими на манго. Они трясли головой и руками, хвастаясь новыми серьгами, бусами и браслетами. Кунту и его приятелей раздражало не то, что девчонки ведут себя так глупо. Их злило, что девчонки обращают внимание исключительно на мужчин дождей на десять старше их самих. На новых мужчин девушки брачного возраста – четырнадцать-пятнадцать дождей – даже не смотрели, а если и смотрели, то начинали хихикать и фыркать. Подобное поведение вызывало у парней отвращение, и они решили не обращать внимания ни на девушек, ни на старших мужчин, которых их ровесницы пытались соблазнить откровенными авансами.

Но по утрам Кунта просыпался и обнаруживал, что его пенис тверд, как большой палец. Конечно, он твердел и раньше, даже когда Кунте было столько же лет, сколько и Ламину. Но теперь ощущения стали совсем другими, острыми и глубокими. И Кунта не мог удержаться, чтобы не сунуть руку под покрывало и не сжать свой пенис. Он постоянно думал о том, что обсуждали другие парни – пенис нужно засовывать в женщин.

Как-то ночью ему приснился сон – Кунте с детства снились сны, и вообще он рос мечтателем, что давно заметила Бинта. Ему снилось, что он наблюдает за серубой на празднике урожая и вдруг к нему подходит самая красивая, самая черная девушка с самой длинной шеей. Она бросает свою головную повязку, чтобы он ее подобрал. А когда он подбирает ленту, девушка бежит домой с криком: «Я нравлюсь Кунте!» А потом родители девушки дают им разрешение пожениться. Оморо и Бинта тоже не возражают, и отцы договариваются о достойной цене за невесту. «Она красива, – говорит Оморо, – но я не знаю ее истинной цены в качестве жены. Сильна ли она? Хорошо ли работает? Умеет ли вести дом? Хорошо ли готовит и присматривает за детьми? И главное – чиста ли она?» На все вопросы он получает утвердительный ответ, цена оговорена, и свадьба назначена.

Кунта построил красивый новый дом, обе матери приготовили изобильное, вкусное угощение, чтобы произвести наилучшее впечатление на гостей. В день свадьбы собираются взрослые и дети; кругом куры, собаки, попугаи и обезьяны. Всех привлекает игра музыкантов, которых нанял Кунта. Когда появляется процессия с невестой, певец начинает восхвалять две семьи, которые решили соединиться. Самые громкие крики раздаются, когда подружки невесты резко вталкивают ее в новый дом Кунты. Улыбаясь и махая всем, Кунта следует за ней и задергивает шкуру на двери. Когда она садится на его постель, он поет ей знаменитую старинную песню любви: «Мандумбе, твоя длинная шея очень красива…» А потом они ложатся на мягкие выделанные шкуры, она нежно целует его, и они обнимаются – крепко-крепко. А потом происходит то самое, что Кунта не раз представлял себе по чужим словам. И это оказывается еще лучше, чем ему говорили. Ощущение нарастает, нарастает – и вот он взрывается.

Очнувшись, Кунта долго лежал, не двигаясь, пытаясь разобраться с тем, что произошло. Потом сунул руку между ног и ощутил теплую влагу на себе – и на постели. От страха и тревоги он вскочил, схватил тряпку и начал судорожно вытираться. Потом он долго сидел в темноте. Страх сменился смущением, смущение – стыдом, стыд – удовольствием, а удовольствие – гордостью. Случалось ли такое с его приятелями? Ему одновременно хотелось, чтобы это было и чтобы этого не было, потому что такое случается, когда юноша действительно становится мужчиной. И ему хотелось быть первым. Но Кунта знал, что никогда не узнает, потому что о таком никому не рассказывают – он и сам не расскажет. В конце концов, утомленный и возбужденный, он лег и быстро заснул – на этот раз без снов.

Глава 28

Кунта знал каждого мужчину, женщину, ребенка, собаку и козу в Джуффуре. Он понял это, когда сел обедать на своем наделе земляных орехов. Из-за новых обязанностей ему почти каждый день приходилось видеться и разговаривать почти со всеми. Но почему же тогда он чувствует себя таким одиноким? Разве он сирота? Разве нет у него отца, который относится к нему как к настоящему мужчине? Разве нет у него матери, которая заботится о его нуждах? Разве нет у него братьев, которые равняются на него? Разве, став мужчиной, не стал он для них кумиром? Разве нет у него друзей, тех, с кем он когда-то играл в грязи, потом пас коз, а потом вернулся в Джуффуре мужчиной? Разве не заслужил он уважения старших – и зависти сверстников, – увеличив свое стадо до семи коз и обзаведясь тремя курами? Разве не сумел он сделать красивой собственную хижину еще до своего шестнадцатого дождя? Все это он сумел сделать.

И все же он был одинок. Оморо был слишком занят, чтобы проводить с Кунтой достаточно времени – раньше у него был только один сын, да и обязанностей в деревне гораздо меньше. Бинта тоже была занята – ей нужно было ухаживать за младшими братьями Кунты. Впрочем, матери и сыну нечего было сказать друг другу. Даже прежняя близость с Ламином исчезла. Пока он был в ююо, Суваду стал обожающей тенью Ламина, как когда-то сам Ламин был тенью Кунты. Кунта со смешанными чувствами наблюдал, как меняется отношение Ламина к маленькому Суваду – от раздражения к терпимости и от терпимости к любви. Вскоре они стали неразлучны, и в их отношениях не было места ни для Кунты, ни для Мади, который был слишком мал, чтобы следовать за ними, но достаточно большой, чтобы громко плакать, когда они не брали его с собой. Когда двум старшим братьям не удавалось выбраться из хижины достаточно быстро, Бинта заставляла их брать Мади с собой, чтобы он не путался у нее под ногами. Кунта с улыбкой смотрел, как трое его братьев маршируют по деревне друг за дружкой в порядке рождения: двое первых смотрят мрачно, а последний счастливо хохочет и почти бежит, чтобы поспеть за ними.

За самим Кунтой никто больше не ходил. С ним вообще мало кто общался, потому что его сверстники сами были заняты по уши. Наверняка они, как и он сам, задумывались над сомнительными преимуществами взрослой жизни. Да, у них теперь были собственные наделы, они начали собирать коз и другое имущество. Но наделы были невелики, работа тяжела, а имущество ни в какое сравнение не шло с тем, чем владели старшие мужчины. Они были глазами и ушами деревни, но горшки были чистыми и без их надзора, и никто не пытался вторгаться на поля, кроме случайной семейки павианов или большой стаи птиц. Старшие мужчины занимались по-настоящему важными делами, а новым мужчинам поручали только какие-то мелочи, чтобы они чувствовали свою ответственность и могли заслужить хоть какое-то уважение. Когда старшие обращали внимание на молодых мужчин, им было так же трудно, как и девчонкам: они с трудом удерживались от смеха, даже когда кто-то из молодых успешно справлялся со сложным заданием. Что ж, когда-нибудь он тоже станет старшим, твердил себе Кунта, и тогда он не только обретет истинное достоинство, но еще и будет относиться к молодым мужчинам с большим сочувствием и пониманием, чем сегодняшние старейшины.

Вечером Кунте было не по себе. Ему даже стало жалко себя, и он вышел из хижины, чтобы прогуляться в одиночестве. Он шел просто так, никуда не направляясь. Ноги сами привели его туда, где вокруг костра сидели малыши из первого кафо, а бабушки рассказывали им сказки. Кунта подошел так, чтобы все слышать, но остаться незамеченным. Он присел на корточки и сделал вид, что рассматривает камень у своих ног. Одна из старух махнула жилистыми руками, выпрыгнула перед малышами и завела рассказ о четырех тысячах храбрых воинов царя Касуна, которые вступили в бой под гром пятисот великих военных барабанов и звуки пятисот рогов, сделанных из слоновьих бивней. В детстве он много раз слышал эту историю. А сейчас смотрел на широко распахнутые глаза Мади, сидящего в первом ряду, и лицо Суваду, находившегося в последнем, и ему было очень грустно.

Кунта со вздохом поднялся и медленно пошел прочь. Никто не заметил его ухода, как не заметил и его появления. У костра, где Ламин со сверстниками твердили стихи из Корана, и у другого, где Бинта с женщинами болтали о мужьях, домашнем хозяйстве, детях, готовке, шитье и прическах, он тоже почувствовал себя чужим. Пройдя мимо, он остановился под раскидистыми ветками баобаба, где вокруг четвертого костра мужчины Джуффуре обсуждали дела деревни и другие важные вопросы. Возле первого костра Кунта чувствовал себя слишком взрослым, а у четвертого почувствовал себя слишком юным. Но идти больше было некуда, и он уселся во внешнем круге – за ровесниками Оморо, которые сидели перед ним, и ровесниками кинтанго, которые устроились у самого огня вместе со старейшинами. И он сразу же услышал:

– Кто-то знает, сколько наших похитили?

Мужчины обсуждали работорговлю – эта тема всегда была главной у мужского костра вот уже больше сотни дождей. Тубобы похищали людей и в цепях отправляли их в царство белых каннибалов за большую воду.

Все замолчали, а потом алимамо сказал:

– Остается только благодарить Аллаха, что теперь людей крадут меньше, чем раньше.

– Нас и осталось меньше! – отрезал разгневанный старейшина.

– Я слушал барабаны и вел подсчеты, – сказал кинтанго. – Каждую новую луну только из нашего болонга похищают от пятидесяти до шестидесяти человек. – Он замолчал, но никто ничего не говорил, поэтому он продолжил: – И это, конечно, не считая тех, кого похищают в глубине лесов и выше по реке.

– Почему мы считаем только тех, кого тубоб похитил? – возмутился арафанг. – Нам нужно считать и сожженные баобабы, где раньше стояли деревни. В огне и сражениях погибает людей больше, чем уводят тубобы!

Мужчины молча смотрели на огонь. Потом заговорил другой старик:

– Тубобы никогда не сделали бы этого без помощи нашего народа. Мандинго, фула, волофы, джола – во всех племенах Гамбии есть предатели. В детстве я видел, как эти предатели избивают себе подобных, чтобы те быстрее шли на корабли тубоба!

– За деньги тубобов мы идем против собственного народа, – вздохнул старейшина Джуффуре. – Алчность и предательство – вот что дали нам тубобы в обмен на похищенных людей!

Мужчины снова замолчали. В костре потрескивали поленья. Затем снова заговорил кинтанго:

– Есть то, что похуже денег тубоба: он лжет – как дышит. Для него ложь – это жизнь. И это дает ему преимущество перед нами.

Через несколько минут заговорил молодой мужчина, чуть старше Кунты:

– Неужели тубобы никогда не изменятся?

– Разве что река потечет вспять, – ответил ему кто-то из старейшин.

Скоро костер превратился в груду дымящихся углей. Мужчины стали подниматься, потягиваться, желать друг другу спокойной ночи и расходиться по хижинам. Но пять молодых мужчин из третьего кафо остались – один присыпал пылью теплую золу всех костров, а остальные, включая Кунту, вышли охранять деревню за высокую бамбуковую изгородь. После столь тяжелого разговора у костра Кунта знал, что ни за что не заснет, но ему не хотелось проводить именно эту ночь вне безопасной родной деревни.

Он прошел через Джуффуре и вышел из ворот, надеясь ничем не выдать своего страха. Кунта помахал приятелям-часовым и пошел вдоль изгороди – мимо больших куч шипастого терновника, скрывающего заостренные колья, – к тенистому укрытию, откуда можно было наблюдать за окрестной равниной, залитой лунным светом. Устроившись поудобнее, он положил копье на колени, обхватил себя руками, чтобы не замерзнуть, и стал всматриваться в ночь. Он чутко выискивал малейшее движение в буше, прислушивался к пению сверчков, посвистыванию ночных птиц, далекому вою гиен и крикам неосторожных животных, которых хищники застали врасплох. Кунта думал о том, что говорили мужчины у костра. Ночь прошла спокойно, и утром он был почти удивлен тем, что его не похитили работорговцы. И внезапно осознал, что за всю ночь ни разу не подумал о собственных проблемах.

Глава 29

Кунте казалось, что он постоянно раздражает Бинту. Нет, она ничего ему не говорила, но это читалось в ее взгляде, слышалось в тоне голоса… Кунта чувствовал, что ей что-то в нем не нравится. Хуже всего стало тогда, когда он украсил свою хижину тем, что выбрал для себя сам, без ее помощи. Как-то утром Бинта пришла подать ему завтрак – и чуть не обварила горячим кускусом, когда увидела на нем первое дундико, сшитое не ее руками. Кунта отдал за это дундико выделанную шкуру гиены. Теперь он разозлился и не стал ничего объяснять, хотя чувствовал, что мать обиделась.

С того утра он понял, что, принося ему еду, Бинта внимательно осматривает все в его хижине, выискивая то, к чему она не имеет отношения – стул, коврик, ведро, миску или горшок. Когда у Кунты появлялось что-то новое, цепкий взгляд Бинты сразу же это замечал. Кунта сидел, а мать осматривалась вокруг с тем безразличным видом, какой сын видел много раз, когда она находилась рядом с Оморо. Отец, как и сам Кунта, отлично знал, что Бинте не терпится отправиться к деревенскому колодцу и там громко пожаловаться подругам на свои страдания – все женщины мандинго поступали одинаково, когда были недовольны своими мужьями.

