Бернар Миньер
Лед

Bernard Minier

Glacé

© XO Editions, 2011

© Егорова О. И., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

От Дианы Берг, Женева

Доктору Варнье,

Институт психиатрии Варнье,

Сен-Мартен-де-Комменж

РЕЗЮМЕ ДИАНЫ БЕРГ

психолога Швейцарской федерации психологов, специалиста по судебной психологии Швейцарского общества судебной психологии

Дата рождения: 16 июля 1976 г.

Национальность: швейцарка.

Дипломы

2002: Диплом высших исследований по клинической психологии Женевского университета. Дипломная работа: «Импульсивные действия, некрофилия и расчленение тел убитых у серийных убийц».

1999: Лицензиат[1] по психологии, Женевский университет. Тема: «Некоторые аспекты детских страхов у детей в возрасте 8–12 лет».

1995: Аттестат зрелости. Классика и латынь.

1994: Аттестат по английскому языку первой степени.

Практическая деятельность

2003: Частный кабинет психотерапевта и судебного психолога, Женева.

2001: Ассистент проф. Шпицнера на факультете психологии и педагогических наук Женевского университета.

1999–2001: Психолог-стажер Института судебной медицины при Женевском университете.

Психолог-стажер медицинской службы тюрьмы Шан-Долон.

Членство в профессиональных обществах

Международная академия права и психического здоровья. Женевская ассоциация психологов-психотерапевтов. Швейцарская федерация психологов.

Швейцарское общество судебной психологии.

Интересы

Классическая музыка (10 лет обучения игре на скрипке), джаз, чтение.

Спорт: плавание, бег, подводное плавание, спелеология, прыжки с парашютом.

Пролог

Дгдгдгдгдгд – так-так-так – дгдгдгдгдгд – так-так-так.

Бормотание троса прерывалось постукиванием блоков на опорах, и кабина фуникулера периодически вздрагивала. К этой какофонии добавлялся свист вездесущего ветра, похожий на испуганный детский плач. Чтобы перекрыть непрерывный грохот, тем, кто ехал в кабине, приходилось кричать. Их было пятеро, включая Гюисманса.

Дгдгдгдгдгд – так-так-так – дгдгдгдгдгд – так-так-так.

– Вот черт! До чего неохота подниматься наверх в такую погоду! – крикнул один из них.

Гюисманс молчал и старался сквозь снежные вихри, летящие вокруг кабины, разглядеть внизу озеро. Двойная нить тросов уходила в серую мглу.

Облака чуть расступились, и на миг появилось озеро. Оно блеснуло на солнце, как маленькая лужица, крошечный глазок воды среди нагромождений внезапно разорвавшихся облаков.

– А что ты с ней сделаешь, с погодой? – отозвался второй. – Так и на неделю можно застрять на этой гребаной горе!

Аррунская гидроэлектростанция представляет собой серию галерей, углубленных на семьдесят метров под землю на двухкилометровой высоте. Самая длинная из них тянется на одиннадцать километров. По ней вода из верхнего озера поступает в напорный трубопровод полутораметрового диаметра, сбегающий по горе и сбрасывающий воду на турбины производственного блока, который находится внизу, в долине. Добраться до высокогорной электростанции можно только одним путем: через шахту. Вход в нее находится почти у вершины, потом надо спускаться до главной галереи на грузовом лифте, а затем, после того как закроют водяные заслонки, преодолеть около восьми километров по галереям на двухместном тягаче. Это около часа пути в полной темноте.

Есть, правда, еще вертолет, но им пользуются в крайних случаях. У верхнего озера оборудована посадочная площадка, пригодная только в хорошую погоду.

– Иоахим прав, – сказал самый старший. – В такую погоду вертолет не сможет сесть.

Они понимали, что это означает. Через несколько минут после их проезда откроются заслонки, и тысячи кубометров воды с ревом ринутся по галерее. В случае аварии понадобится около двух часов, чтобы осушить галерею, еще час, чтобы добраться на тягаче до шахты, двадцать минут на подъем, еще десять на спуск по канатке до электростанции и тридцать по дороге на Сен-Мартен-де-Комменж, если, конечно, дорога не будет перекрыта.

Если произойдет авария, то они доберутся до больницы не раньше чем часа через четыре. А станция ветшает. Она работает с 1929 года. Каждую зиму, перед таянием снегов, бригада проводит наверху четыре недели, занимаясь проверкой, починкой и заменой отслужившего свой срок оборудования. Работа трудная и опасная.

Гюисманс следил за орлом, кружившим метрах в ста от кабины фуникулера, и молчал. Потом он перевел взгляд на ледяные провалы, смутно темнеющие под днищем кабины.

Три огромные нити трубопровода спускались в пропасть, повторяя горный рельеф. Долина уже давно пропала из виду. Метрах в трехстах внизу из тумана выступала последняя опора, поставленная там, где склон образовывал широкую полку. Кабина подъезжала к входу в шахту. Порвись сейчас трос – и кабина пролетит много десятков метров вниз и расколется о скалы, как орех. Ветер раскачивал ее, словно корзину с продуктами у спешащей домой хозяйки.

– Эй, кашевар! Чем нас сегодня накормят?

– Да уж точно не мясом!

Не смеялся один Гюисманс. Он следил за маневрами желтого директорского микроавтобуса далеко внизу, на площадке перед станцией. Автомобиль уехал оттуда и пропал из виду. Его окружила и поглотила толпа облаков, будто племя индейцев, напавшее на дилижанс.

Каждый раз, когда Гюисманс забирался сюда, ему казалось, что он ухватил простую, изначальную истину своей жизни. Но вот объяснить, какую именно, он не мог, а потому перевел взгляд наверх, к вершине.

Они подъезжали к металлической площадке у бетонированного входа в шахту. Здесь канатка заканчивалась. Как только кабина остановится, все пройдут по мосткам к ступеням блокгауза.

Гюисманс прищурился.

Площадка смотрелась как-то непривычно.

Было на ней что-то лишнее…

В переплетении металлических балок, качавшихся от ветра, угадывалась смутная тень.

«Орел угодил на трос и повис на роликах», – подумал он.

Да нет, чепуха. Тем не менее на тросе висела большая птица с раскинутыми крыльями. Может, гриф попал между прутьев решетки, да так и застыл от холода?

– Эй, поглядите-ка!

Это был голос Иоахима. Он тоже заметил. Все повернулись к платформе.

– О господи! Это еще что такое?

«Нет, не птица», – подумал Гюисманс.

Смутная тревога охватила его. Над платформой, как раз под переплетением тросов и металлических балок, что-то висело, словно подвешенное в воздухе. Оно напоминало гигантскую бабочку, темный, зловещий силуэт четко выделялся на фоне белесого неба и снега.

– Ох, блин! Это еще что за штучки?

Кабина замедлила движение. Они приехали. Силуэт увеличился.

– Матерь Божья!

Это была не бабочка. И не птица.

Кабина остановилась, и двери автоматически открылись.

В лицо прибывшим ударил ледяной ветер со снегом. Но никто не торопился выходить из кабины. Все молча вглядывались в то, что сотворила обезумевшая смерть, и знали, что никогда не забудут того, что увидели.

Вокруг платформы завывал ветер. Гюисмансу больше не чудился в нем детский плач. Теперь звучала жестокая мука. Все дружно попятились от входа.

Страх налетел на них, как идущий на полной скорости поезд. Гюисманс бросился к наушникам и лихорадочно надел их на голову.

– СТАНЦИЯ? ЭТО ГЮИСМАНС! ВЫЗЫВАЙТЕ ПОЛИЦИЮ! СКАЖИТЕ, ЧТОБЫ ЕХАЛИ ПОСКОРЕЕ! ЗДЕСЬ ТРУП! ЧЕРТОВЩИНА КАКАЯ-ТО, ЧОКНУТЬСЯ МОЖНО!

Часть I. Человек, который любил лошадей

1

Пиренеи. Диана Берг увидела их, перевалив через холм.

Плавная зыбь холмов здесь начала, ломаясь, рваться вверх, и на весь горизонт растянулась пока еще далекая белая стена. По небу нарезала круги хищная птица.

Десятое декабря, девять часов утра.

Если верить дорожной карте на табло, установленном на обочине, то ей надо миновать ближайший съезд с шоссе и повернуть на юг, в сторону Испании. На ее старенькой «Ланчии» не было ни навигатора, ни бортового компьютера. На растяжке над дорогой она прочла: «Съезд № 17, Монтрежё/Испания, 1000 м».

Диана ночевала в Тулузе, в отеле экономкласса, в крошечном номере с пластиковой душевой кабиной и мини-телевизором. Ночью ее разбудили какие-то крики. Она резко села на постели и насторожилась. Однако отель был погружен в полную тишину. Диана уже решила, что ей показалось, но тут крики зазвучали снова. У нее все внутри перевернулось, но тут она поняла, что это коты дерутся под окном. Однако сон пропал, и снова заснуть ей не удавалось. Еще совсем недавно она была в Женеве, отмечала отъезд с коллегами и друзьями, разглядывала убранство своей комнаты на факультете и гадала, как будет выглядеть ее следующее обиталище.

Выводя машину с парковки отеля по лужам талого снега, сползшего с кузовов, Диана вдруг поняла, что юность-то осталась позади. Она знала, что через пару недель забудет свою прошлую жизнь, а спустя несколько месяцев переменится и сама. Иначе и быть не может, если учесть, какое место на целый год станет для нее средой обитания.

«Оставайся самой собой», – советовал ей отец.

Выруливая с маленькой площади на уже запруженную транспортом улицу, Диана спрашивала себя, будут ли эти перемены к лучшему. Кто-то сказал, что зачастую, чтобы приспособиться, надо что-то терять, но она надеялась, что это не про нее.

Ее мысли все время возвращались к институту и к тем, кого туда поместили…

Они преследовали Диану с самого утра: «Не надо было сюда ехать. Я не справлюсь. Да, я подготовилась и лучше других подхожу для работы здесь, но совершенно не знаю, с чем столкнусь. Они же будут читать меня как открытую книгу».

Она думала о пациентах института как о людях, а вовсе не как… о монстрах каких-нибудь.

Хотя, по сути, они, наверное, такие и были: кошмарные существа, так же мало походившие на Диану, ее родителей и всех, кого она знала, как тигры на обычных кошек.

Тигры…

Наверное, так на них и надо смотреть. Они непредсказуемы, опасны, способны на любую жестокость. Тигры в высокогорной клетке…

На шоссе, на пункте уплаты дорожной пошлины, она обнаружила, что, отвлекшись на все эти мысли, позабыла, куда дела свой проездной талон. Дежурный внимательно изучал Диану, пока она лихорадочно рылась в бардачке и сумочке. А ведь ее никто не подгонял, на шоссе не было ни души.

На очередной круговой развязке Диана свернула в сторону гор, за которыми лежала Испания, и через несколько километров равнина внезапно оборвалась. Появились первые горные отроги, и дорога пошла среди заросших лесом холмов, в которых пока было мало общего с зубчатыми вершинами, возникшими на горизонте. Погода тоже поменялась, и повалил густой снег.

За крутым поворотом лента шоссе нависла над заснеженной лесистой равниной, перерезанной множеством речек. На вершине одного из холмов Диана различила готический собор, а рядом с ним – небольшое селение. Сквозь мелькание дворников пейзаж походил на старинный офорт.

– Пиренеи – это тебе не Швейцария, – предупреждал ее Шпицнер.

Снежный бордюр по бокам шоссе начал вырастать.

Сквозь снег она различила слабый свет проблескового маячка и подъехала к полицейскому кордону. Снег валил все гуще и гуще. Дорожные полицейские за шлагбаумом помахали ей светящимися жезлами. Диана заметила, что они вооружены. В грязном снегу на обочине под высокими пихтами стояли фургон и два мотоцикла. Она опустила стекло, и на сиденье посыпались снежные хлопья.

– Мадемуазель, ваши документы, пожалуйста.

Она наклонилась, чтобы вытащить документы из бардачка, и сквозь мерный стук дворников и сердитое ворчание выхлопной трубы различила обрывки каких-то хриплых фраз в нагрудных рациях постовых. Лицо Дианы покрыла холодная сырость.

– Вы журналистка?

– Психолог. Я еду в Институт Варнье.

Наклонившись к открытому окну, полицейский, здоровенный белобрысый парень ростом под метр девяносто, принялся ее внимательно разглядывать. Сквозь шум радиосигналов Диана различила грохот горной речки в лесу.

– Что вас занесло в это захолустье? Швейцария – вроде бы не задворки.

– Институт – это психиатрическая клиника, а я психолог. Показать вам свидетельство?

– Нет, все в порядке. – Он отдал документы. – Проезжайте.

Интересно, французские полицейские всех автомобилистов так допрашивают на постах? Или здесь что-то случилось? Дорога несколько раз вильнула между деревьями, повторяя изгиб речки, названной в путеводителе горным потоком. Потом лес кончился и открылась долина километров в пять шириной. По ней шла длинная прямая трасса, по сторонам которой теснились опустевшие кемпинги с печально хлопающими на ветру флагами, станции обслуживания и красивые домики в стиле альпийских хижин. Целые ряды рекламных щитов расхваливали достоинства окрестных лыжных курортов.

Наконец показался Сен-Мартен-де-Комменж. Если верить путеводителю с яркими картинками, он насчитывает двадцать тысяч восемьсот шестьдесят три жителя. Над городом, закрывая вершины гор, нависли серые тучи. Кое-где в разрывах облаков, словно высвеченные прожектором, проглядывали то остроконечный горный пик, то изгиб ущелья. С первого же круга Диана свернула, согласно указателю, к центру города и поехала по узкой улочке направо, огибая гостиницу с зазывной неоновой вывеской «Спорт и природа». На улицах полно пешеходов, на парковках – автомобилей.

«Это не то место, которое порадует молодую даму». Слова Шпицнера всплыли в мозгу Дианы, когда она колесила по улицам, вслушиваясь в доверительное постукивание дворников.

Улица пошла в гору, и внизу показались плотно сдвинутые крыши домов. Снег под колесами превратился в грязную жижу, хлеставшую по днищу автомобиля. «Диана, ты уверена, что тебе хочется туда ехать? Это немногим лучше Шан-Долона». Так называлась швейцарская тюрьма, где она, получив лицензию психолога, проводила судебно-медицинскую экспертизу обвиняемых в сексуальных преступлениях. Там Диана насмотрелась на серийных убийц и педофилов, попадались и случаи «дурного внутрисемейного сексуального обращения с членами семьи». Этим административным эвфемизмом обозначались насильственные кровосмешения. Ее вызывали и на экспертизы по определению, заслуживает ли доверия то или иное заявление о насилии, исходящее от несовершеннолетнего. Тут она с ужасом обнаружила, насколько запутывает такие экспертизы идеологическое или моральное предубеждение эксперта. Зачастую не только запутывает, но и уводит от объективности.

– Об Институте Варнье рассказывают любопытные вещи, – говорил Шпицнер.

– Я беседовала с доктором Варнье по телефону, и он произвел на меня приятное впечатление.

– Да, Варнье очень хорош, – соглашался Шпицнер.

Диана знала, что официальное приглашение исходило не от Варнье, а от его преемника, доктора Ксавье. Варнье полгода назад вышел в отставку, и сюда из Института Пинеля в Монреале перебрался уроженец Квебека, доктор Ксавье. Но ее кандидатуру предложил именно Варнье. Это он высмотрел Диану еще до своей отставки и в ходе многочисленных телефонных переговоров старался всячески наставить ее в плане предстоящих трудностей.

– У нас молодой женщине придется нелегко, доктор Берг. Я говорю не только об институте, а обо всей обстановке. Наша долина… Сен-Мартен – это Пиренеи, это Комменж. Зимы здесь длинные, развлечений мало. Разве что вы увлекаетесь зимними видами спорта.