Как-то раз до появления матери с завтраком Кунта достал красивую плетеную корзину, которую подарила ему вдова Джинна М’баки. Он поставил корзину перед дверью хижины – мать наверняка споткнется о нее. Кунта вдруг понял, что вдова была чуть моложе Бинты. Когда Кунта еще пас коз со вторым кафо, ее муж ушел на охоту и так и не вернулся. Джинна жила рядом с Ньо Бото, которую Кунта часто навещал. Он часто виделся и с вдовой. Они продолжали болтать, даже когда Кунта стал старше. Кунту раздражали поддразнивания сверстников, которые видели в этом ценном подарке нечто двусмысленное. Бинта пришла, увидела корзину и сразу же узнала работу вдовы. От корзины она отпрянула, словно от ядовитого скорпиона, и не сразу взяла себя в руки.

Конечно, она ничего не сказала, но Кунта знал, что добился своего. Он больше не был ребенком, и Бинте следовало смириться с этим. Он чувствовал, что только сам может все изменить. Говорить с Оморо было бесполезно. Кунта знал, что никогда в жизни не спросит у отца, как заставить Бинту уважать сына так же, как она уважает мужа. Кунта хотел обсудить эту проблему с Ньо Бото, но потом вспомнил, как странно она повела себя после его возвращения, и отказался от этой идеи.

Поэтому Кунта решил поступить по-своему. Он больше не заходил в хижину Бинты, где провел большую часть своей жизни. А когда Бинта приносила ему еду, сидел молча. Она ставила пищу на коврик перед ним и уходила, не говоря ни слова и даже не глядя на сына. Кунта начал серьезно подумывать о том, чтобы по-другому организовать свое питание. Большинство новых мужчин по-прежнему питались у матерей, но некоторым готовили старшие сестры или невестки. Если Бинта будет вести себя еще хуже, твердил себе Кунта, придется искать другую женщину, которая станет готовить для него – может быть, ту самую вдову, которая подарила ему корзину. Можно было даже не спрашивать – она с радостью согласилась бы. И все же Кунта не хотел показывать, что подумывает об этом. Поэтому они с матерью продолжали встречаться во время трапез – и вести себя так, словно не видят друг друга.

Как-то утром, возвращаясь с ночного дежурства на полях земляных орехов, Кунта заметил на тропе впереди себя трех молодых людей примерно своего возраста. Он понял, что это странники из других мест. Кунта окликнул их, они повернулись, и он подбежал, чтобы поприветствовать их. Странники пришли из деревни Барра, что в сутках ходу от Джуффуре, и направлялись на поиски золота. Они принадлежали к племени фелуп, входившему в мандинго, но Кунте приходилось внимательно вслушиваться, чтобы понять их. Его язык был для них тоже не очень разборчив. Кунта вспомнил, как вместе с отцом ходил в новую деревню, где совсем не понимал многих гостей, хотя они жили всего в двух-трех днях ходу от Джуффуре.

Планы странников заинтересовали Кунту. Он подумал, что это может быть интересно и его друзьям, поэтому пригласил молодых людей задержаться в их деревне на денек, прежде чем продолжить путь. Но они вежливо отклонили предложение, сказав, что должны добраться до места, где копают золото, на третий день пути.

– Почему бы тебе не пойти с нами? – спросил один из них.

Кунта никогда не думал ни о чем подобном. Он так опешил, что сразу же выпалил «нет». Он объяснил, что у него много работы на полях и есть другие обязанности. Молодые люди расстроились.

– Если передумаешь, присоединяйся к нам, – сказали они.

Опустившись на колени, они нарисовали на земле, где находятся прииски – примерно двое суток пути от Джуффуре. Об этом месте им рассказал отец одного из парней, странствующий музыкант.

Кунта проводил новых знакомцев до развилки тропы. Юноши направились мимо деревни, обернувшись, чтобы помахать ему. Кунта медленно пошел домой. Оказавшись в хижине, он лег на постель и погрузился в раздумья. Хотя он не сомкнул глаз всю ночь, спать ему не хотелось. Может быть, он мог бы отправиться за золотом, если бы кто-нибудь из друзей согласился обрабатывать его надел? Он точно знал, что друзья с удовольствием возьмут на себя охрану деревни – стоит лишь попросить. Он и сам с радостью сделал бы это для них.

А следующая мысль заставила Кунту подскочить на постели: ведь он теперь мужчина, значит, может взять с собой Ламина, как отец когда-то взял его самого. Целый час Кунта бродил по земляному полу своей хижины, не зная покоя. Позволит ли Оморо взять с собой Ламина – ведь тот еще мальчик и должен получить разрешение отца? Кунта был уже мужчиной, он мог просить о чем угодно, но что, если Оморо скажет «нет»? И что подумают трое его новых друзей, если он появится с младшим братом?

Думая об этом, Кунта сам удивился, почему он бродит по хижине и терзается раздумьями – ведь он хочет всего лишь порадовать Ламина. Когда он вернулся из ююо, они с Ламином перестали быть так близки, как раньше. Но Кунта знал, что их обоих это мучает. Им было хорошо вместе, пока Кунта не ушел. Теперь же он все время проводит с Суваду, который хвостиком ходит за старшим братом, как Ламин когда-то ходил за Кунтой, полный гордости и восхищения. Но Кунта чувствовал, что Ламин и сейчас относится к нему так же – он восхищается им еще больше, чем прежде. Просто между ними возникла пропасть – ведь Кунта стал мужчиной. Мужчины не тратят свое время на мальчиков. Даже если они с Ламином и хотят стать ближе, никто из них не может преодолеть эту пропасть – если только Кунта не возьмет Ламина с собой за золотом.

– Ламин хороший парень. Он хорошо воспитан и хорошо смотрит за моими козами, – так начал Кунта разговор с Оморо, потому что мужчины никогда не начинают разговора с того, о чем хотят сказать.

Оморо тоже это знал. Он медленно кивнул и ответил:

– Да, могу сказать, что это так.

Кунта максимально спокойно рассказал отцу о встрече с тремя новыми друзьями, которые пригласили его отправиться за золотом. Сделав глубокий вдох, он добавил:

– Думаю, Ламину могло бы понравиться такое путешествие.

Лицо Оморо не изменилось. Он помолчал, потом произнес:

– Путешествия полезны для мальчиков.

Кунта понял, что отец не собирается отказывать ему сразу же. Он чувствовал, что Оморо верит в него, но одновременно и тревожится. Отец никогда не проявлял чувства сильнее, чем следовало.

– Прошло много дождей с того дня, когда я странствовал в этих местах, – сказал Оморо так спокойно, словно они говорили о погоде. – Думаю, я и тропу эту уже не вспомню.

Кунта знал, что отец ничего не забывает. Он просто пытается припомнить, знакома ли ему дорога к золотому прииску.

Опустившись на колени, Кунта нарисовал тропу палочкой, словно знал ее всю жизнь. Он нарисовал кружочки деревень, расположенных возле тропы и на небольшом расстоянии от нее. Оморо тоже опустился на колени и, когда Кунта перестал рисовать, сказал:

– Я бы выбрал путь поближе к большинству деревень. Это будет дольше, но безопаснее.

Кунта кивнул, надеясь, что выглядит более уверенно, чем чувствует себя. Его поразила мысль о том, что, хотя трое друзей, которых он встретил, путешествуют вместе, они могут совершать ошибки. Он же пойдет с младшим братом, за которого придется отвечать. И никто не поможет ему, если что-то случится.

Кунта увидел, как Оморо обводит последнюю треть пути.

– В этом месте мало кто говорит на мандинго.

Кунта вспомнил уроки кинтанго и ответил, глядя прямо в глаза отцу:

– Солнце и звезды укажут мне путь.

Наступило молчание, потом снова заговорил Оморо:

– Думаю, я приду в хижину твоей матери.

Кунта был счастлив. Отец дал понять, что разрешает отправиться в путь и постарается убедить в этом Бинту.

У Бинты Оморо не задержался. Как только он вышел, она выскочила из дверей, прижав руки к трясущейся голове.

– Мади! Суваду! – крикнула она, и они тут же поспешили к ней, бросив своих сверстников.

Другие матери вышли из своих хижин, и незамужние девушки тоже. Все следовали за Бинтой, а она тащила своих сыновей в сторону колодца. Там женщины столпились вокруг нее, а она плакала и жаловалась, что у нее осталось лишь двое сыновей, потому что двух старших непременно похитит тубоб.

Девочка из второго кафо, желая быстрее поделиться известием о путешествии Кунты с Ламином, помчалась на пастбище, где мальчишки ее кафо пасли коз. Через какое-то время мальчишки прибежали с пастбища с широкими улыбками на лицах. Ламин мчался через всю деревню с таким гиком, что пробудил бы самих предков. Столкнувшись с матерью возле ее хижины, Ламин обнял Бинту, расцеловал ее в лоб и закружил вокруг себя, несмотря на сердитые крики. Когда он поставил ее на землю, она побежала за хворостиной и как следует вытянула его по спине. Она бы сделала это снова, но он уже бежал, не чувствуя боли, к хижине Кунты. Он ворвался, даже не постучав – немыслимая грубость. Но, посмотрев на лицо брата, Кунта решил ничего не говорить. Ламин стоял и смотрел на старшего брата. Он пытался что-то сказать, дрожал всем телом. Кунта с трудом сдержался, чтобы не обнять его – такую любовь к брату он испытывал в тот момент.

Кунта услышал собственный ворчливый голос:

– Вижу, ты уже все знаешь. Мы выходим завтра после первой молитвы.

Хотя Кунта уже был мужчиной, он все же постарался держаться подальше от Бинты, когда просил друзей позаботиться о его наделе и исполнить за него обязанности часового. Бинта так громко рыдала, что услышать ее не составляло труда. Она бродила по деревне, держа за руки Мади и Суваду.

– Только двое сыночков у меня осталось! – кричала она изо всех сил.

Но, как и все в Джуффуре, Бинта знала: что бы она ни сказала и ни сделала, последнее слово остается за Оморо.

Глава 30

У дерева странников Кунта помолился, чтобы их путешествие было безопасным. А чтобы оно было успешным, он за лапу привязал к нижней ветке принесенную курицу, и та кудахтала и хлопала крыльями, пока они с Ламином шагали дальше по тропе. Кунта не оборачивался, но он точно знал, что Ламин изо всех сил старается поспевать за ним и одновременно удерживать на голове тяжелый сверток – а еще сделать так, чтобы Кунта этого не заметил.

Через час тропа вывела их к низкому раскидистому дереву, сплошь увешанному бусами. Кунта хотел объяснить Ламину, что это означает: поблизости живут мандинго-кяфиры, неверующие язычники, которые нюхают табак и курят деревянные трубки с глиняными чашечками, а еще пьют пиво, приготовленное из меда. Но Ламину важнее всего было научиться дисциплине молчаливого хода. Кунта знал, что к полудню ноги Ламина будут страшно ныть и шея разболится от тяжелого свертка на голове. Но только продолжая шагать, несмотря на боль, Ламин сможет укрепить тело и дух. И в то же время Кунта знал, что привал нужно устроить до того момента, когда Ламин окончательно лишится сил, потому что иначе мальчик окончательно потеряет веру в себя.

Ближайшую деревню они миновали, и голые малыши из первого кафо, которые кинулись им навстречу, разочарованно убежали. Кунта по-прежнему не оборачивался, но знал, что при виде детей Ламин наверняка ускорит шаг и выпрямится, чтобы продемонстрировать свою силу и выносливость. Но как только деревенские дети остались позади, мысли Кунты унеслись куда-то далеко. Он думал о барабане, который решил сделать для себя. Сначала нужно было все продумать, как это делают резчики, работающие над масками и фигурками. Он уже приготовил отличную шкуру козленка и тщательно ее выделал. А еще он знал отличное место, где можно было найти превосходную древесину для корпуса – совсем рядом с рисовыми полями, на которых работали женщины. Кунта уже почти слышал голос своего барабана.

Тропа привела их в небольшую рощу, и Кунта усилил хватку на копье, как его учили. Он осторожно продолжал идти вперед, потом остановился и прислушался. Ламин стоял позади, смотрел на брата распахнутыми глазами и боялся даже дышать. Но через мгновение старший брат расслабился и зашагал дальше. В услышанных впереди звуках он узнал песню, которую мужчины мандинго часто пели за работой. Вскоре они с Ламином вышли на поляну и увидели двенадцать мужчин – те тянули на веревках выдолбленное каноэ. Они повалили дерево, выжгли середину, выдолбили ее и теперь тащили новую лодку к реке. После каждого рывка они пели следующую строку песни, и каждая кончалась словами: «Вместе дружно!» Каждый рывок перемещал лодку примерно на локоть. Кунта помахал мужчинам, они махнули ему в ответ, и братья пошли дальше. Кунта подумал, что нужно будет объяснить Ламину, кто эти мужчины и почему они делали каноэ из дерева, которое росло в лесу, а не на берегу реки. Эти мужчины жили в деревне Кереван, где делались лучшие лодки мандинго. Им было отлично известно, что плавучестью обладают только лесные деревья.

Кунта с теплотой подумал о тех троих юношах из Барры, которых они пытались догнать. Странно: они никогда ему раньше не встречались, но он думал о них как о братьях. Возможно, потому что они тоже мандинго? Они говорили не так, как он, но внутренне не отличались от него. Как и они, он решил покинуть деревню в поисках удачи, прежде чем вернуться домой перед следующим большим дождем.

Когда настало время дневной молитвы алансаро, Кунта сошел с тропы к небольшому ручью. Не глядя на Ламина, он снял сверток с головы, потянулся и наклонился к ручью, чтобы ополоснуть лицо. Потом он напился и начал молиться. Молясь, он услышал, как сверток Ламина рухнул на землю. Кончив молиться, Кунта обернулся, чтобы сделать брату выговор, но увидел, что тот ползет к воде из последних сил. И все же Кунта заговорил довольно сурово:

– Делай маленькие глотки!