На что она не без юмора ответила:

– Не забывайте, я ведь швейцарка.

– В этом случае хочу вам дать совет. Не позволяйте делу себя затянуть, оставьте себе свободную от работы территорию. Старайтесь проводить досуг вне стен института. Это место, если там долго находиться, может стать – как бы это сказать? – дезорганизующим фактором.

– Постараюсь об этом помнить.

– И вот еще что. Не я буду иметь удовольствие вас пригласить. Это возьмет на себя мой преемник, доктор Ксавье из Монреаля. Он практикующий врач с прекрасной репутацией, должен сюда приехать на следующей неделе. Человек увлеченный, энтузиаст. Как вам известно, они нас немного опередили, взяв на свой страх и риск агрессивных пациентов. Думаю, вам будет интересно сопоставить его и свою точки зрения.

– Я тоже так считаю.

– Главе подобного заведения давно уже был нужен заместитель. Я один не справлялся.

Диана снова оказалась под деревьями. Дорога, все время поднимаясь, вывела в тесную лесистую долину, словно замаскированную в смертоносной глубине. Диана приоткрыла окно, и в него хлынули запахи листьев, мха, хвои и снега. Шум горной речки почти заглушал шум мотора.

– Уединенное местечко, – произнесла она нарочито громко, чтобы придать себе смелости.

В серой мгле зимнего утра Диана вела машину очень осторожно. Фары освещали стволы пихт и буков. Вдоль шоссе тянулась электролиния. Ветви деревьев обвисли, словно у них уже не было сил себя держать. Временами лес раздвигался, и появлялись какие-то заброшенные строения с замшелыми шиферными крышами: то ли риги, то ли гумна.

Вдали за поворотом она заметила дома. Деревянные и бетонные постройки с большими, до самой земли, окнами теснились возле леса. От шоссе к ним вела дорога. Она пролегала по железному мосту через речку и пересекала заснеженную равнину. Вид у строений был такой заброшенный и неприкаянный, что Диана, сама не понимая почему, содрогнулась.

Там, где начиналась дорога к домам, виднелся плакат: «ЛАГЕРЬ ОТДЫХА “ПИРЕНЕЙСКИЕ СЕРНЫ”».

Никаких признаков института или хотя бы указателя, что он здесь существует, не наблюдалось. По всей видимости, Институт Варнье не был заинтересован в рекламе. Диана начала уже сомневаться, не заблудилась ли она. Развернутая карта масштаба 1:25 000 лежала рядом с ней на пассажирском месте. Проехав с километр и миновав не меньше двенадцати поворотов, она заметила стоянку, обнесенную каменной оградой, сбавила скорость и повернула руль. «Ланчия» запрыгала по лужам, поднимая брызги грязи. Диана прихватила с сиденья карту и вышла из машины. Сырость обволакивала все вокруг мокрым ледяным покровом.

Не обращая внимания на снег, Диана Берг развернула карту. Строения лагеря были отмечены тремя маленькими треугольничками. Она на глаз прикинула пройденное расстояние, проследив извивы муниципальной трассы. Совсем близко были видны еще два треугольничка, сходившиеся в виде буквы Т. Никаких указаний, что это за строения, на карте не было, но дорога здесь обрывалась, а потому ничем иным, кроме института, треугольнички быть не могли.

Она находилась совсем близко…

Обернувшись, Диана подошла к каменной балюстраде.

Вверх по течению реки, на другом берегу, чуть выше по склону, стояли два длинных каменных здания. Несмотря на расстояние, их размеры впечатляли. Архитектура гигантов. Такие циклопические постройки изредка попадались в горах: плотины, электростанции, отели, выстроенные в прошлом веке. Точь-в-точь пещеры циклопов. Только вместо одного Полифема в таких пещерах их обитало множество.

Диана была не из тех, кого легко удивить. Ей нравилось путешествовать в местах, не рекомендованных для туристов, и заниматься спортом, связанным с риском. И в детстве, и потом, уже став взрослой, она всегда отличалась отвагой. Но было что-то такое в этих зданиях, отчего у нее засосало под ложечкой. Не от страха, нет, и не от чувства физической опасности. Тут примешивалось другое… Прыжок в неизведанное…

Диана достала мобильник и набрала номер.

Она не знала, есть ли здесь связь, но после трех гудков знакомый голос ответил:

– Шпицнер слушает.

Ей сразу стало легче. Теплый, низкий и спокойный голос обладал даром утихомиривать ее и прогонять прочь все сомнения. Это именно Пьер Шпицнер, ее руководитель на факультете, сумел заинтересовать Диану судебной психологией. Интенсивный курс лекций «Сократы» о правах ребенка, который он читал под эгидой межуниверситетской организации «Права детей», очень сблизил ее с этим неотразимым человеком, прекрасным мужем и отцом семерых детей. Знаменитый психолог взял Диану под свое крыло на кафедре психологии и педагогических наук и позволил куколке превратиться в бабочку, хотя такое сравнение и выглядело слишком банальным по отношению к требовательному характеру Шпицнера.

– Это Диана. Я тебя не отвлекаю?

– Нет, конечно. Как дела?

– Я еще не доехала, стою на дороге… но отсюда мне видно институт.

– Что-нибудь пошло не так?

Ох уж этот Пьер! Даже по телефону он безошибочно определяет любую модуляцию голоса.

– Нет, все в порядке. Они совершенно правильно держат всех этих типов в изоляции от внешнего мира. Их засадили в самую мрачную дыру, какую только можно было найти. У меня от этой долины мурашки по коже…

Диана тут же пожалела о том, что сказала. Она повела себя как девчонка-подросток, впервые заглянувшая внутрь себя, или как студентка, безнадежно влюбленная в преподавателя и во что бы то ни стало добивающаяся его внимания. Интересно, как же ей удастся держать удар, если один вид институтского здания ее так напугал?

– Ладно, – сказал он. – Ты уже вытянула свой жребий, занимаешься сексуальными насильниками, параноиками и шизофрениками. Так или не так? Вот и скажи себе, что здесь тот же набор.

– Там у меня не все были убийцами, только один.

В памяти Дианы сразу возникло худое лицо с медового цвета глазами, которые смотрели на нее с вожделением хищника. Курц был подлинным социопатом, других ей пока не попадалось. Холодный, неуравновешенный манипулятор, без малейших намеков на раскаяние. Он изнасиловал и убил трех матерей семейства. Самой младшей из них было сорок шесть лет, самой старшей – шестьдесят пять. Это был его конек: пожилые женщины. А также веревки, кляпы, скользящие узлы-удавки… Всякий раз, когда Диана заставляла себя не думать о нем, он прочно устраивался в памяти, со своей скользкой ухмылочкой и хищным взглядом.

Именно о нем напоминал плакат, который Шпицнер повесил на дверь своего кабинета в корпусе психологического факультета: «НЕ ДУМАЙТЕ О БЕЛОЙ ОБЕЗЬЯНЕ».

– Слушай, Диана, а тебе не кажется, что уже поздно задавать себе такие вопросы?

От этого замечания она покраснела и услышала:

– Уверен, что ты справишься. Ты идеально подходишь для этого места. Не говорю, что будет легко, но ты потянешь, это я гарантирую.

– Ты прав, – сказала она. – Я, наверное, веду себя смешно.

– Да нет, любой на твоем месте отреагировал бы так же. Я знаю, какая репутация у этого места. Не обращай внимания и делай свое дело. Когда вернешься, будешь самым крупным во всех кантонах специалистом по психическим отклонениям. Теперь позволь откланяться, меня ждет декан с финансовым докладом. Ты же знаешь, я вынужден влезать во все проблемы факультета. Удачи тебе, держи меня в курсе.

Гудок. Он отсоединился.

Опять стало тихо. Только речка шумит. Тишина навалилась на нее, как мокрое одеяло. С ветки сорвался снег, и Диана вздрогнула. Засунув мобильник в карман, она сложила карту и села в машину.

Чтобы выехать со стоянки, ей пришлось маневрировать.