Ламин пил, а Кунта думал. Он решил, что часа отдыха будет достаточно. Немного перекусив, он подумал, что Ламин сможет идти до закатной молитвы фитиро, и тогда можно будет устроить настоящий ужин и расположиться на ночлег.

Но Ламин так устал, что не мог даже перекусить. Он рухнул прямо у ручья, где пил, лицом вниз, вытянув руки ладонями вверх. Кунта подошел взглянуть на его ступни – те еще не кровоточили. Тогда Кунта и сам решил отдохнуть. Поднявшись, он вытащил из своего свертка сушеного мяса на двоих. Разбудив Ламина, Кунта дал ему мяса и сам съел свой кусок. Вскоре они снова вернулись на тропу, которая проходила мимо всех мест, отмеченных юношами из Барры на их импровизированной карте. Возле одной деревни они увидели двух старух и двух девушек, которые присматривали за детьми из первого кафо. Дети ловили крабов, окунали руки в маленький ручей и похвалялись своей добычей.

На закате Ламин все чаще стал хвататься за сверток на голове обеими руками. Впереди Кунта увидел большую стаю птиц, кружившихся низко над землей. Он резко остановился, скользнул в укрытие, и Ламин тоже рухнул на колени за большим кустом. Кунта свистнул особым образом, подражая брачному крику птицы, и вскоре несколько отличных жирных курочек откликнулись и подлетели ближе. Они сели на землю, склонили головки и принялись осматриваться. И тут стрела Кунты поразила одну из них. Свернув птице голову, он выпустил кровь, а пока птица жарилась, ловко устроил небольшой шалаш. Потом помолился, прежде чем разбудить Ламина, который мгновенно заснул, стоило ему лишь снять сверток с головы. Ламин с аппетитом съел свою порцию и устроился на мягком мхе под покатой крышей из пышных веток. Он заснул, где лежал, буквально через минуту.

Кунта сидел возле шалаша, обхватив колени. Где-то рядом затявкали гиены. Какое-то время он развлекался, распознавая звуки леса. Где-то трижды прозвучал голос рога – Кунта знал, что это в ближайшей деревне мужчин созывают на молитву. Алимамо дует в полый слоновий бивень. Жаль, что Ламин не слышал этого странного звука, напоминающего человеческий голос. Но потом он подумал, что сейчас его брат вообще ничего не хочет слышать – только спать. Кунта помолился и тоже заснул.

После рассвета они прошли мимо той деревни и услышали ритмичный стук: женщины толкли кускус в ступках, готовя завтрак для своих близких. Кунта почти ощутил вкус утренней каши, но останавливаться они не стали. Чуть дальше располагалась другая деревня. Когда они подходили к ней, мужчины выходили из мечети, а женщины хлопотали вокруг костров. Еще дальше Кунта увидел возле тропы сидящего старика. Он согнулся чуть не до земли над раковинами каури. Старик раскладывал и перекладывал раковины на плетеном бамбуковом коврике, что-то бормоча себе под нос. Не желая его тревожить, Кунта хотел пройти мимо, но старик поднял голову и поприветствовал их.

– Я из деревни Кутакунда, что в царстве Вули, где солнце поднимается над лесом Симбани, – произнес он высоким, надтреснутым голосом. – А вы откуда?

Кунта назвал деревню Джуффуре, и старик кивнул:

– Я про нее слышал.

Он сказал, что гадает на раковинах каури, как сложится его путь в город Тимбукту.

– Я хочу увидеть этот город, прежде чем умру, – сказал старик. – Не можете ли вы помочь мне?

– Мы бедны, но будем рады разделить с тобой все, что у нас есть, дедушка, – сказал Кунта, опуская на землю свой сверток.

Порывшись в нем, он достал немного сушеного мяса и отдал старику. Тот поблагодарил и положил еду на колени.

Посмотрев на юношей, он спросил:

– Вы братья? И путешествуете вместе?

– Да, дедушка, – ответил Кунта.

– Это хорошо! – улыбнулся старик и поднял две раковины каури. – Положи ее в свою охотничью сумку, и она принесет тебе выгоду, – сказал он Кунте, протягивая ему одну раковину. – А ты, юноша, – протянул старик вторую раковину Ламину, – храни ее, пока не станешь мужчиной и не получишь собственную охотничью сумку.

Юноши поблагодарили старика, а он пожелал им милости Аллаха.

Они долго шли молча, но потом Кунта решил, что настало время нарушить молчание. Не останавливаясь и не оборачиваясь, он заговорил:

– Есть такая легенда, младший брат, что странствующие мандинго дали имя тому месту, куда хочет добраться старик. Они обнаружили там насекомое, которого не видели прежде, и назвали место «тумбо куту», то есть «новое насекомое».

Ламин не отвечал, и Кунта обернулся. Ламин далеко отстал. Раскрытый его сверток лежал на земле, и Ламин согнулся над ним, пытаясь увязать его снова. Кунта зашагал к нему и понял, что веревки, которыми был увязан сверток, ослабели и брат ухитрился снять сверток и заняться работой совершенно бесшумно, не желая нарушать правило бесшумного странствия. Он даже не попросил Кунту остановиться. Помогая брату увязать сверток, Кунта заметил, что ступни Ламина кровоточат. Но этого следовало ожидать, так что он ничего не сказал. Когда Ламин поднял сверток на голову и зашагал дальше, в глазах его блестели слезы. Кунта ругал себя за то, что не заметил остановки Ламина: ведь так он мог уйти довольно далеко.

Они прошли совсем немного, как вдруг Ламин вскрикнул. По-думав, что брат наступил на шип, Кунта обернулся. Брат смотрел наверх – на толстой ветке, под которой они вот-вот должны были пройти, устроилась крупная пантера. Пантера зашипела, лениво поднялась, скользнула в ветви дерева и скрылась из виду. Потрясенный Кунта остановился, встревоженный и сердитый. Он злился на самого себя. Как он мог не заметить пантеру? Скорее всего, животное ловко замаскировалось и не собиралось нападать на людей – большие кошки делают это, только когда очень голодны. Они редко даже на дичь нападают среди дня, а на людей почти никогда – если только не загнаны в угол, не спровоцированы и не ранены. Но перед глазами Кунты сразу же встала давняя картина – растерзанная пантерой коза, которую он не смог спасти в бытность свою пастухом. Он явственно услышал суровые слова кинтанго: «Охотник должен обладать острым чутьем. Он должен слышать то, чего не слышат другие, чуять, чего другие не чуют. Он должен видеть даже в темноте». Но, углубившись в собственные мысли, он не заметил пантеру, которую увидел его младший брат. Такая привычка может стать источником серьезных неприятностей, и с ней нужно бороться. Кунта на ходу наклонился, подобрал небольшой камешек, трижды плюнул на него и бросил далеко назад, чтобы камешек увел за собой злых духов.

Они шли до заката. Из густого леса они вышли на равнину с масличными пальмами и мутными, мелкими ручьями. Они шли мимо жарких, пыльных деревень, где точно так же, как в Джуффуре, малыши бегали и кричали, а мужчины сидели под баобабом и женщины болтали у колодца. Кунта удивлялся: почему они позволяют своим козам бродить вокруг деревень вместе с собаками и курами, а не отгоняют их на пастбище, как это делали в Джуффуре. Он решил, что, наверное, у других людей другие обычаи.

Они шагали по сухой песчаной почве. Повсюду валялись высохшие плоды баобабов странной формы. Когда настало время молитвы, юноши остановились и слегка перекусили. Кунта проверил сверток Ламина и его ступни, которые кровоточили, но уже не так сильно. На ближайшем перекрестке братья подошли к старому сухому баобабу, о котором говорили юноши из Барры. Наверное, могучее дерево умирало сотни дождей, подумал Кунта. Обратившись к Ламину, он повторил слова одного из юношей: «Здесь покоится сказитель». Кунта знал, что сказителей хоронят не так, как обычных людей, а в стволах старых баобабов, потому что деревья и истории, которые хранили сказители, не подвластны времени.

– Мы почти пришли, – сообщил Кунта.

Как ему хотелось бы, чтобы его барабан уже был готов – ведь тогда он смог бы послать своим друзьям сигнал. На закате солнца они подошли к глиняным ямам – и там встретили юношей из Барры.

– Мы знали, что ты придешь! – радостно воскликнули они.

На Ламина они внимания не обратили, словно он был их собственным братом из второго кафо. После короткого разговора юноши с гордостью показали найденные ими крупицы золота. На следующее утро с первыми лучами солнца Кунта и Ламин присоединились к ним: они вырезали куски липкой глины и промывали их в больших калабашах. Поболтав калабаш, они осторожно сливали большую часть мутной воды, а потом ощупывали осадок на дне пальцами, чтобы найти крупицы золота. Обычно крупицы были с просяное зернышко, порой чуть крупнее.

Они работали так усердно, что на разговоры времени не оставалось. Ламин даже забыл о своих ноющих мышцах – так увлекла его охота за золотом. Драгоценные крупицы тщательно ссыпали в полые голубиные перья и закупоривали их клочком хлопка. Кунта и Ламин наполнили шесть перьев, когда юноши сказали, что на сегодня достаточно. Они собирались пойти дальше по тропе, чтобы охотиться на слонов и добывать слоновую кость. Им говорили, что старые слоны иногда ломают бивни, пытаясь подрыть небольшие деревья и кустарники. Они слышали, что существуют целые кладбища слонов, и если найти такое место, то можно сделать там целое состояние. Не хочет ли Кунта пойти с ними? Соблазн был очень велик – еще больше, чем охота за золотом. Но пойти с юношами он не мог – с ним был Ламин. Кунта поблагодарил их за приглашение и ответил, что должен вернуться домой с братом. Они тепло распрощались. Кунта взял с юношей обещание остановиться в Джуффуре, когда они будут возвращаться в Барру.

Обратный путь показался Кунте короче. Ступни Ламина кровоточили, но когда Кунта позволил ему нести перья с золотом, мальчишка зашагал быстрее.

– Матери это понравится, – заметил Кунта.

Трудно сказать, кто был счастливее: Ламин, который отправился в путь со старшим братом, или Кунта, который взял брата с собой точно так же, как когда-то его самого взял с собой отец. Когда-нибудь Ламин возьмет в путь Суваду, а Суваду – Мади. Они уже подходили к дереву странников Джуффуре, когда Кунта услышал, как сверток Ламина стукнул о землю. Он раздраженно развернулся, но тут увидел умоляющее лицо Ламина.

– Хорошо, заберешь его позже! – рявкнул он.

Ламин, не говоря ни слова и не обращая внимания на ноющие мышцы и кровоточащие ступни, побежал к деревне раньше Кунты. Тонкие ножки его мелькали быстрее, чем когда бы то ни было.

Когда Кунта входил в ворота деревни, возбужденные женщины и дети столпились вокруг Бинты. Бинта воткнула шесть перьев с золотом в волосы. Лицо ее сияло от радости и облегчения. Бинта и Кунта с нежностью смотрели друг на друга, обмениваясь традиционными приветствиями матери и взрослого сына, вернувшегося домой из странствия. Женщины разнесли весь о возвращении двух старших сыновей Кинте с золотом по всей деревне.

– На голове Бинты целая корова! – крикнула одна из старух.

В перьях действительно золота хватало на покупку коровы. И остальные подхватили ее слова.

– Ты все хорошо сделал, – сказал Оморо, когда Кунта подошел к нему.

Но их чувства, не выраженные словами, были гораздо сильнее чувств Бинты. В другие дни старейшины, завидев Кунту в деревне, заговаривали с ним и тепло улыбались, а он отвечал им с должным почтением. Даже сверстники Суваду из второго кафо приветствовали Кунту как взрослого. Они говорили: «Мира!», а потом стояли, приложив руки к груди, пока он проходил мимо. Как-то раз Кунта услышал, как Бинта говорила о «двух взрослых мужчинах, которых она вскормила». Узнав, что мать наконец-то поняла, что он – мужчина, Кунта преисполнился гордости.

Теперь Кунта с полным правом мог отказаться от еды Бинты и не позволять ей искать в его голове блох. Раньше она обиделась бы – но не сейчас. Теперь Кунта мог навещать ее в хижине тогда, когда ему захочется. Бинта же буквально сияла, даже напевала что-то себе под нос, когда готовила еду. Кунта мог спросить, не нужна ли ей помощь, она могла попросить его о чем-то, и он мог сделать это, когда у него будет время. Но стоило ему взглянуть на Ламина и Суваду, когда братья начинали возиться слишком шумно, они сразу же стихали и успокаивались. Кунте нравилось подбрасывать маленького Мади к потолку и ловить, а Мади это нравилось еще больше. Ламин же стал относиться к брату-мужчине как к кому-то, кто занимает второе место после Аллаха. Он ухаживал за семью козами Кунты (козы хорошо размножались), словно они были золотыми. И с охотой помогал Кунте обрабатывать его небольшой надел кускуса и земляных орехов.

Когда Бинте нужно было что-то сделать по дому, Кунта мог забрать у нее всех трех мальчишек, и она с улыбкой смотрела, как он шагает прочь, держа Мади на плече, а за ним семенят Ламин и Суваду. Кунте это очень нравилось – так нравилось, что ему хотелось завести такую же собственную семью. Но, конечно, лишь когда придет время – а до этого было еще очень далеко.