Туннель. В свете фар блеснули мокрые черные стены. Никакого освещения, и у самого выезда – поворот. Слева через речку переброшен маленький мостик. Вот наконец и первый указатель, прикрепленный к белому шлагбауму: «ЦЕНТР ТЮРЕМНОЙ ПСИХИАТРИИ ШАРЛЯ ВАРНЬЕ». Она медленно повернула и миновала мост. Дорога круто пошла вверх, петляя между пихт и сугробов, и Диана испугалась, что ее старушка не справится с обледеневшим склоном. У машины не было ни зимней резины, ни цепей. Но вскоре дорога выровнялась.

Последний поворот – и здания института оказались совсем близко.

Увидев, как они наступают сквозь снег, туман и лес, Диана вжалась в сиденье.

Одиннадцать пятнадцать утра, вторник, десятое декабря.

2

Верхушки заснеженных пихт. Вид сверху, в головокружительной вертикальной перспективе. Внизу прямая лента дороги между тех же самых пихт, тонущих в тумане. Верхушки деревьев проносятся с огромной скоростью. Петляя между огромными деревьями, едет джип «Чероки», большой, как скарабей. Фары пробивают волнистый туман. Прошедший недавно снегоочиститель оставил у обочин высокие сугробы. Вдали, на горизонте, высятся заснеженные горы. Лес внезапно кончился. Дорога круто спустилась вниз, обогнула скалы, сделала крутой вираж и пошла вдоль реки. На другом берегу, как живой, открылся черный зев гидроэлектростанции.

Указатель на обочине дороги гласил: «СЕН-МАРТЕНДЕ-КОММЕНЖ. СТРАНА МЕДВЕДЕЙ – 7 км».

Сервас на ходу поглядел на указатель.

На фоне гор и пихт был нарисован пиренейский медведь.

Пиренеи, говоришь? Медведи, которых местные охотники с удовольствием держат на мушке?

Они считают, что эти звери слишком близко подходят к жилью, нападают на стада и становятся опасными для людей. Сервас подумал, что единственную опасность для человека представляет сам человек. В морге Тулузы он каждый год присутствовал на вскрытии все новых трупов, и убили этих людей отнюдь не медведи. Sapiens nihil affirmat quod no probet. «Мудрый не станет болтать о том, чего не видел сам».

Когда дорога снова повернула в лес, Сервас сбавил скорость. На этот раз «Чероки» въехал в густой подлесок. Совсем близко слышался плеск потока. Несмотря на холод, он приоткрыл окно и вслушался. Хрустальная песня воды почти перекрывала звук CD: Густав Малер, Пятая симфония, аллегро. Музыка, полная лихорадочной тревоги, точно соответствовала тому, что его ожидало.

Вдруг прямо перед ним замигал проблесковый маячок на крыше автомобиля, и на дороге показались человеческие фигуры со светящимися жезлами.

Жандармы…

Когда жандармерия[2] не знает, с чего начать следствие, она ставит кордоны.

Ему вспомнились слова Антуана Канте, сказанные в то же утро в полицейском управлении Тулузы:

– Все произошло в эту ночь, в Пиренеях, в нескольких километрах от Сен-Мартен-де-Комменжа. Мне позвонила Кати д’Юмьер. Кажется, ты с ней уже работал.

Канте, великан с жестким юго-западным выговором, любитель регби, обожавший жульничать в игре и добивать противников, устраивая кучу-малу, относился к категории людей, которые всего достигли сами, self-maid. Он прошел путь от простого полицейского до заместителя начальника местной уголовной полиции. Щеки его были изрыты маленькими кратерами оспы, как песок, прибитый дождем, большие игуаньи глаза впились в Серваса.

– Произошло? Что именно? – спросил Сервас.

Губы Канте, все в складках, покрытых беловатым налетом, приоткрылись.

– Никаких подробностей.

– Как так? – Сервас пристально на него посмотрел.

– Она не хотела говорить по телефону. Сказала только, что ждет тебя и хотела бы полного соблюдения секретности.

– Это все?

– Все.

Сервас растерянно посмотрел на своего патрона и полюбопытствовал:

– Сен-Мартен – это не там ли, где находится дурдом?

– Институт Варнье – единственное во Франции, а может, и в Европе психиатрическое заведение, где содержат убийц, которых суд признал невменяемыми, – уточнил Канте.

Кто-то сбежал и совершил очередное преступление? Так вот почему на дорогах посты. Сервас снизил скорость. У полицейских он разглядел автоматические пистолеты MAT-49 и пневматические винтовки «Браунинг BPS-SP». Он опустил стекло, и в салон вместе с ледяным воздухом ворвались снежные хлопья.

Сервас сунул свое удостоверение полицейскому под самый нос и спросил:

– Где это случилось?

– Вам надо на гидроэлектростанцию.

Полицейский повысил голос, стараясь перекрыть переговорное устройство, висевшее на груди. Его дыхание оседало белесым парком.

– Это километрах в десяти отсюда, в горах. На первой круговой развязке от Сен-Мартена направо. Потом, от следующего круга – еще раз направо. Указатель «Озеро Астау»[3]. А дальше – никуда не сворачивая.

– А чья была идея насчет кордонов?

– Мадам прокурора. Чистая рутина. Обыскивают чемоданы, прочитывают все бумаги. Никогда заранее не знаешь.

Сервас с сомнением хмыкнул.

Отъехав от кордона, он прибавил громкости CD, и салон наполнился звуками валторн. На долю секунды оторвав взгляд от дороги, он налил в стаканчик холодного кофе. У него это было как ритуал. Сервас каждый раз готовился к заданию таким манером, зная по опыту, что первый день, даже первый час расследования решают все. Сейчас надо быть бодрым, собранным и восприимчивым. Кофе, чтобы взбодриться, музыка, чтобы внутренне собраться и… прочистить мозги.

– Кофеин, музыка… а сегодня еще пихты и снег, – пробормотал он тихонько, глядя на обочину и ощущая, как засосало под ложечкой.

Сервас в душе считал себя горожанином и воспринимал горы как враждебную территорию. Однако он помнил, что так было не всегда, и в детстве отец каждый год брал его с собой на прогулки по этим долинам. Он объяснял, как называются деревья, рассказывал о скалах, об облаках, и юный Мартен Сервас слушал его с почтительным восхищением. Мать тем временем расстилала на весенней траве скатерть и накрывала стол к пикнику, со смехом называя мужа педантом и занудой. В эти радужные дни в мире царило простодушие. Следя за дорогой, Сервас подумал, что, может быть, он оттого и не приезжал больше сюда, что эти места неизменно напоминали ему о родителях.

Господи, когда же ему наконец удастся очистить свой проклятый чердак от воспоминаний? Было время, когда он даже обращался к психоаналитику.

Через три года тот сдался и заявил:

– Я до чрезвычайности огорчен. Мне очень хотелось бы вам помочь, но я никогда не сталкивался со случаями такой стойкой сопротивляемости.

Сервас тогда улыбнулся, ответил, мол, ничего страшного, неважно, и подумал, что окончание сеансов психоанализа должно положительно отразиться на его бюджете.

Он снова огляделся вокруг. Рама – что надо. Вот только картины не хватает. Канте заявил, что ничего не знает. А Кати д’Юмьер, которая командует местной прокуратурой, настояла, чтобы он приехал один. Интересно, из каких соображений? Он воздержался от высказываний, но такое решение его насторожило. У него под началом находилась следственная бригада из семи человек, и все – шестеро мужчин и одна женщина – были загружены работой под завязку. Накануне они закончили расследовать дело об убийстве бомжа. Его тело со следами побоев обнаружили в пруду недалеко от деревни Ноэ и от шоссе, куда он, видимо, шел. Чтобы найти виновных, понадобилось меньше двух суток. Шестидесятилетнего бродягу за несколько часов до смерти видели в компании троих подростков из деревни. Самому старшему было восемнадцать лет, самому младшему – двенадцать. Поначалу они все отрицали, но потом достаточно быстро сознались. У них не было никакого мотива и ни малейшего раскаяния.

– Это был отброс общества, никчемный человек, – заявил старший.

Никто из них не состоял на учете ни в полиции, ни в каких-либо социальных службах. Дети из приличных семей. Хорошо учились, не были связаны с дурными компаниями. От их равнодушия у всех, кто участвовал в расследовании, кровь стыла в жилах. Сервас до сих пор помнил румяные лица мальчишек и большие ясные глаза, смотревшие на него безо всякого страха, даже с вызовом. Он попытался вычислить, кто был зачинщиком – в таких делах всегда есть заводила, – и, похоже, нашел. Им оказался не старший из парней, а средний по возрасту. Парадоксально, но его звали Клеман…[4]

– Кто на нас настучал? – спросил мальчишка в присутствии ошеломленного адвоката, с которым только что отказался иметь дело под предлогом, что тот никуда не годится. По закону он имел на это право…

– Здесь вопросы задаю я, – сказал полицейский.

– Держу пари, что это старуха Шмитц. Вот шлюха!

– Уймись. Придержи язык, – урезонивал его адвокат, нанятый отцом.

– Ты не на школьном дворе, – заметил Сервас. – Знаешь, сколько вам светит, тебе и твоим дружкам?

– Ну об этом еще рано говорить, – слабо возразил адвокат.

– Она достукается, п… старая! Сама напрашивается, чтобы ее укокошили. А я до этого охоч!

– Прекрати ругаться! – раздраженно цыкнул на него адвокат.

– Ты меня слышишь? – начал заводиться Сервас. – Вы рискуете сесть на двадцать лет. Посчитай!.. Когда ты выйдешь, будешь уже старым.

– Прошу вас, – снова начал адвокат. – Пожалуйста, без этого…

– Старым, как ты, что ли? А тебе сколько? Тридцать? Сорок? Неплохо живешь, вон и пиджак бархатный. Небось, немалых денег стоит. Что это вы тут мне шьете? Да это не мы! Ничего мы не делали, блин! В натуре, ничего не делали! Вы что, идиоты или как?

«Парень чист, – припомнил Сервас, чтобы заглушить поднимавшийся гнев. – У него никогда не было неприятностей с полицией, в школе вроде бы тоже».

Адвокат побелел и покрылся крупными каплями пота.

– Это тебе не телесериал, – спокойно произнес Сервас. – Отсюда ты уже не выйдешь. Ты уже сел. Если среди нас и есть идиот, так это ты.

Не похоже было, чтобы мальчишку проняло. Это достало Серваса. А парень по имени Клеман, казалось, не отдавал себе отчета в тяжести предъявленных ему обвинений. Сервасу уже приходилось читать статьи о подростках, которые насиловали, убивали и пытали, совершенно не сознавая ужаса содеянного. Они словно участвовали в компьютерной или ролевой игре, которая просто не задалась. До этого дня он отказывался верить в подобные вещи, считая все преувеличениями журналистов, а теперь сам столкнулся с этой жутью. Самым страшным оказалась не апатия трех юных убийц, а то, что такого рода дела перестали быть исключениями. Мир превратился в огромное поле для все более преступных экспериментов, которые Бог, дьявол или случай затевали в своих пробирках.

Вернувшись на рассвете домой, Сервас долго мыл руки, потом сбросил одежду и минут двадцать стоял под душем, чтобы смыть с себя все это и почувствовать, как теплая вода уносит грязь. Потом он взял с этажерки томик Ювенала и открыл его на тринадцатой сатире.

Где такой праздничный день, в какой не поймали бы вора,
Не было бы вероломств, обманов, преступно добытой
Прибыли, – денег таких, что берутся мечом или ядом?
Много ли честных людей? Насчитаешь их меньше, чем входов
В Фивы…[5]

«А ведь мы сами сделали этих мальчишек такими, какими они стали, – сказал он себе, закрывая книгу. – Какое же у них будущее? Да никакого. Все пошло прахом. Негодяи набьют себе карманы на этом деле и будут красоваться на телеэкранах, а родителей этих ребят уволят с работы, и в глазах собственных детей эти люди превратятся в проигравших. Почему они не бунтуют? Почему вместо автобусов и школ не поджигают модные бутики, банки или дворцы власть имущих?»

Наверное, он рассуждал как старик, махал кулаками после драки. Может, это оттого, что ему уже без нескольких недель сорок? Заниматься дальше тремя подростками Сервас предоставил своей следственной группе. Сейчас отвлечься было очень кстати, хотя он и не знал, что его тут ожидает.

Следуя указаниям жандарма, Сервас обогнул Сен-Мартен, не заезжая в город. Сразу за второй круговой развязкой дорога пошла вверх, он увидел внизу белые городские крыши, съехал на обочину и вышел из машины. Город оказался больше, чем думал Сервас. Там, откуда он приехал, сквозь дымку тускло проступали просторные снежные поля, а на том берегу реки, на востоке, виднелись промышленная зона, кемпинги и множество районов социального жилья, с длинными и низкими домами. Центр города, с его переплетением узких улочек, раскинулся у подножия самой высокой в окрестностях горы. Поросший пихтами склон пересекала двойная линия фуникулера.

Туман и снег искажали расстояние между городом и Сервасом, смазывали детали, и ему пришло в голову, что Сен-Мартен так просто не сдастся, его надо будет брать хитростью, а не штурмом.

Он снова сел в машину. Дорога поднималась все выше. Было видно, что летом здесь все буйно росло, и обилие листвы, хвои и мха не могли скрыть даже зимние снегопады. Повсюду слышался голос воды: ключей, речек, ручейков… Опустив стекло, он проехал пару деревень, где половина домов выглядела необитаемой. Появился новый указатель: «ГИДРОЭЛЕКТРОСТАНЦИЯ, 4 км».

Пихты исчезли, туман рассеялся. Вместо зелени по краям дороги теперь высились ледяные стены в человеческий рост, и все озарял нестерпимый северный свет. Сервас включил полный привод.

Наконец появилась гидроэлектростанция: типичное для индустриального века циклопическое каменное строение, прорезанное высокими узкими окнами и увенчанное шиферной крышей под толстой шапкой снега. За станцией в гору шли три огромные трубы. Автомобильная парковка была забита машинами, людьми в форме и журналистами. Среди скопления легковых автомобилей муниципальных властей выделялся грузовичок регионального телевидения с большой параболической антенной на крыше. У многих к ветровым стеклам изнутри были прикреплены беджики прессы. Еще наблюдались два «Лендровера», три «Пежо-306», два фургона «Транзит», все цветов жандармерии, и фургон с высокой надстройкой на крыше, в котором Сервас узнал передвижную лабораторию следственного отдела жандармерии департамента По. На посадочной площадке ожидал вертолет.

Прежде чем выйти из машины, Сервас посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Впалые щеки, под глазами круги – ни дать ни взять человек, прокутивший ночь напролет, хотя это совсем не в его привычках. Зато сорока лет ему бы никто не дал. Сервас пригладил рукой густые темные волосы, крепко поскреб двухдневную щетину, чтобы окончательно проснуться, и подтянул брюки. Господи, он опять похудел!

Несколько снежинок спланировали ему на щеки, но это не шло ни в какое сравнение с той метелью, что бушевала внизу. На улице резко похолодало, и Сервас понял, что надо было теплее одеваться. Все журналисты разом повернули к нему свои камеры и микрофоны, но его никто не узнал, и любопытство вмиг растаяло. Он направился к зданию станции, поднялся на три лестничных марша и предъявил удостоверение.

– Сервас!

Голос разнесся по гулкому холлу, как выстрел лавинной пушки[6]. Он обернулся. К нему подходила высокая, стройная, элегантно одетая женщина лет пятидесяти. Волосы выкрашены в светлый тон, на пальто из альпага наброшен шарф. Катрин д’Юмьер явилась собственной персоной, вместо того чтобы выслать кого-нибудь из заместителей. Сервас ощутил всплеск адреналина.

Профилем и блеском в глазах она напоминала хищную птицу. Те, кто ее не знал, перед ней робели, кто знал – тоже. Однажды кто-то сказал Сервасу, что Катрин готовит бесподобные спагетти «по-путански». Интересно, что она туда кладет? Человечью кровь? Она коротко встряхнула его руку. Пожатие было сильным, прямо как у мужчины.