Глава 31

Когда это не мешало их обязанностям, новым мужчинам позволяли присутствовать на собраниях совета старейшин, которые каждую луну проходили под старым баобабом Джуффуре. Кунта и его товарищи устраивались с самого края. Шесть старейшин, сидевших на выделанных шкурах плечом к плечу, казались такими же старыми, как само дерево. Кожа их на фоне длинных белых одеяний казалась абсолютно черной. Лицом к ним находились те, чьи проблемы и споры старейшины разрешали. За просителями в соответствии с возрастом рядами сидели младшие старейшины, и среди них Оморо. А уже за ними располагались новые мужчины из кафо Кунты. И совсем позади могли сидеть женщины, хотя это случалось редко – разве что дело касалось кого-то из их ближайших родственников. Как-то давно на собрание пришли все женщины деревни – но такое происходило лишь тогда, когда дело могло дать пищу для сплетен.

Когда совет решал чисто организационные дела – например касательно отношений Джуффуре с другими поселениями, – женщины не приходили. А вот дела жителей деревни рассматривали большой и шумной толпой – но все смолкали, когда самый старый из старейшин поднимал свой посох, обшитый яркими бусинами, и ударял в стоящий перед ним тамтам, вызывая первого просителя. Очередь устанавливалась в соответствии с возрастом – дела тех, кто старше, рассматривали в первую очередь. Проситель поднимался, излагал свое дело, старейшины внимательно слушали его, глядя в землю. Потом проситель садился. После этого любой из старейшин мог задать ему вопрос.

Если дело касалось спора, то вызывали вторую сторону. Этому человеку тоже задавали вопросы, а потом старейшины отворачивались, чтобы обсудить дело, и это могло занять много времени. Иногда кто-то из них оборачивался и задавал свои вопросы. В конце концов старейшины поворачивались к собравшимся, просители снова поднимались, и главный старейшина произносил свое решение, а затем вызывал следующего.

Даже для новых мужчин подобные слушания давно стали рутиной. Те, у кого недавно родились дети, просили увеличить надел мужа и выделить дополнительный рисовый надел жене. Просьбы эти рассматривались очень быстро, равно как и просьбы о выделении первых наделов неженатым мужчинам – Кунте и его товарищам. В ююо кинтанго учил юношей никогда не пропускать собраний совета старейшин – только в самых крайних случаях. Решения старейшин расширяют знания мужчины, и когда пройдут должные дожди, он тоже займет место в совете. На первом собрании Кунта смотрел на Оморо. Отец сидел прямо перед ним. Кунта гадал, сколько сотен решений хранит в своей голове отец, хотя он еще и не стал старейшиной.

На том первом собрании, где был Кунта, обсуждали спор о земле. Двое мужчин предъявляли свои права на плоды деревьев, когда-то посаженных первым на земле, которая теперь принадлежала второму, потому что семья первого уменьшилась. Совет старейшин присудил плоды первому, сказав: «Если бы он не посадил деревья, то и плодов не было бы».

На других собраниях люди часто спорили из-за поломки или потери чего-то позаимствованного. Истинный хозяин всегда утверждал, что предметы эти были ценными и совершенно новыми. Если у ответчика не было свидетелей, которые могли бы эти утверждения опровергнуть, ему обычно приходилось заплатить или заменить сломанную или потерянную вещь новой. Кунта видел, как разозленные люди обвиняли друг друга в собственных неудачах, считая, что на них навели порчу злой магией. Один мужчина утверждал, что другой коснулся его петушиной шпорой, из-за чего он тяжело заболел. Молодая жена заявляла, что свекровь спрятала на ее кухне ветку кустарника бурейна, из-за чего вся ее еда имеет плохой вкус. Вдова жаловалась на то, что старик, притязания которого она отвергла, сыплет на ее пути толченую яичную скорлупу, из-за чего с ней случаются всякие неприятности. Если доказательства злой магии были достаточно убедительными, совет постановлял провести соответствующий ритуал и приглашал для этого ближайшего странствующего колдуна. Колдуна вызывали барабанами, а все расходы ложились на злоумышленника.

Кунта видел, как должников вынуждали отдавать долги, даже если для этого им приходилось продавать свое имущество, а если продавать было нечего, то они работали на земле кредитора в качестве рабов. Он видел рабов, которые обвиняли своих хозяев в жестокости, в предоставлении некачественной пищи или жилья или в том, что те забирали больше, чем полагалось по закону. Хозяева, в свою очередь, обвиняли рабов в обмане, в сокрытии части урожая, в плохой работе, в сознательной поломке орудий труда. Кунта видел, как старейшины тщательно обдумывали все доказательства и принимали во внимание репутацию каждого человека. Порой репутация рабов оказывалась гораздо лучше, чем их хозяев!

Но иногда хозяева и рабы вовсе не спорили. Кунта видел, как они вместе приходили на совет, чтобы старейшины позволили рабу жениться и войти в семью своего хозяина. Любая пара должна была сначала получить разрешение совета. Старейшины оценивали, не находятся ли будущие супруги в слишком близком родстве. Но даже если препятствий к браку не было, ответа приходилось ждать целую луну. За это время жители деревни могли приватно посетить старейшин и поделиться с ними хорошей и плохой информацией о будущих супругах. Хорошо ли они были воспитаны? Проявляли ли уважение к старшим? Не создавали ли трудностей для других людей, в том числе и для членов собственной семьи? Не проявляли ли нездоровых склонностей – например к обману или утаиванию истины? Не была ли девушка слишком раздражительной и сварливой? Не избивал ли коз юноша? В таких случаях в браке отказывали, поскольку считалось, что муж или жена могли передать подобные качества своим детям. Впрочем, насколько было известно Кунте еще до того, как он стал присутствовать на советах старейшин, большинству супругов брак позволяли, потому что их родители уже задали все подобные вопросы и сочли полученные ответы удовлетворительными – только после этого они дали свое согласие.

Но на собраниях совета Кунта узнал, что порой родителям не говорили того, что потом сообщали старейшинам. Кунта видел, как одному мужчине отказали в браке, когда появился свидетель, который заявил, что в бытность свою козьим пастухом этот юноша украл у него корзину, думая, что его никто не увидит. Тогда о преступлении не сообщили из жалости – ведь виновник был всего лишь мальчиком. Если бы об этом сообщили, то по закону ему отрубили бы правую руку. Кунта видел, как молодой вор, о преступлении которого стало известно, разрыдался и признался в своей вине перед повергнутыми в ужас родителями. Девушка, на которой он хотел жениться, разразилась слезами. Вскоре после этого юноша исчез из Джуффуре, и больше о нем никто не слышал.

В течение нескольких лун Кунта присутствовал на собраниях совета, и он понял, что больше всего проблем у женатых людей – особенно у мужчин, которые имели двух, трех или четырех жен. Такие мужчины чаще всего обвиняли жен в супружеской неверности. Если обвинения мужа поддерживали другие свидетели, то обидчику приходилось нелегко. Если он был богат, старейшины могли приказать ему отдавать оскорбленному мужу свое имущество, одну вещь за другой, пока тот не скажет: «Довольно» – а такое могло произойти, когда у обидчика в хижине вообще ничего не оставалось. Когда же обидчик оказывался бедным, что случалось довольно часто, старейшины могли приказать ему какое-то время трудиться на мужа – время определялось степенью обиды. А одного мужчину, который постоянно развлекался с чужими женами, старейшины приговорили к публичной порке – оскорбленный муж должен был нанести ему тридцать девять ударов плетью по обнаженной спине на центральной площади деревни – таков был старинный мусульманский обычай «сорок за вычетом одного».

Увиденное и услышанное от оскорбленных жен и мужей на собрании совета немного охладило желание Кунты иметь семью. Мужчины заявляли, что жены их не уважают, ленятся, не хотят заниматься с ними любовью, когда приходит их очередь. А с некоторыми женщинами вообще невозможно жить. Обвиненные жены приводили свои аргументы, и их поддерживали свидетели. Но если свидетелей не находилось, то старейшины позволяли мужу вынести из хижины жены три принадлежавшие ей вещи, а затем в присутствии свидетелей трижды повторить: «Я с тобой развожусь!»

Главным же обвинением со стороны жены – если такое вы-двигалось, то на собрание старейшин приходили все женщины деревни! – было утверждение, что ее муж не мужчина, то есть он не удовлетворяет ее в постели. Тогда старейшины назначали трех зрелых людей – из семьи оскорбленной жены, из семьи мужа и из совета старейшин. В назначенное время эти трое наблюдали за мужем и женой в постели. Если двое из трех говорили, что жена права, она получала развод, а ее семья забирала коз, отданных в приданое. Но если двое считали, что муж справляется хорошо, он не только возвращал своих коз, но еще мог и побить жену и развестись с ней, если у него было такое желание.

С того времени, когда Кунта стал мужчиной, прошло несколько дождей, но ни одно дело, рассматриваемое советом старейшин, не вызывало у него и его сверстников такого интереса, как то, которое началось со слухов и сплетен относительно двух старших членов их кафо и двух самых привлекательных вдов Джуффуре. Когда дело наконец дошло до совета старейшин, почти все в деревне собрались у баобаба, чтобы занять самые удобные места. Сначала, как обычно, рассматривали дела людей старых, а потом подошла очередь Дембо Дабо и Кади Тамба, которые больше дождя назад уже получили развод, а теперь снова пришли на совет. Широко ухмыляясь и потирая руки, они просили у старейшин разрешения жениться. Но ухмылки сошли с их лиц, когда старейшина сурово сказал:

– Вы требовали развода, следовательно, не можете жениться вновь – пока между вами не окажется другой жены и мужа.

Сзади раздались изумленные вскрикивания. Барабан вызвал следующих просителей:

– Туда Тамба и Калилу Контех! Фанта Беденг и Сефо Кела!

Двое юношей из кафо Кунты и две вдовы выступили вперед. За всех говорила высокая вдова Фанта Беденг. Судя по всему, она тщательно продумала свое выступление, и все же ее беспокойство явно ощущалось.

– Туде Тамбе тридцать два дождя, а мне тридцать три, – сказала она. – Нам вряд ли удастся найти себе мужей.

Она просила совет одобрить дружбу-терийю: они с Тудой Тамбой будут готовить еду и спать с Сефо Келой и Калилу Контехом соответственно.

Старейшины задали всем четырем несколько вопросов – вдовы отвечали уверенно, друзья Кунты не очень, хотя за ними никогда не замечалось особой робости. Старейшины отвернулись и стали совещаться. Зрители были так напряжены, что слышно было, как на землю падает надкусанный земляной орех. Наконец старейшины повернулись:

– Аллах одобряет! Вдовы получат мужчин, а молодые мужчины – бесценный опыт, который пригодится им потом в семейной жизни.

Главный старейшина дважды ударил в тамтам и сурово посмотрел на оживившихся женщин, сидевших позади. Когда они умолкли, раздалось очередное имя:

– Джанкех Джаллон!

Пятнадцатилетнюю девушку слушали последней. Все в Джуффуре танцевали от радости, когда Джанкех удалось сбежать от похитившего ее тубоба и вернуться домой. Но через несколько лун оказалось, что она беременна, хотя и не замужем, и это породило много сплетен. Молодая и сильная девушка вполне могла бы стать третьей или четвертой женой старого мужчины. Но у нее родился странный ребенок – кожа у него была смуглой, как выделанная шкура, и очень необычные волосы. Куда бы Джанкех Джаллон ни пошла, люди отворачивались и старались побыстрее уйти. На глазах девушки блестели слезы, когда она спрашивала у старейшин, что ей делать. Старейшины даже совещаться не стали. Главный старейшина сказал, что это серьезное и сложное дело нужно тщательно обдумать. Решение будет вынесено на собрании на следующей луне. После этого пятеро старейшин поднялись и ушли.

Встревоженный и не удовлетворенный исходом собрания, Кунта сидел на своем месте, когда его сверстники и другие слушатели поднялись и потянулись к своим хижинам, обсуждая услышанное. Он все еще размышлял, когда Бинта принесла ему ужин. За едой он не сказал ей ни слова. Мать тоже молчала. Вечером он взял копье, лук и стрелы, подозвал свою собаку-вуоло и отправился охранять деревню – на этой неделе была его очередь. На посту Кунта продолжал думать о смуглом ребенке со странными волосами, о его еще более странном отце, о том, съел ли бы этот тубоб Джанкех Джаллон, если бы ей не удалось сбежать, или нет.

Глава 32

На залитом лунным светом поле земляных орехов Кунта ловко забрался на шест и, скрестив ноги, уселся на смотровую платформу, устроенную в развилке высоко над землей. Положив рядом оружие – кроме копья, он захватил с собой топор, чтобы на следующее утро срубить-таки дерево для своего барабана, – он смотрел, как его собака-вуоло снует по полям, что-то вынюхивая и высматривая. В первые месяцы сторожевой службы несколько дождей назад Кунта хватался за копье, даже когда в траве пробегала мелкая крыса. Каждая тень казалась ему обезьяной, каждая обезьяна – пантерой, а каждая пантера – тубобом. В конце концов его глаза и уши привыкли к работе. Со временем он даже научился различать рычание льва и леопарда. Гораздо труднее было привыкнуть бодрствовать всю ночь. Когда он погружался в свои мысли, а такое случалось часто, то попросту забывал, где находится и что должен делать. Но со временем он научился и бдительно сторожить поля и думать о своем одновременно.

Сегодня Кунта думал о дружбе-терийе, которую старейшины позволили двум его друзьям. Несколько лун они говорили Кунте и его товарищам, что собираются обратиться в совет, но им никто не верил. А теперь все произошло. Может быть, прямо сейчас, думал Кунта, друзья его исполняют акт терийя в постели со своими вдовами. Кунта даже выпрямился, представив, как это может быть.

О том, что скрывает женская одежда, Кунта знал мало – и только из рассказов своих сверстников. Он знал, что во время переговоров о браке родители девушек должны подтвердить девственность невест, чтобы получить лучшую цену. А еще он знал, что у женщин бывают кровотечения. Каждую луну к ним приходит кровь – а еще когда они рожают детей. И еще в первую брачную ночь. Все знали, что на следующее утро свекровь и теща приходят в хижину молодых супругов и складывают в плетеную корзину белое покрывало, на котором они спали. Кровь на покрывале подтверждала девственность невесты. Только после этого алимамо брался за барабан и призывал милость Аллаха на молодых супругов. Если ткань не была запачкана кровью, молодой муж покидал хижину и в присутствии двух матерей трижды возглашал: «Я с тобой развожусь!», чтобы все слышали.

Терийя была совсем другим делом – молодые мужчины просто спали с согласными на это вдовами и ели их пищу. Кунта вспомнил, как во время совета старейшин посматривала на него Джинна М’баки, не скрывая своих желаний. Почти не сознавая того, Кунта сжал свой затвердевший фото, но сдержался и не стал поглаживать его, потому что тем самым он согласился бы с тем, чего хотела вдова, а о таком было стыдно даже подумать. Кунта твердил себе, что его вовсе не тянет к вдове. Но теперь, когда он стал мужчиной, у него есть все права думать о терийе – и старейшины показали, что этого нечего стыдиться.

Кунта вспомнил девушек, мимо которых они с Ламином проходили, возвращаясь из похода за золотом. Их было с десяток, все восхитительно черные, в облегающих платьях, ярких бусах и браслетах, с высокими грудями и множеством тонких косичек. Когда он проходил мимо, они вели себя так странно, что он не сразу понял: они отворачиваются, встретив его взгляд, не потому что он им не интересен. Просто они хотят, чтобы он заинтересовался ими.

Женщины такие странные, думал он. В Джуффуре ровесницы никогда не обращали на него внимания – даже не отворачивались. Может быть, они просто знали, что он собой представляет? Или знали, что он намного моложе, чем кажется, – слишком молод, чтобы заинтересовать женщину? Девушки из другой деревни, увидев странствующего мужчину с мальчиком, думали, что ему не меньше двадцати или двадцати пяти дождей – они не знали, что ему всего семнадцать. А если бы узнали, то со смехом отвернулись бы. Но ведь вдова отлично знала, как он молод, а ей он был интересен. Может быть, ему еще повезло, что он так молод. Иначе девушки Джуффуре вешались бы на него, как девушки из той деревни. Кунта знал: всем девушкам нужно одно – брак. А Джинна М’баки слишком стара, чтобы искать что-то, кроме дружбы-терийи. Зачем мужчинам жениться, если они могут найти женщин, которые будут им готовить и с которыми можно будет спать без брака? Наверное, тому есть объяснения. Может быть, только в браке у мужчины могут быть сыновья? Это хорошо. А как можно научить чему-то сыновей, не прожив достаточно долго, чтобы самому узнать все о мире, – не только от отца, арафанга и кинтанго, а изучив все самостоятельно, как это сделали его дядья?

Дядья его до сих пор не женились, хотя были старше отца. У большинства мужчин их возраста уже появились вторые жены. Интересно, не собирается ли Оморо взять вторую жену? Эта мысль так поразила Кунту, что он резко выпрямился. А что думает об этом его мать? Что ж, Бинта как старшая жена сможет указывать младшей на ее обязанности и следить за тем, чтобы она работала. И Бинта сама определит очередь, как они будут спать с Оморо. Поладят ли две женщины? Нет, Кунта был уверен, что Бинта не похожа на старшую жену кинтанго, которая постоянно кричала на младших жен, оскорбляла их и держала в постоянном напряжении – у бедного кинтанго не было ни минуты покоя.

Кунта сменил позу, вытянув ноги так, чтобы они слегка свисали с помоста, а то мышцы уже стали затекать. Собака-вуоло свернулась клубком на земле, ее гладкий коричневый мех блестел в лунном свете, но Кунта знал, что она лишь дремлет, а нос и уши ее чутко следят за всем, что происходит вокруг. Стоит ей почуять какой-то чужой запах или услышать звук, собака вскочит и с лаем бросится на павианов, которые стали совершать набеги на поля земляных орехов почти каждую ночь. Долгой ночью мало что нравилось Кунте больше, чем звуки стычки павианов с большой кошкой в кустах. Такое случалось раз десять за ночь. Особенно нравились ему жалкие визги, означавшие, что очередной павиан стал жертвой пантеры.

Но той ночью все было тихо и спокойно. Кунта сидел на краю платформы и смотрел на поля. Единственным происшествием за ночь стало появление мерцающего желтого света за высокой травой: там пастух-фулани размахивал зажженным факелом, чтобы отогнать какого-то зверя, наверное, гиену, которая слишком приблизилась к его коровам. Фулани так хорошо следили за скотом, что многим казалось: они умеют разговаривать со своими животными. Оморо говорил Кунте, что в уплату за свои труды пастух-фулани каждый день сцеживает немного крови из шеи коровы, смешивает ее с молоком и пьет. Какой странный народ, думал Кунта. Хотя они не мандинго, но тоже из Гамбии, как и он сам. А как же сильно отличаются люди – и их обычаи, – которые живут за пределами их страны.

Вернувшись с Ламином из похода за золотом, Кунта целую луну раздумывал над новым путешествием – на сей раз настоящим. Он знал, что другие юноши из его кафо собираются в путь после сбора урожая кускуса и земляных орехов. Но никто не решался идти далеко. Кунте же хотелось добраться до далекого места, называемого Мали, где, как рассказывали Оморо и его дядья, триста или четыреста дождей назад появился род Кинте. Предки Кинте были искусными кузнецами. Они покорили огонь и делали железное оружие для войны и орудия для обработки полей. Все их потомки и все люди, которые работали на них, носили имя Кинте. Часть рода перебралась в Мавританию, и там родился великий дед Кунты.

Пока никто, даже Оморо, не знал о его великом плане. Кунта в строжайшей тайне обсудил с арафангом лучший путь до Мали. Арафанг нарисовал на пыли карту и, указывая на нее пальцем, сказал, что нужно шесть дней идти по берегам Камби Болонго в направлении, куда все смотрят во время молитв Аллаху. Там будет остров Само. За ним река сужается и резко сворачивает налево, а потом начинает вилять и извиваться, как змея. Там начинается много болонгов – таких же широких, как сама река. Болотистые берега теряются в густых мангровых зарослях, высота которых порой превышает рост десяти мужчин. Учитель сказал, что на берегах реки множество обезьян, гиппопотамов, крокодилов и огромные стада павианов, до пятисот штук в каждом.

Но два-три дня этого тяжелого пути должны привести Кунту ко второму большому острову. На низких илистых берегах острова возвышаются небольшие скалы, поросшие кустарником и невысокими деревьями. Тропа, идущая вдоль реки, приведет его к деревням Бансанг, Карантаба и Диабугу. И вскоре он пересечет восточную границу Гамбии и попадет в царство Фулладу. За полдня пути он дойдет до деревни Фатото. Из сумки Кунта достал кусочек выделанной шкуры, полученный от арафанга. На нем учитель написал имя своего друга в Фатото, который объяснит Кунте, как ему двигаться следующие двенадцать-четырнадцать дней. За это время он должен добраться до страны, называемой Сенегалом. А уже за ней, по словам арафанга, находится Мали и Каба, куда так стремится Кунта. На то, чтобы добраться туда и вернуться, по подсчетам арафанга, должно было хватить одной луны – не считая времени, которое Кунта захочет провести в Мали.

Кунта столько раз рисовал маршрут на полу своей хижины и стирал, чтобы не увидела Бинта, что, сидя на своем навесе над полями земляных орехов, он буквально видел его. Мысли о приключениях, которые ожидают его в пути – и в самом Мали, – заставляли Кунту беспокойно ерзать на месте. Ему страшно хотелось рассказать Ламину о своем плане – он не просто хотел поделиться своим секретом, но еще и взять младшего брата с собой. Он знал, как похвалялся Ламин их совместным путешествием. К тому времени Ламин уже станет мужчиной и будет опытным и надежным спутником. Но главным мотивом – Кунта вынужден был признаться – было желание иметь компанию в пути.

Какое-то время Кунта сидел в темноте, улыбаясь. Он представлял лицо Ламина, когда тот узнает о планах брата. Конечно, Кунта скажет об этом как бы невзначай, словно эта мысль только что пришла ему в голову. Но прежде нужно поговорить с Оморо. Он догадывался, что почувствует отец. Он будет страшно горд. И даже Бинта хотя и будет беспокоиться, но встревожится меньше, чем прежде. Кунта размышлял, что можно принести Бинте из Мали, чтобы она оценила это больше, чем перья с золотом. Может быть, красивые горшки или кусок ткани? Оморо и дядья говорили, что в старину женщины Кинте славились в Мали своими красивыми горшками и тканями. Может быть, женщины Кинте и сегодня делают такие вещи?

А когда он вернется из Мали, думал Кунта, можно будет придумать новое путешествие на следующий дождь. Он даже может отправиться за бескрайние пески вместе с большими караванами странных животных, у которых вода хранится в двух горбах на спине. О них рассказывали ему дядья. Калилу Контех и Сефо Кела будут довольствоваться своими старыми и безобразными вдовами-терийя, а он, Кунта Кинте, совершит паломничество в саму Мекку. Поймав себя на том, что он смотрит в сторону священного города, Кунта обнаружил крохотный желтый огонек далеко за полями. Там пастух-фулани готовил себе завтрак. Кунта даже не заметил, как начался восход.

Потянувшись за оружием, чтобы идти домой, Кунта увидел топор и вспомнил, что хотел срубить дерево для барабана. Но он устал. Лучше он срубит дерево завтра. Но ведь он уже на полпути к лесу. Если не сделать этого сегодня, придется все отложить до следующей вахты, то есть на двенадцать дней. Кроме того, истинный мужчина не откладывает своих планов. Размяв ноги и не почувствовав судороги, Кунта спустился по шесту на землю, где его, виляя хвостом, уже поджидала собака-вуоло. Преклонив колени и прочитав молитву суба, Кунта поднялся, потянулся, вдохнул прохладный утренний воздух и зашагал к болонгу.

Глава 33

Кунта шагал по влажной земле, чувствуя знакомые запахи лесных цветов. На траве в первых лучах солнца блестела роса. Ястребы кружили над головой, выискивая добычу, а в канавах вдоль полей громко квакали жабы. Кунта обошел дерево, чтобы не потревожить сидящих на ветках дроздов, похожих на блестящие черные листья. Впрочем, он зря старался – стоило ему миновать дерево, как громкое карканье заставило его обернуться: сотни ворон безжалостно согнали дроздов с облюбованного ими дерева.

Кунта побежал. Он дышал глубоко и ровно, не сбиваясь с ритма. Он почувствовал мускусный аромат мангров – совсем рядом начинались низкие, густые кусты, которые тянулись далеко от берегов болонга. Завидев его, дикие свиньи завизжали и бросились бежать. Они вспугнули павианов, которые начали лаять и ворчать. Крупные самцы быстро попрятали самок и детенышей за спину. Если бы Кунта был моложе, он обязательно бы остановился, чтобы передразнить павианов – поворчать и попрыгать у них на глазах. Мальчишки никогда не упускали возможности подразнить павианов, а те злились, грозили кулаками и даже порой кидали камни. Но Кунта больше не был ребенком. Он научился относиться ко всем созданиям Аллаха так же, как хотел бы, чтобы относились к нему: с уважением. Колеблющиеся белые облака цапель, журавлей, аистов и пеликанов поднимались при его приближении, когда он пробирался по мангровым зарослям к болонгу. Впереди бежала собака-вуоло – она гонялась за водяными змеями и черепахами, которые соскальзывали с отмелей в воду, не оставляя даже следа.

Как всегда, приходя сюда после ночной вахты, Кунта немного постоял на краю болонга. Сегодня он смотрел, как серая цапля, вытянув длинные тонкие ноги, летит на высоте копья над бледно-зеленой водой и от каждого взмаха ее крыльев на воде поднимается рябь. Хотя цапля высматривала мелкую рыбешку, Кунта знал, что это лучшее место на болонге для ловли больших рыб куджало. Кунта ловил их для Бинты, и она готовила рыбу с луком, рисом и горькими помидорами. Время завтрака уже подошло, и Кунта почувствовал голод при одной мысли о еде.

Чуть ниже по течению Кунта вышел на тропинку, которую сам протоптал к старому мангровому дереву. Дерево уже хорошо знало его – так часто он здесь бывал. Подтянувшись на нижней ветке, он забрался на свое любимое место у верхушки. Ясным утром солнце приятно грело ему спину. Он видел все – до следующего изгиба болонга, по-прежнему покрытого спящими птицами. За птицами начинались рисовые поля, испещренные маленькими бамбуковыми хижинами, где женщины могли оставлять своих младенцев. Интересно, в какой из них оставляла его мать, когда он был маленьким? Ранним утром это место всегда вселяло в Кунту ощущение глубокого покоя и восхищения. Нигде больше он такого не испытывал. Здесь он ясно осознавал, что все вокруг в руках Аллаха – такого чувства не было даже в деревенской мечети. Все, что Кунта видел, слышал и обонял с верхушки этого дерева, было древнее человеческих воспоминаний. И все это будет жить, когда он, и его сыновья, и сыновья его сыновей уйдут к предкам.