– Мартен, вы кто по зодиаку?

Сервас улыбнулся. При первой встрече, когда он только пришел в криминальную полицию Тулузы, а она была всего лишь одним из товарищей прокурора, д’Юмьер задала ему тот же вопрос.

– Козерог.

Она сделала вид, что не заметила улыбки, пристально на него взглянула и заявила:

– Ага, вот чем объясняется ваша благоразумная осмотрительность и флегма! Тем лучше, посмотрим, удастся ли вам сохранить их после этого.

– После чего?

– Пойдемте, покажу.

Она пошла впереди через холл, и ее шаги гулко отдавались в огромном пустом пространстве. Для кого выстроены все эти здания в горах? Для будущей расы сверхлюдей? Каждый камень здесь кричит о вере в светлое индустриальное будущее, которое настанет после долгих лет ожидания. Так размышлял Сервас, направляясь следом за Катрин к застекленному помещению, где стояли металлические ящики с картотекой и с десяток письменных столов. Лавируя между ними, они подошли к маленькой группе людей в центре комнаты. Д’Юмьер представила их: капитан Рене Майяр, командующий бригадой жандармерии Сен-Мартена; капитан Ирен Циглер из отдела сыскной полиции По; мэр Сен-Мартена, маленький, широкоплечий, с львиной гривой волос и загорелым лицом. Еще здесь находился директор гидроэлектростанции Марк Моран, инженер, выглядящий, как и подобает технарю: коротко стриженные волосы, очки и спортивная фигура под пуловером с круглым воротом и подбитой мехом курткой-анораком.

– Я попросила майора Серваса оказать нам содействие. Когда я была товарищем прокурора в Тулузе, мне случалось к нему обращаться, и его бригада помогла нам распутать много деликатных дел.

«Помогла нам распутать». В этом вся д’Юмьер! Ей обязательно надо попасть в центр фотографии. Однако Сервас был к ней несправедлив. В Катрин д’Юмьер он нашел женщину, которая по-настоящему любила свое дело и не жалела для него ни времени, ни труда. Это он ценил. Он вообще любил серьезных людей и себя тоже относил к категории упрямцев, может быть, занудных.

– Майор Сервас и капитан Циглер будут совместно руководить расследованием.

Сервас увидел, как вытянулось красивое лицо капитана Циглер, и его в очередной раз посетила мысль, что дело, должно быть, очень важное. Совместное расследование полиции и жандармерии – всегда неиссякаемый источник склок, соперничества и сокрытия вещдоков. Но это соответствовало духу времени. Кати д’Юмьер была очень амбициозна и никогда не теряла из виду политического аспекта событий. Она прошла все ступени служебной лестницы: товарищ прокурора, первый товарищ, заместитель… Пять лет назад она стала главой прокурорского надзора в Сен-Мартене, и Сервас был уверен, что на этом Кати не остановится. Для такого ненасытного честолюбия, как у нее, Сен-Мартен слишком мал и чересчур удален от реалий современности. Пройдет год-другой, и она станет председателем суда по чрезвычайным делам.

– Тело нашли здесь, на станции? – спросил он.

– Нет, – ответил Майяр, ткнув пальцем в потолок. – Там, наверху. На площадке канатной дороги, в двух километрах вверх по горе.

– А кто пользуется канаткой?

– Рабочие, наладчики машин, – ответил директор станции. – Наверху подземный производственный корпус, он работает автономно и перегоняет воду из высокогорного озера по трем укрепленным трубам, которые видны отсюда. Фуникулер – единственное средство добраться туда в нормальную погоду. Есть еще посадочная площадка для вертолета, но ею пользуются, только если нужна срочная медицинская помощь.

– Больше никаких дорог или путей подхода?

– Есть тропа, по которой можно взобраться летом. Зимой ее покрывает метровый снег.

– То есть вы хотите сказать, что тот, кто совершил преступление, приехал на фуникулере? А как им пользоваться?

– Нет ничего проще. Имеется ключ, есть кнопка, приводящая его в движение, и еще одна – большая красная аварийная.

– Шкафчик с ключами находится здесь, – вмешался Майяр, указывая на прикрепленную к стене опечатанную металлическую коробку. – Печать взломали, дверца вскрыта. Тело было подвешено на последней опоре, там, на горе. Нет сомнений, что те, кто это сделал, воспользовались канаткой, чтобы перевезти труп.

– Никаких отпечатков пальцев?

– Во всяком случае, видимых. В кабине фуникулера много смазанных, их уже отправили в лабораторию. Сейчас снимают отпечатки пальцев у всех служащих, чтобы сравнить.

– В каком состоянии было тело? – тряхнув головой, спросил Сервас.

– Обезглавлено и расчленено. Кожа растянута в стороны, как огромные крылья. Сами полюбуетесь на видео. Сцена воистину ужасная. Рабочие до сих пор не пришли в себя.

Сервас сразу весь подобрался, пристально глядя на жандарма. Несмотря на то что жестокостей в наше время хватало, этот случай наверняка выходил из ряда вон. Он заметил, что капитан Циглер не подавала голоса, а только очень внимательно слушала.

– Макияж? Пальцы были отрезаны? – Он пошевелил рукой в воздухе.

На полицейском жаргоне словечко «макияж» означало стремление преступника сделать труп жертвы как можно менее узнаваемым, удалить те органы, которые обычно используются при идентификации: лицо, пальцы, зубы…

– Как?.. Вам никто не сказал? – Глаза офицера удивленно расширились.

– О чем? – Сервас нахмурился и увидел, как Майяр бросил быстрый взгляд на Циглер, потом на прокурора.

– Тело… – промямлил жандарм.

Сервас почувствовал, что теряет терпение, но мирно дожидался ответа.

– Тело было лошадиное.

– Лошадиное?! – Сервас, не веря своим ушам, оглядел следственную группу.

– Да, это был конь. Судя по всему, молодой и чистокровный.

Теперь Мартен повернулся к Кати д’Юмьер и спросил:

– Вы меня вызвали ради лошади?

– Я думала, вы в курсе, – начала оправдываться она. – Разве Канте вам ничего не сказал?

Сервас сразу вспомнил, как Канте в кабинете прикинулся самой невинностью. Он знал! Прекрасно знал, что Сервас откажется ехать расследовать убийство коня, имея на руках незакрытое дело бомжа.

– У нас там трое оболтусов бомжа убили, а вы меня выдернули ради какой-то клячи?

Голос д’Юмьер прозвучал примирительно, но твердо.

– Это не какая-то кляча, а конь чистейших кровей, очень дорогой. Скорее всего, он принадлежал Эрику Ломбару.

«Вот так фокус», – сказал себе Сервас.

Эрик Ломбар, сын Анри Ломбара, внук Эдуара Ломбара… Финансовая династия Ломбар заправляла всей индустрией и безраздельно правила в этом департаменте и в районе Пиренеев вот уже шесть десятков лет. Разумеется, у них был доступ во все коридоры и закоулки власти. В этих краях чистокровный жеребец Эрика Ломбара был, конечно, важнее убитого бомжа.

– Не надо забывать, что неподалеку отсюда находится заведение для социально опасных душевнобольных. Если преступление совершил кто-то из них, то это означает, что в данный момент он находится на свободе.

– Институт Варнье… Вы их запрашивали?

– Да. Они говорят, что все их подопечные на месте. Никому не разрешено покидать территорию, даже временно. По их словам, убежать оттуда невозможно, меры безопасности у них драконовские. Территория тщательно огорожена, вход только по биометрическим пропускам, персонал проходит строгий отбор, дальше в том же духе… Мы, конечно, все это проверим. Но у института прекрасная репутация по причине его огромной известности и… особого характера пациентов.

– Лошадь! – повторил Сервас.