Отойдя от болонга, Кунта пошел на лучи солнца. Он добрался до окруженной высокой травой рощи, где собирался вырубить кусок бревна, подходящего для корпуса барабана размера. Если начать сушить и выделывать зеленую древесину сегодня, то дерево будет готово как раз к тому моменту, когда через полторы луны они с Ламином вернутся из путешествия в Мали. Входя в рощу, Кунта уголком глаза заметил быстрое движение. Это был заяц. Собака-вуоло бросилась за ним в высокую траву. Конечно, собака гналась за зайцем ради развлечения, а не ради еды – она громко лаяла. Кунта знал, что по-настоящему голодные вуоло никогда не лают на охоте. Заяц и собака скрылись из виду, но Кунта знал, что собака вернется, как только потеряет интерес к погоне.

Он направился в центр рощи, где можно было выбрать дерево со стволом нужного размера, гладкости и округлости. Мягкий мох пружинил под ногами. Кунта углублялся в рощу, и воздух здесь был влажным и холодным. Солнце не поднялось еще достаточно высоко, чтобы его лучи проникли сквозь густую листву. Положив оружие и топор у поваленного ствола, он бродил по роще, осматривая и ощупывая разные деревья и выбирая подходящее – чуть больше, чем ему нужно, ведь дерево должно было усохнуть. Он склонился над подходящим бревном и вдруг услышал резкий хруст сломавшегося сучка, а потом громкий крик попугая над головой. Наверное, собака вернулась, подумал он. Но тут же понял, что взрослая собака никогда не сломает сучка. Кунта мгновенно развернулся и словно в тумане увидел белое лицо, поднятую тяжелую дубинку, услышал тяжелые шаги. Тубоб! Он резко поднял ногу и ударил человека в живот. Живот был мягкий. Кунта услышал крик. Что-то тяжелое и твердое обрушилось на затылок Кунты и соскользнуло на его плечо. Зашипев от боли, Кунта повернулся спиной к мужчине, который, скорчившись, лежал у его ног, и замолотил кулаками по лицам двух чернокожих. Черные набросились на него с большим мешком. Другой тубоб размахивал короткой, толстой дубинкой – на этот раз Кунте удалось увернуться.

Ему нужно было какое-то оружие. Кунта прыгнул на своих преследователей – он кусался, царапался, наносил удары кулаками и коленями… Он даже не чувствовал боли от ударов дубинкой по спине. На него набросились трое. Земля пружинила под их весом. Чье-то колено ударило Кунту по спине – от боли у него перехватило дыхание. Он раскрыл рот и впился в чужую плоть. Зубы его кусали и рвали врага. Онемевшие пальцы нащупали лицо, и он сильно надавил на глаз. Он успел услышать вой человека, прежде чем тяжелая дубинка ударила его по голове.

Тут раздалось рычание собаки, крик тубоба, а потом жалкий скулеж. Поднявшись на ноги, извиваясь всем телом, чтобы уклониться от ударов дубинки, вытирая глаза от заливавшей их крови, Кунта увидел, как один чернокожий прикрывает лицо, а тубоб, придерживая окровавленную руку, стоит над трупом собаки. Двое других окружали его с поднятыми дубинками. Закричав от ярости, Кунта бросился на второго тубоба. Его кулаки крушили тело с силой толстой дубинки. Почти задыхаясь от ужасной вони тубоба, Кунта отчаянно пытался вырвать дубинку. Почему он их не услышал, не почувствовал, не ощутил их запаха?!

И тут дубинка чернокожего снова обрушилась на Кунту. Он рухнул на колени, и тубоб вырвался. Голова Кунты готова была взорваться. Он ревел и рычал, молотил руками в воздухе. Все расплывалось перед глазами от слез, крови и пота. Теперь Кунта сражался не просто за свою жизнь. Оморо! Бинта! Ламин! Суваду! Мади! Тяжелая дубинка тубоба ударила его в висок. И наступила темнота.

Глава 34

Кунте казалось, что он сошел с ума. Голый, закованный в цепи, он очнулся на спине рядом с двумя другими мужчинами. Вокруг царила полная темнота, было душно, жарко и удушающе воняло. Слышались крики, плач, молитвы, звуки рвоты. На груди и животе он ощутил собственную рвоту. Тело у него безумно болело – все четыре дня с момента поимки его жестоко избивали. Но больше всего болело место между лопаток, куда прижимали раскаленное железо.

Щеки коснулось толстое мохнатое тело крысы. Усатая морда обнюхивала его рот. Содрогнувшись от отвращения, Кунта отчаянно щелкнул зубами, и крыса убежала. В ярости Кунта тряхнул оковами, сковывающими его запястья и щиколотки. И тут же раздались сердитые вопли и ругань тех, кого он потревожил. Шок и боль еще более усилили его ярость. Кунта рванулся вверх и больно стукнулся головой о бревно – тем самым местом, куда его в лесу ударил тубоб. Задыхаясь и ворча, они с незнакомцем, находившимся рядом, дергали железные наручники, пока оба не рухнули без сил. Кунта почувствовал, что его тошнит. Он попытался сдержаться, но не смог. Из уголка рта просочилась кислая жидкость. Он лежал и хотел умереть.

Но потом Кунта сказал себе: чтобы сохранить силу и рассудок, нельзя терять контроль. Через какое-то время, почувствовав, что снова может двигаться, он очень медленно и осторожно ощупал скованное правое запястье и щиколотку левой рукой. Рука кровоточила. Он легонько потянул цепь – она оказалась соединена с левой щиколоткой и запястьем того, с кем он боролся. Слева от Кунты лежал другой человек, прикованный к нему за щиколотку. Он тихо стонал. Все они находились так близко друг к другу, что стоило кому-нибудь двинуться, и их плечи, руки и ноги соприкасались.

Вспомнив о бревне, о которое он ударился головой, Кунта приподнялся – ровно настолько, чтобы коснуться дерева, но не удариться. Места не хватало даже для того, чтобы сесть. Затылком он ощущал бревенчатую стену. «Я попал в ловушку, словно леопард», – подумал Кунта. Потом он вспомнил, как сидел в темноте в ююо во время посвящения в мужчины много дождей назад, и слезы подступили к глазам. Но Кунта сдержался. Он заставил себя думать о криках и рыданиях, которые раздавались вокруг. Наверное, в темноте еще много мужчин – кто-то рядом, кто-то подальше, кто-то позади, кто-то впереди, но все они в одном месте. Напрягшись, он расслышал другие крики, но они были приглушенными и шли снизу, из-под шершавой дощатой поверхности, на которой он лежал.

Прислушавшись внимательнее, он стал различать разные языки тех, кто его окружал. Фулани снова и снова кричал по-арабски: «Аллах в небесах, помоги мне!» Мужчина из племени серер хрипло выкрикивал имена своих родных. Но больше всех Кунта слышал мандинго: они переговаривались на сира канго, тайном языке мужчин, и сулили ужасные кары всем тубобам. Крики других Кунта понять не смог – слишком уж они перемежались рыданиями и стонами. Он не понял ни слов, ни языков, хотя и догадался, что некоторые люди вовсе не из Гамбии.

Кунта лежал и слушал и постепенно начал понимать, что пытается заглушить желание опорожнить кишечник – прошло несколько дней с последнего испражнения. Он изо всех сил пытался сдержаться, но не смог, и кал вышел между его ягодиц. Преисполненный отвращения к себе, ощущая непереносимую вонь, Кунта заплакал. Желудок его снова скрутила судорога, и кислая жидкость обожгла рот. За какие грехи его так наказывают? Он молился Аллаху, но не получал ответа. Неужели только за то, что он не помолился утром, когда отправился за деревом для барабана? Хотя он не мог опуститься на колени и не знал, где восток, Кунта закрыл глаза и начал молить Аллаха о прощении.

Потом он долго лежал, упиваясь своей болью. Постепенно ему стало ясно, что самая сильная – это не что иное, как голод. Ему пришло в голову, что он ничего не ел с вечера накануне поимки. Кунта попытался вспомнить, спал ли он за это время – и вдруг увидел, как идет по лесной тропе. За ним шли двое чернокожих, впереди два тубоба в странной одежде, с длинными волосами странного цвета. Кунта заставил себя открыть глаза и потряс головой. Он был весь в поту, сердце у него отчаянно стучало. Он спал, даже не сознавая этого. Это был кошмар? Или кошмаром была эта зловонная чернота? Нет, все вокруг было таким же реальным, как сцена в лесу, которую он только что увидел во сне. Против его воли кошмар вернулся.

Кунта вспомнил, что после драки с черными предателями и тубобами в роще он очнулся от оглушающей боли. Его связали, завязали ему глаза, стянули руки за спиной и обмотали щиколотки толстой веревкой с узлами. Он пытался освободиться, но его жестоко тыкали заостренными палками, пока кровь не потекла по ногам. Кунта поднялся на ноги и, подгоняемый острыми палками, зашагал, спотыкаясь, так быстро, как позволяли веревки.

Где-то на берегах болонга – Кунта понял это по звукам и мягко пружинящей почве под ногами – его затолкали в лодку. Глаза у него были завязаны, он мог лишь слышать, как ворчат черные предатели, сидящие на веслах. Стоило ему пошевелиться, как тубоб больно бил его. Сойдя на берег, они куда-то зашагали. Ночевали они в каком-то месте, где Кунту бросили на землю, привязав к бамбуковой изгороди. Без предупреждения с него сорвали повязку. Было темно, но Кунта рассмотрел бледное лицо стоявшего над ним тубоба и силуэты таких же, как он, рядом на земле. Тубоб держал кусок мяса, предлагая Кунте откусить. Кунта отвернулся и стиснул зубы. Тубоб зашипел от ярости, схватил его за горло и попытался силой разжать челюсти. Кунта не поддавался, и тогда тубоб сильно ударил его кулаком в лицо.

Больше ночью к нему никто не подходил. На рассвете Кунта начал осматриваться. К бамбуковым жердям были привязаны другие пленники, одиннадцать человек: шесть мужчин, три девушки и двое детей. Всех их тщательно охраняли вооруженные предатели и тубоб. Девушки были голыми – Кунта быстро отвел глаза: никогда прежде он не видел обнаженного женского тела. На лицах голых мужчин была написана смертельная ненависть. Они мрачно молчали. На их телах запеклась кровь от ударов кнутом. Девушки плакали – одна оплакивала близких, погибших в сожженной деревне. Другая раскачивалась взад и вперед, словно укачивая на сложенных руках младенца. Третья периодически вскрикивала, что она уходит к Аллаху.

В дикой ярости Кунта задергался, пытаясь порвать веревки. Тяжелый удар дубинкой лишил его чувств. Очнувшись, он обнаружил, что его раздели, голову побрили, а тело смазали красным пальмовым маслом. Около полуночи в рощу пришли два новых тубоба. Черные предатели, усмехаясь, быстро отвязали пленников и с криками выстроили их в шеренгу. Мышцы Кунты перекатывались под кожей от ярости и страха. Один из тубобов был маленьким и крепким, с белыми волосами. Другой, высокий и массивный, нависал над ним. Хмурое лицо его было покрыто шрамами. И все же черные предатели и остальные тубобы поклонились именно маленькому с белыми волосами.

Обведя взглядом всех, беловолосый тубоб сделал Кунте жест, чтобы тот вышел вперед. Кунта замешкался, и его тут же огрели кнутом. Он закричал от боли, а тубоб в ужасе отшатнулся. Черный предатель толкнул Кунту в спину, и он упал на колени. Голову его оттянули назад. Беловолосый тубоб спокойно раздвинул дрожащие губы Кунты и стал рассматривать его зубы. Кунта попытался вырваться, но получил еще один удар кнутом. По приказу он поднялся, дрожа всем телом. Тубоб ощупал его лицо, грудь, живот. Когда пальцы белого человека обхватили его фото, Кунта отпрянул назад с криком. Двое черных предателей, охаживая его кнутами, заставили Кунту согнуться пополам. Он с ужасом почувствовал, как ему разводят ягодицы. Потом беловолосый тубоб оставил Кунту в покое и точно так же осмотрел всех остальных – даже интимные места рыдающих девушек. Черные предатели кнутами и криками заставили пленников бегать по загону, а потом прыгать на месте.

Осмотрев пленников, беловолосый тубоб и здоровенный громила с исполосованным лицом отошли в сторону и о чем-то тихо заговорили. Потом беловолосый подозвал другого тубоба и ткнул пальцем в четырех мужчин, в том числе и Кунту, и в двух девушек. Тубоб был явно недоволен, он указывал и на остальных, в чем-то убеждая беловолосого, но тот был непреклонен. Все это время Кунта напрягался, стараясь ослабить веревки, голова его кружилась от ярости. Тубобы ожесточенно спорили. Через какое-то время беловолосый с отвращением написал что-то на листке бумаги, а другой тубоб сердито этот листок выхватил.

Когда черные предатели схватили его, Кунта задергался и завыл от ярости. Его усадили и заставили склонить голову. Расширенными от ужаса глазами он смотрел, как тубоб вытаскивает из костра длинный тонкий железный прут, который беловолосый привез с собой. Кунта и без того дергался и кричал, и тут раскаленное железо прижали к его спине. В бамбуковой роще раздавались крики несчастных пленников, которых клеймили одного за другим. Кунта увидел на спинах других знак «ЛЛ». Ожог быстро смазали красным пальмовым маслом.

Через час их выстроили в шеренгу, сковали кандалами и куда-то повели. Кнуты черных предателей гуляли по спинам тех, кто мешкал или спотыкался. Спина и плечи Кунты были покрыты кровоточащими ранами. Поздно вечером они пришли к двум каноэ, спрятанным под густыми, низко нависающими ветвями мангров у берега реки. Пленников разделили на две группы, посадили в каноэ, и лодки тронулись. Черные предатели гребли, а тубоб внимательно следил, чтобы никто не пытался сопротивляться.

Когда Кунта увидел впереди что-то огромное и темное, он понял, что это его последний шанс. Он вскочил на ноги и попытался спрыгнуть в воду. Поднялись крики и шум. Кунта чуть не перевернул каноэ, но он был скован с другими и так и не сумел вырваться. Он почти не ощущал боли от ударов кнутами и дубинками. Его били по бокам, спине, лицу, животу, голове. Каноэ стукнулось о бок большой темной махины. Сквозь боль Кунта чувствовал, как теплая кровь течет по его лицу. Где-то вверху перекликались тубобы. Потом его обвязали веревкой, и он не смог сопротивляться. Он поднимался по странной веревочной лестнице – сзади его толкали, сверху тянули. У него еще остались силы, чтобы яростно извернуться в последней попытке вернуть себе свободу. Его снова исполосовали кнутами, а потом схватили и потащили куда-то, где царила вонь, раздавались рыдания женщин и громкие ругательства тубобов.

Перед заплывшими от побоев глазами Кунта простирался лес ног. Прикрывая залитое кровью лицо локтем, он бросил взгляд вверх и увидел маленького тубоба с белыми волосами. Тот спокойно стоял и что-то записывал в небольшую книжку толстым карандашом. А потом Кунту схватили и швырнули на плоскую поверхность. Он успел увидеть высокие шесты, к которым были привязаны большие полотнища грубой белой ткани. В покое его не оставили, а поволокли по какой-то узкой лестнице туда, где царила полная темнота. В тот же момент в нос ему ударила невыносимая вонь. Он услышал крики ярости и гнева.

Когда тубоб в тусклом свете факелов, закрепленных в металлических держателях на кольце, сковывал ему запястья и щиколотки, Кунту вырвало прямо на него. Тубоб выругался и толкнул его назад, втиснув между двумя стонущими мужчинами. Несмотря на охватывающий его ужас, по движению фонарей Кунта понял, что тех, кого привезли вместе с ним, приковывают в других местах. А потом голова у него закружилась. Он подумал, что спит. И, к счастью, действительно заснул.

Глава 35

Только по грохоту открывающегося люка Кунта понимал, день сейчас или ночь. Услышав лязг засова, он поднимал голову – других движений кандалы и цепи делать не позволяли – и видел, как в трюм спускаются четыре тубоба. Двое держали факелы и кнуты, а двое других шли по узкому проходу с бадьей еды. Они швыряли оловянные миски с каким-то варевом прямо в грязь между двумя скованными рабами. Каждый раз, когда приносили еду, Кунта стискивал челюсти, предпочитая умереть от голода. Но боль в пустом желудке делала голод почти таким же мучительным, как и избиения. Когда ряд Кунты был накормлен, тубобы уносили оставшуюся еду куда-то вниз.

Иногда тубобы притаскивали новых узников – случалось это не так регулярно, как кормление, и обычно ночью. Пленники кричали и плакали от ужаса, когда их приковывали и втискивали в свободные места вдоль рядов нар из твердого дерева.

Однажды вскоре после кормления Кунта услышал странный приглушенный звук, от которого потолок над его головой начал вибрировать. Другие мужчины тоже его услышали. Стоны мгновенно прекратились. Кунта лежал, напряженно прислушиваясь. Казалось, над головой ходят сотни ног. А потом, гораздо ближе к ним, в темноте прозвучал другой звук: словно вверх очень медленно тащили какой-то тяжелый предмет.

Обнаженной спиной Кунта почувствовал странную вибрацию жесткой деревянной полки, на которой он лежал. В груди у него все сжалось. Он замер. Над собой он услышал глухие удары. Он знал, что это вытягивают цепи. Вся кровь прилила у него к голове, в висках застучало. А потом ужас стал нестерпимым, когда вся махина, где они находились, пришла в движение, унося их куда-то вдаль. Люди вокруг него закричали, кто-то начал молиться Аллаху и Духу Его, биться головой о полки, отчаянно дергаться в железных кандалах.

– Аллах, никогда больше я не буду молиться тебе реже пяти раз в день! – изо всех сил крикнул Кунта. – Услышь меня! Помоги мне!

Крики ярости, плач, молитвы продолжались. Стихли они, лишь когда изможденные мужчины один за другим лишались сил и падали, хватая ртом зловонный воздух в полной темноте. Кунта знал, что никогда больше не увидит Африку. Он отчетливо чувствовал всем телом медленное покачивание, порой настолько сильное, что его плечи, руки или бедра прижимались к тем мужчинам, с которыми он был скован. Он кричал так громко, что лишился голоса, и теперь кричал один лишь его разум: «Убей тубобов и их помощников, черных предателей!»

Когда люк открылся и появились четыре тубоба с бадьей еды, Кунта тихо плакал. И снова он сжал челюсти, несмотря на муки голода. Но потом вспомнил слова кинтанго: воины и охотники должны есть, чтобы быть сильнее других мужчин. Голод лишит его сил, и он не сможет убивать тубобов. И на этот раз, когда миску с едой швырнули между ним и его соседом, Кунта тоже погрузил пальцы в густое месиво. Это было похоже на молотый маис, сваренный с пальмовым маслом. Каждый глоток был мучителен – ведь он не ел так долго. И все же он глотал, пока миска не опустела. Еда комом легла в желудке, а вскоре подступила к горлу. Он не смог сдержаться, и через мгновение все съеденное оказалось на полу. По звукам, доносившимся отовсюду, он понял, что рвет не его одного.

Когда огни приблизились к концу длинной деревянной полки, на которой лежал Кунта, неожиданно раздался звон цепей, тяжелый удар, а потом истерический крик. Мужчина кричал на странной смеси мандинго и речи тубобов. Тубобы с бадьей еды громко расхохотались, потом послышался свист кнутов, и крики стихли, перейдя в невнятное бормотание и рыдания. Может ли это быть? Неужели он слышал, как тубоб говорил по-африкански? Или среди них оказался черный предатель? Кунта слышал, что тубобы часто предавали своих черных помощников и тоже превращали их в рабов.

Когда тубобы спустились ниже, на уровне Кунты воцарилась тишина, пока они не появились вновь с пустой бадьей. Они выбрались наружу и закрыли люк на засов. И в ту же минуту все заговорили на разных языках – словно загудел рой разозленных пчел. На полке, где лежал Кунта, раздался тяжелый удар, звон цепей, крик боли. Послышались громкие ругательства на том же истерическом мандинго. Кунта услышал мужской крик:

– Ты думаешь, я тубоб?

Раздались новые быстрые удары и отчаянные вопли. Потом удары прекратились, и темноту трюма пронзил визг, перешедший в ужасный булькающий звук, словно из человека вышибли дух. Новый звон цепей, удары босых пяток по доскам, а потом тишина.

Голова у Кунты кружилась, сердце колотилось. Люди вокруг стали кричать:

– Предатель! Предатель умер!

И Кунта стал кричать вместе с ними, отчаянно потрясая цепями. С лязгом открылся люк, в трюм проник дневной свет. Появились тубобы с факелами и кнутами. Они явно слышали крики в трюме. Хотя воцарилась почти полная тишина, тубобы пошли вдоль проходов, крича и раздавая удары кнутами налево и направо. Когда они ушли, не обнаружив мертвеца, все долго молчали. Потом Кунта услышал тихий, бестелесный смех с дальнего конца полки, где лежал мертвый предатель.

Следующее кормление было тяжелым. Тубобы словно что-то почувствовали. Удары сыпались чаще, чем обычно. Кунта дернулся и закричал, когда кнут ожег его ноги. Он понял: когда человек не кричит от ударов, ему достается еще больше. А потом он скорчился и принялся глотать безвкусное варево, следя глазами за движением факелов.

Все в трюме замерли, когда один из тубобов крикнул что-то остальным. Заметались факелы, раздались крики и проклятия. А потом один из тубобов пробежал по проходу и поднялся наверх. Вскоре он вернулся с двумя помощниками. Кунта слышал, как расковывают кандалы. Двое тубобов вытащили тело мертвеца в проход и поволокли наверх, а остальные с бадьей еды отправились дальше.

Тубобы с едой находились на нижнем уровне, когда в трюм спустились еще четыре тубоба. Они направились прямо туда, где был прикован предатель. Извернувшись, Кунта видел, как факелы поднялись вверх. Грязно ругаясь, два тубоба полосовали кого-то кнутами. Сначала человек молчал, хотя хлестали его так, что Кунта замер от ужаса. Потом избиваемый начал дергаться в цепях от мучительной боли – и от твердого желания не закричать.

Тубобы ругались еще громче. Потом они поменялись, и за кнут взялся другой. В конце концов избиваемый не выдержал – сначала он ругался на фула, потом кричал что-то неразборчивое, хотя явно на том же языке. Кунта вспомнил тихих, спокойных фула, которые всегда заботились о коровах мандинго. Избиение продолжалось, пока крики пленника не стихли. Потом четверо тубобов с ругательствами ушли, кашляя от невыносимого зловония.

Стоны фула раздавались во мраке трюма. А потом кто-то громко произнес на мандинго:

– Разделите его боль! В этом месте мы должны быть одной деревней!

Это говорил старейшина. Он был прав. Боль фула отозвалась в Кунте, как его собственная. Он чувствовал, как в груди закипает ярость. И одновременно ощущал ужас, какого не знал никогда раньше. Ужас этот пронизывал его до мозга костей. Кунте хотелось умереть, чтобы покончить со всем этим. Но он чувствовал, что должен жить, чтобы отомстить. Он заставил себя лежать неподвижно. Потребовалось время, но потом напряжение, мука и даже физическая боль стали стихать – боль осталась только между лопатками, где его кожи касалось раскаленное железо. Кунта почувствовал, что ему стало легче сосредоточиться на единственном выборе, который остался у него и у остальных. Либо они все умрут в этом кошмарном месте, либо им как-то удастся победить и убить тубобов.

Глава 36

Жалящие укусы, зуд во всем теле от вшей – с каждым днем жить становилось все труднее. В немыслимой грязи вши, как и блохи, размножались тысячами и вскоре покрыли все вокруг. Особенно они зверствовали в тех складках тела, которые были покрыты волосами. Подмышки и пах Кунты горели огнем. Свободной рукой он озверело чесался там, куда не доставала закованная рука.

Он все еще думал о том, чтобы вырваться и сбежать, но каждая такая мысль вызывала слезы ярости и отчаяния. Гнев нарастал в нем. Ему приходилось изо всех сил бороться с собой, чтобы обрести хоть какое-то успокоение. Хуже всего было то, что он не мог двигаться – совсем. Ему хотелось перекусить свои цепи, перегрызть их зубами. Кунта решил сосредоточиться на чем-то, найти хоть какое-то занятие для ума или рук – иначе он просто сойдет с ума, как уже произошло со многими, если судить по их крикам.

Лежа неподвижно и прислушиваясь к звукам дыхания своих соседей, Кунта научился понимать, кто спит, а кто бодрствует. Потом он стал концентрироваться на тех, кто находился дальше. Прислушиваясь к постоянным, повторяющимся звукам, он понял, что теперь может определить, откуда они исходят, почти точно. Ощущение было странным – теперь уши стали его глазами. Среди стонов и проклятий в непроглядном мраке он слышал, как кто-то бьется головой о доски. Появился еще один странный монотонный звук. Он периодически прекращался, потом возобновлялся вновь. Казалось, что два бруска железа трут друг о друга. Внимательно прислушавшись, Кунта решил, кто кто-то пытается перепилить оковы. Кунта часто слышал короткие восклицания и металлический звон, когда двое рабов начинали отчаянно бороться, дергая цепи, которыми были скованы их щиколотки и запястья.

Кунта потерял счет времени. Моча, рвота и кал, окружавшие его, скользким месивом покрывали твердые доски длинных полок, на которых лежали рабы. И когда он начал думать, что больше этого не вынесет, люк открылся и к ним спустились восемь тубобов. Они страшно ругались. Вместо привычной бадьи с едой они несли мотыги с длинными ручками и четыре больших чана. Кунта с изумлением увидел, что они совершенно голые. Голых тубобов сразу же начало рвать – еще сильнее, чем тех, что приходили раньше. При свете факелов они стали ходить вдоль проходов и мотыгами соскребать жуткую грязь в свои чаны. Когда чаны наполнялись, тубобы утаскивали их к люку, поднимали наверх и там опустошали, а потом возвращались снова. Тубобов рвало, лица их кривились в нечеловеческих гримасах, бесцветные тела были покрыты комьями грязи, которую они соскребали с досок. Но когда они закончили свою работу и ушли, в трюме ничего не изменилось – стояла такая же жара и удушающее зловоние.

Когда настало время раздачи еды, в трюм спустились не четыре тубоба, как обычно, а гораздо больше. Кунте показалось, что на ступенях лестницы столпилось человек двадцать. Он замер. Поворачивая голову туда и сюда, он увидел, как небольшими группами тубобы расположились в разных точках трюма. У некоторых были кнуты и оружие. Они охраняли тубобов с факелами, которые освещали полки с лежавшими на них рабами. Раздались странные резкие звуки, потом тяжелый звон цепей. Кунту охватил животный страх. Внезапно его закованную правую щиколотку дернули. С нарастающим ужасом он понял, что тубоб освобождает его. Зачем? Что еще страшного должно произойти? Он лежал неподвижно. Правая нога более не ощущала знакомой тяжести цепи. Вокруг себя он слышал те же резкие звуки. Звон цепей не прекращался. А потом тубобы начали кричать и размахивать кнутами. Кунта понял, что их заставляют сойти с полок. Вокруг раздались дикие крики на разных языках: мужчины поднимались и сразу же ударялись головой о низкий потолок.