Краем глаза он заметил, что капитан Циглер наконец-то покинула резервную позицию и на ее лице появилась улыбка. Она явно предназначалась для того, чтобы его удивить и нейтрализовать закипавшую злость. У капитана Циглер были зеленые глаза оттенка озерной глубины, а из-под форменной каскетки выглядывали заколотые наверх белокурые волосы, которые смотрелись очень хорошо. Губы чуть тронуты помадой.

– Зачем тогда все эти кордоны?

– Пока мы не будем до конца уверены в том, что никто из пациентов Института Варнье не сбежал, их не снимут, – ответила д’Юмьер. – Я не хочу, чтобы меня обвинили в халатности.

Сервас ничего не сказал. Зато подумал. Д’Юмьер и Канте, несомненно, получили приказ сверху. Всегда одно и то же. Оба они были прекрасными руководителями и намного превосходили карьеристов, наводнивших коридоры министерства. Зато у тех, как ни у кого другого, было обострено чувство опасности. Кому-нибудь из Главного управления, может и самому министру, пришла в голову мысль устроить весь этот цирк, чтобы угодить Эрику Ломбару, близкому другу многих высокопоставленных персон государства.

– А Ломбар? Где он сейчас?

– В Штатах, в деловой поездке. Мы хотим убедиться, что это именно его лошадь, прежде чем уведомлять.

– Управляющий сегодня утром сообщил нам о пропаже коня, – пояснил Майяр. – Стойло оказалось пустым. Все совпадает. Так что Ломбар не замедлит появиться.

– Кто нашел коня? Рабочие?

– Да, они сегодня утром поднимались наверх.

– Они часто туда забираются?

– Два раза в год: в начале зимы и после схода снегов, – ответил Моран. – Производственный корпус старый, механизмы изношены. Их необходимо регулярно отлаживать, хотя станция работает в автономном режиме. Последний раз рабочие поднимались туда месяца три назад.

Сервас заметил, что капитан Циглер не сводит с него глаз.

– Когда наступила смерть, известно?

– Навскидку – сегодня ночью, – сказал Майяр. – Вскрытие укажет на более точное время. Тот или те, кто это сделал, безусловно, знали, что туда должны подняться рабочие.

– Ночью станция не охраняется?

– Охраняется. Есть два сторожа, их помещение в конце здания. Но они утверждают, что ничего не видели и не слышали.

– Но лошадь наверх просто так не затащишь, даже мертвую. – Сервас нахмурил брови. – Нужен какой-то буксир. Фургон или автомобиль… Никто не появлялся на машине? Что, совсем никого не было? Может, они заснули и боятся в этом признаться, смотрели футбол или фильм по телевизору? Ведь чтобы погрузить лошадиный труп в кабину фуникулера, поднять его наверх, привязать, а потом спуститься, нужно время. Сколько человек тащили лошадь, как вы думаете? Кабина, наверное, шумит, когда едет наверх?

– Да, – вмешалась капитан Циглер. – Особенно когда приходит в движение после долгого стояния. Не услышать ее невозможно.

Сервас повернул голову. Капитан Циглер задавала себе те же вопросы, что и он. Что-то тут явно не вязалось.

– У вас есть какое-нибудь объяснение?

– Пока нет.

– Надо опросить всех поодиночке, – заметил он. – Сделать это сегодня, пока они не уехали обратно.

– Мы их уже рассадили по разным комнатам, под хорошей охраной, – спокойно и уверенно отозвалась капитан Циглер. – Они… вас ждут.

Он поймал ледяной взгляд, брошенный капитаном Циглер на д’Юмьер. Вдруг пол в здании завибрировал, казалось, закачалась вся станция. В первый момент Сервас растерялся и подумал о снежной лавине или о землетрясении, а потом понял: фуникулер. Циглер была права. Не заметить, как он пошел, невозможно. Дверь внутреннего помещения открылась.

– Спускаются, – доложил дежурный.

– Кто? – спросил Сервас.

– Труп, – объяснила Циглер. – Его спускают на фуникулере. И эксперты. Они закончили работу наверху.

Спускалась бригада экспертов-криминалистов, которой принадлежала передвижная лаборатория. Там обрабатывали фотоматериалы, имелись камеры, герметические переносные контейнеры для биологических проб, которые сразу отправят в Институт криминологических исследований национальной жандармерии в Розни-су-Буа, в парижском округе. Для скоропортящихся проб там имелся и холодильник.

– Пошли, – сказал он. – Хочу взглянуть на будущего короля заездов, обладателя Гран-при Сен-Мартена.

Выйдя на улицу, Сервас поразился количеству журналистов. Он бы еще понял, если бы они съехались сюда ради убийства и трупа, но ради лошади! Приходилось верить, что мелкие личные неприятности миллиардеров вроде Эрика Ломбара стали сюжетом, достойным внимания не только читающей публики, но и журналистов.

Он шел, стараясь по возможности не запачкать ботинки в грязном снегу, и все время ощущал себя объектом пристального внимания капитана Циглер.

Тут Сервас и увидел…

Словно частичка ада, если бы тот был сотворен изо льда…

Его передернуло, но он заставил себя смотреть. Труп коня был привязан широкими ремнями на манер детских помочей и закреплен на большой тачке для тяжелых грузов, снабженной легким мотором и пневматическим домкратом. Сервас подумал, что, наверное, те, кто тащил коня наверх, тоже использовали эту тачку… Все уже приготовились выйти из кабины. Сервас отметил для себя, что кабина была весьма внушительных размеров, и вспомнил недавнюю вибрацию. Как охрана умудрилась ничего не заметить?

Скрепя сердце он переключил внимание на коня. Сервас ничего в них не понимал, но сразу решил, что этот был красавцем. Его длинный хвост блестел черными прядями, по оттенку гораздо темнее общего окраса шерсти, цвета обжаренного кофе, с вишневым отливом. Великолепное животное казалось изваянным из какого-то гладко отполированного экзотического дерева. Ноги были того же цвета, что и хвост и то, что осталось от гривы. Шерсть беловато поблескивала множеством мелких льдинок. Сервас прикинул, что если здесь температура упала ниже нуля, то наверху должно быть гораздо холоднее. Наверное, жандармы пользовались газовой горелкой или паяльником, чтобы удалить лед с ремней. Кроме того, животное выглядело как одна сплошная рана, с боков, как крылья, свешивались два больших куска шкуры.

Присутствующих охватил ужас.

Там, где сняли шкуру, виднелась освежеванная плоть, каждый мускул выделялся, как на рисунке в анатомическом атласе. Сервас бросил беглый взгляд вокруг себя. Циглер и Кати д’Юмьер побледнели до синевы, у директора станции было такое лицо, словно он увидел призрак. Сервасу редко приходилось любоваться чем-то подобным, и он в полной растерянности отдал себе отчет в том, что вид человеческого страдания стал для него делом привычным, а вот муки животного поразили и взволновали его намного больше. К тому же голова… Вернее, ее отсутствие и огромная рана на шее, там, где она должна быть. Эта недостача придавала всей фигуре некую невыносимую странность, сродни той, что бывает в работах сумасшедших художников. Сервас не смог удержаться, чтобы не подумать об Институте Варнье. Трудно было не связать с ним это зрелище, несмотря на утверждение директора, что никто из пациентов сбежать не мог.

Мартен Сервас инстинктивно согласился с тем, что тревога Кати д’Юмьер была вполне оправданной. Тут дело касалось не только коня. При взгляде на то, как он был убит, по спине бежали мурашки.

Внезапный звук мотора заставил всех обернуться.

На шоссе показался огромный черный японский внедорожник с полным приводом и припарковался неподалеку. Журналисты, несомненно, ожидали появления Эрика Ломбара, но просчитались. Человеку, который вылез из вездехода с тонированными стеклами, было лет шестьдесят, его голову покрывал серо-стальной ежик волос. Сложением и манерой держаться он напоминал отставного военного или дровосека. Сходство с дровосеком увеличивала клетчатая рубаха с закатанными рукавами, из которых выглядывали сильные руки. Холод был ему нипочем. Сервас заметил, что он не сводит глаз с трупа коня. Не обращая ни на кого внимания, мужчина обогнул группу стоящих людей и направился к животному. Сервас увидел, как сразу опустились его плечи.