Крики боли смешивались со свистом кнутов, когда очередную пару рабов вытаскивали в проход. Кунта и его сосед, волоф, обнялись на полке и стали неловко выбираться под сыплющимися на них ударами. Кто-то обхватил их за щиколотки и резко дернул вниз. В скользкой грязи рабов выстроили в шеренгу, осыпая ударами кнутов. Корчась и уворачиваясь в тщетных попытках избежать боли, Кунта увидел, что их ведут к открытому люку. Пару за парой рабов толкали к лестнице. Они неловко спотыкались в темноте и получали за это очередные удары. Кунта почти не чувствовал ног. Он, спотыкаясь, брел за волофом – руки их оставались скованными. Нагой, покрытый засохшей грязью, Кунта молился только об одном – чтобы его не съели.

Впервые за пятнадцать дней они оказались на дневном свете. Солнечный луч молотом ударил по глазам. Кунта покачнулся от мучительной боли и попытался прикрыть глаза свободной рукой. Босые ноги подсказали ему, что поверхность, по которой они идут, слегка покачивается. Слепо пробираясь вперед – зажмуренные веки, прикрытые рукой, все же пропускали мучительный слепящий свет, – Кунта тщетно пытался сделать вдох. Нос его был почти полностью забит. Тогда он раскрыл потрескавшиеся губы и глубоко вдохнул морской воздух – впервые в жизни. Кунта чуть не захлебнулся этой глубокой, абсолютной чистотой. Содрогнувшись, он рухнул на палубу, и его немедленно вырвало. Отовсюду доносились такие же звуки: людей рвало, цепи звенели, свистели кнуты, слышались крики боли и ругательства тубобов. А над головой раздавалось странное хлопанье.

Когда по его спине прогулялся очередной кнут, Кунта перекатился на бок и услышал стон своего спутника волофа, которому увернуться не удалось. Их полосовали, пока каким-то чудом им не удалось подняться на ноги. Кунта приоткрыл глаза, чтобы понять, можно ли избежать ударов. Но голова взорвалась новой болью. Мучители тащили их туда, где Кунта видел расплывающиеся фигуры других тубобов, которые надевали новые цепи на щиколотки рабов. Оказалось, что в трюме их было больше, чем он думал, – и тубобов тоже было гораздо больше. На ярком солнечном свете они выглядели еще более бледными. На лицах их он заметил отвратительные язвы болезни. Странные длинные волосы были желтыми, черными или красными. А у некоторых волосы росли даже вокруг ртов и под подбородком. Одни были тощими, другие жирными, многие с уродливыми шрамами от ножей. У некоторых не хватало руки, ноги или глаза. Спины многих были покрыты глубокими шрамами. Кунта вспомнил, как еще в Африке тубоб осматривал и пересчитывал его зубы – здесь же у многих тубобов во рту было всего несколько зубов.

Многие тубобы стояли вдоль поручней, вооруженные кнутами, длинными ножами и какими-то тяжелыми металлическими палками с дырой на конце. За ними Кунта увидел нечто поразительное – невероятное бесконечное пространство перекатывающейся синей воды. Он поднял голову, чтобы понять, что за хлопанье раздается над головой, и увидел огромные белые полотнища, привязанные к высоким шестам множеством канатов. Полотнища надувались от ветра. Повернувшись, Кунта увидел, что поперек гигантского каноэ построено высокое заграждение из бамбука, выше самого высокого мужчины. Примерно посередине зияло черное жерло огромной металлической штуки ужасного вида с длинным, толстым, полым стволом. Рядом виднелись стволы тех металлических палок, какие держали и тубобы у поручней. И здоровенная штуковина, и палки были направлены туда, где стояли он и остальные рабы.

Когда кандалы на ногах приковали к новой цепи, Кунта сумел наконец-то рассмотреть своего товарища по несчастью, волофа. Как и он сам, волоф был с головы до ног покрыт засохшей грязью. Возраста отца Кунты, Оморо, с классическими для своего племени чертами лица, он весь был очень черным. Спина его кровоточила от ударов кнута, клеймо, выжженное на спине, гноилось. Когда их взгляды встретились, Кунта понял, что волоф смотрит на него с тем же изумлением. В этой суете у них было время разглядеть и других голых мужчин – большинство рабов дрожали от ужаса. По чертам лица, племенным татуировкам и шрамам Кунта понял, что здесь были фула, джола, серер и волоф. Но больше всего оказалось мандинго, хотя были и такие, чье происхождение он не смог определить. Кунта с восторгом уставился на того, кто убил предателя. Это действительно был фула; на его теле засохла кровь от кнутов тубобов.

Вскоре их кнутами погнали туда, где еще одну цепочку из десяти человек мыли морской водой, которую доставали прямо из-за борта. Рабов обливали водой, а потом скребли щетками на длинных палках. Люди кричали от боли. Кунта тоже закричал, когда его окатили соленой водой. Кровоточащие раны от кнутов горели огнем. Сильнее всего болело обожженное место между лопатками. Он закричал еще громче, когда жесткая щетина содрала не только грязь, но и поджившие корочки на исполосованной кнутами спине. Он видел, как пенится и розовеет вода у ног. Потом их снова согнали на середину палубы. Кунта снова уставился вверх, где тубобы прыгали по канатам между шестами, словно обезьяны среди огромных белых полотнищ. Как бы ни был потрясен Кунта, жар солнца был приятен. Он ощутил огромное облегчение от того, что тубобы смыли с его тела хотя бы часть грязи.

Неожиданно раздались крики, от которых скованные мужчины буквально подскочили на месте. Из-за заграждения выбежали около двадцати женщин, по большей части девушек-подростков, и четверо детей. Все они были голыми. Цепей на них не было. Их гнали двое ухмыляющихся тубобов с кнутами. Кунта сразу же узнал девушек, которых подняли на борт вместе с ним. При виде тубобов, беззастенчиво пялившихся на обнаженных женщин, в душе его закипела ярость. Некоторые тубобы даже откровенно потирали свои фото. Нечеловеческим усилием воли он подавил желание наброситься на ближайшего тубоба – даже оружие его не сдержало бы. Кунта непроизвольно сжал кулаки, втянул воздух сквозь стиснутые зубы и отвел глаза от напуганных женщин.

Потом тубоб, стоявший у поручней, начал растягивать и сжимать в руках странную складную штуку, издававшую сипящие звуки. К нему присоединился еще один – начал отбивать такт на африканском барабане. Подтянулись другие тубобы – они выстроились в неровную линию, а обнаженные мужчины, женщины и дети с изумлением смотрели на них. У тубобов в цепочке была длинная веревка, и каждый из них обмотал ею одну щиколотку – словно это была цепь, сковывающая рабов. Ухмыляясь, тубобы начали приседать и подниматься, перемещаясь короткими прыжками под бой барабана и сипящие звуки странного инструмента. Потом они и другие вооруженные тубобы сделали рабам знак, чтобы те прыгали точно так же. Но рабы стояли, словно окаменевшие. Ухмылки тубобов превратились в хмурые гримасы, и они снова взялись за кнуты.

– Прыгайте! – неожиданно крикнула самая взрослая женщина на мандинго.

По возрасту она была похожа на мать Кунты, Бинту. Подскочив на месте, она начала прыгать.

– Прыгайте! – пронзительно кричала она, глядя на девушек и детей, и те запрыгали, как она. – Прыгайте, чтобы убить тубобов!

Женщина сверкала глазами, сурово смотрела на обнаженных мужчин, руки ее двигались в ритме танца воинов. Смысл ее слов и движений дошел до рабов, и скованные парами мужчины один за другим начали подпрыгивать на месте. Цепи громко звенели. Кунта опустил голову. Он видел дергающиеся ступни, чувствовал, как подкашиваются колени. Ему не хватало голоса. Потом к женщине присоединились девушки, и их пение прозвучало бальзамом для измученной души Кунты. Но женщины пели о том, как ужасные тубобы каждую ночь забирают девушек в темные уголки и пользуются ими как собаками.

– Тубоб фа! (Убей тубоба!) – пели девушки с улыбками и смехом.

К ним присоединились обнаженные, подпрыгивающие на месте мужчины:

– Тубоб фа!

Тубобы, не понимавшие ни слова, усмехались. Некоторые даже начали хлопать в ладоши от радости.

Но колени Кунты подкосились, а горло перехватило, когда он увидел, что к ним приближается невысокий, плотный тубоб с белыми волосами, а за ним идет хмурый громила с исполосованным шрамами лицом. Они были там, где Кунту осматривали, избивали и заклеймили, прежде чем доставить на это огромное каноэ. В ту же минуту их увидели остальные рабы. Мгновенно воцарилась тишина. Слышно было только громкое хлопанье огромных полотнищ над головой. Даже тубобы замерли в присутствии этих двоих.

Громила что-то хрипло скомандовал, и остальные тубобы отошли от скованных рабов. На поясе громилы позвякивало большое кольцо, к которому были прикреплены тонкие блестящие предметы – Кунта видел, как другие тубобы с их помощью открывают цепи. А потом беловолосый тубоб пошел вдоль шеренги скованных людей, внимательно рассматривая их тела. Увидев воспалившиеся раны от кнута, гноящиеся крысиные укусы и ожоги, он смазывал их мазью из банки, которую подавал ему громила. Громила и сам присыпал запястья и щиколотки, натертые кандалами, желтоватым порошком. Когда тубобы приблизились к нему, Кунта съежился от страха и ярости. Но беловолосый тубоб смазал мазью воспаленные места, а громила присыпал его запястья и щиколотки порошком. Его не узнали.

Неожиданно среди тубобов начались крики и суета. Одна из девушек, которую доставили вместе с Кунтой, отчаянно билась в их руках. Ее зажали и бесстыдно лапали обнаженное тело. Девушка с криком перевалилась через поручни и рухнула вниз. Крики стали еще громче. Беловолосый тубоб и громила начали с грязными ругательствами хлестать кнутами по спинам тех, кто в угоду своей похоти позволил девушке ускользнуть.

Тубобы, сидевшие на шестах среди белых полотнищ, закричали, указывая на воду. Повернувшись, обнаженные рабы увидели, как девушка бьется в воде. Совсем рядом появились два темных плавника, которые быстро двигались прямо к ней. Раздался еще один крик, от которого Кунта похолодел. В воде что-то забилось, и девушка скрылась из виду, оставив после себя лишь красное пятно на поверхности. Впервые на палубе не свистели хлысты. Охваченные ужасом чернокожие покорно спускались в темный трюм, где их приковывали на прежние места. Голова Кунты кружилась. После свежего морского воздуха вонь стала совершенно невыносимой, а после солнечного света в трюме казалось темно, как в могиле. Когда обстановка стала привычнее, натренированное ухо Кунты подсказало ему, что тубобы вытаскивают на палубу перепуганных людей с нижнего уровня.

Через какое-то время он услышал правым ухом тихий шепот.

– Джула?

Сердце Кунты сильно забилось. Он плохо знал язык волофов. Но ему было известно, что волофы и другие племена словом «джула» обозначают путешественников и торговцев – преимущественно мандинго. Слегка повернув голову, чтобы быть ближе к волофу, Кунта прошептал:

– Джула. Мандинго.

Он напряженно ждал ответа, но волоф молчал. Кунта подумал, если бы он знал разные языки, как братья его отца, они могли бы поговорить… Но Кунте было стыдно связывать с этим местом дядьев, пусть даже в мыслях.

– Волоф. Джебу Манга, – снова раздался шепот соседа.

Теперь Кунта знал его имя.

– Кунта Кинте, – прошептал он в ответ.

Обоим отчаянно хотелось общения. Они по очереди называли разные слова на своих языках, обучая друг друга, как дети из первого кафо. Когда повисла пауза, Кунта вспомнил, как ночью охранял поля земляных орехов от набегов павианов. Тогда далекий костер пастуха-фулани вселял в него чувство уверенности и покоя. И ему всегда хотелось обменяться парой слов с человеком, которого он никогда не видел. Неожиданно это его желание осуществилось здесь – вот только теперь таким человеком стал волоф, и он, Кунта, ни разу не видел его за те недели, что они провели скованные друг с другом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Духовный лидер в деревнях народа мандинго (Здесь и далее прим. ред.).

Вернуться

2

Чаша, сделанная из высушенной тыквы.

Вернуться

3

Музыкант.

Вернуться

4

Ударный музыкальный инструмент, разновидность барабана.

Вернуться

5

Учитель.

Вернуться

6

Лет.

Вернуться

7

Участок земли, надел.

Вернуться

8

Месяцев.

Вернуться

9

Кафо – возрастные группы в племени мандинго. К первому кафо относятся дети в возрасте до 5 лет, ко второму кафо – от 5 до 10 лет, и т. д.

Вернуться

10

Лимонное сорго, или лемонграсс – высокое многолетнее травянистое растение, в странах Африки часто используется как приправа к чаю.

Вернуться

11

Мусульманский праведник, паломник.

Вернуться

12

Белый человек.

Вернуться

13

Пастбище.

Вернуться

14

Охотник.

Вернуться

15

Сухой и пыльный западноафриканский пассат. Он дует из Сахары по направлению к Гвинейскому заливу в период с конца ноября по начало марта.

Вернуться

16

Трава.

Вернуться

17

Половой член.

Вернуться

18

Обрезание крайней плоти.

Вернуться