Человек повернулся к ним, покрасневшие глаза сверкнули болью и гневом.

– Какая сволочь это сделала?

– Вы Андре Маршан, управляющий конюшней месье Ломбара? – спросила Циглер.

– Да, это я.

– Вы узнаете животное?

– Да, это Свободный.

– Вы в этом уверены? – спросил Сервас.

– Конечно.

– Нельзя ли поточнее? У животного нет головы.

Маршан испепелил его взглядом, пожал плечами, снова повернулся к трупу коня и заявил:

– Вы что, думаете, в округе много таких потрясающих годовалых жеребцов? Я могу его узнать так же легко, как вы своего брата или сестру. Хоть с головой, хоть без нее. – Он указал пальцем на левую переднюю ногу. – К примеру, эта белая бальцана на ми-патюроне.

– Белое что?

– Полоска над копытом, – перевела Циглер. – Спасибо, месье Маршан. Мы собираемся перевезти труп на конный завод в Тарб для вскрытия. Принимал ли Свободный какое-нибудь медикаментозное лечение?

Сервас не верил своим ушам. Они что, собирались проводить токсикологическую экспертизу коня?

– У него было отменное здоровье.

– Вы привезли его документы?

– Да, они в вездеходе. – Управляющий вернулся к автомобилю, порылся в бардачке и подошел с пакетом бумаг в руках. – Вот карта регистрации и сопроводительное удостоверение.

Циглер принялась изучать документы. Глядя из-за ее плеча, Сервас рассмотрел множество рубрик, клеток и рамочек, заполненных от руки ясным, твердым почерком. Еще там были рисунки лошадиных фигур в фас и в профиль.

– Месье Ломбар обожал этого коня. Он был его любимцем. У него прекрасная родословная. Великолепный ярлинг. – Голос его прервался от ярости и муки.

– Ярлинг?.. – шепнул Сервас на ухо Циглер.

– Так называют чистокровных одногодков.

Пока она изучала документы, он не смог удержаться, чтобы не залюбоваться ее профилем. Ирен была обворожительна, от нее исходила аура компетентной авторитетности. Он дал бы ей лет тридцать. Обручального кольца она не носила. Сервас сразу задался вопросом: есть ли у нее дружок или она ведет холостую жизнь? Может, разведена, как и он сам?

– Кажется, вы обнаружили пустое стойло сегодня утром? – обратился он к управляющему.

Маршан снова бросил на него быстрый взгляд, в котором сквозило все презрение специалиста к профану.

– Нет, конечно, – отрезал он. – Наши кони не спят в стойлах. У каждого свой бокс. У них беспривязное содержание, боксы находятся рядом, под одной крышей, для лучшей социализации животных. Я обнаружил его бокс пустым, со следами взлома.

Серваса не интересовала разница между стойлом и боксом, но в глазах Маршана это было важно.

– Надеюсь, вы найдете подонков, которые это сделали, – процедил Маршан.

– Почему вы говорите «подонков»?

– А вы думаете, один человек способен затащить лошадь в горы? Станция-то хоть охраняется?

Это был вопрос, на который никто не желал отвечать.

Кати д’Юмьер, до времени державшаяся в стороне, подошла к управляющему.

– Передайте месье Ломбару, что мы сделаем все возможное, чтобы найти того, кто это совершил. Он может звонить мне в любое время.

Маршан уставился на высокую женщину в форме, прямо как этнограф, перед которым оказалась представительница особо интересного и редкого племени амазонок.

– Передам, – отозвался он. – Я хотел бы забрать тело коня после вскрытия. Месье Ломбар, несомненно, пожелает похоронить его в своем имении.

– Tarde venientibus ossa, – продекламировал Сервас, и его удивило изумление, возникшее на лице Циглер.

– Это латынь, – констатировала она. – Что означает фраза?

– «Тот, кто опаздывает к столу, находит лишь кости». А я хотел бы подняться наверх.

Она посмотрела ему в глаза. Роста они были почти одинакового. Под формой Сервас угадал стройное, гибкое, мускулистое тело. Девчонка красивая, здоровая и без комплексов. На память ему пришла Александра, его бывшая жена, в молодости.

– До или после допроса служащих?

– До.

– Я вас отвезу.

– Могу и сам добраться, – заметил он, указывая на фуникулер.

Она неопределенно покрутила рукой, улыбнулась и заявила:

– Впервые встречаю сыщика, говорящего на латыни. Кабину уже опечатали. Возьмем вертолет.

– Вы что, сами поведете? – Сервас побледнел.

– Вас это удивляет?

3

Вертолет ринулся на штурм горы, как комар на слоновью спину. Просторная шиферная крыша электростанции и стоянка, где теснились автомобили, пошли вниз даже слишком быстро, и у Серваса под ложечкой появился противный холодок.

Внизу на белом снегу от площадки фуникулера до передвижной лаборатории сновали техники в белых комбинезонах, перетаскивая контейнеры с биоматериалом, взятым наверху. Отсюда они казались крошечными, как муравьи. Сервас надеялся, что они хорошо знают свое дело. Так было не всегда, порой при расследовании преступлений работа технических специалистов оставляла желать много лучшего. Не хватало времени и денег, бюджет был слишком мал – в общем, старая песня. Новую пели только политики, обещающие лучшие времена.

Лошадиный труп завернули в собственную шкуру, поместили на длинные носилки на салазках и погрузили в медицинскую машину, которая, завывая сиреной, помчалась прочь со станции, как будто бедный конь нуждался в неотложной помощи.

Сервас смотрел перед собой сквозь плексигласовое стекло вертолета.

Время истекло. Три огромные трубы, внезапно появившиеся из-за здания станции, круто взбегали вверх по склону горы. Параллельно им были расставлены опоры канатки. Он бросил короткий взгляд вниз и тотчас же об этом пожалел. Станция виднелась далеко на дне долины, машины и фургон стремительно уменьшались и с высоты казались маленькими точками. Трубы летели вниз, как лыжники с трамплина, от круговерти камней и льда захватывало дух. Сервас побледнел, сглотнул и стал смотреть наверх. Кофе, который он отхлебнул из термоса, плескался где-то в середине горла.

– По-моему, тесновато для полетов.

– Ничего, нормально.

– У вас голова не кружится?

– Нет.

Капитан Циглер улыбнулась под шлемом с наушниками. Сервас не видел ее глаз, скрытых за темными очками, зато мог вволю любоваться загаром и легким золотистым пушком на щеках, игравшим в отсветах горного солнца.

– Весь этот цирк – ради лошади, – сказала вдруг она.

Он понял, что ей подобная показуха понравилась не больше, чем ему. Теперь, когда они оказались вдали от посторонних ушей, Ирен пользовалась случаем, чтобы сказать ему об этом. Интересно, ее принудило начальство или же ей просто неохота заниматься данным делом?

– Вы не любите лошадей? – спросил он, чтобы поддеть женщину.

– Очень люблю, – ответила она без улыбки. – Но дело тут не в этом. У нас те же трудности, что и у вас. Не хватает средств, материалов, персонала – и преступники вечно на полкорпуса впереди. Отдавать столько сил ради лошади…

– Да, но кто-то же смог сотворить такое с ней.

– Да, – согласилась она с живостью, и он понял, что Циглер разделяет его тревогу.

– Расскажите поподробнее, что произошло наверху.

– Вы имеете в виду металлическую платформу?

– Да.

– Это конечная площадка фуникулера. Там, над самым тросом, был привязан труп коня. Хорошо выстроенная мизансцена. Сами увидите запись. Издали рабочим показалось, что это большая птица.

– Сколько их было?

– Четверо плюс повар. С верхней платформы фуникулера дверь ведет в шахту, по которой рабочие добираются до подземного корпуса. За платформой имеется бетонная площадка. Кран грузит необходимые материалы на двухместные тягачи с прицепами. Колодец шахты уходит вниз на семьдесят метров и ведет в галерею, в глубь горы. Эти семьдесят метров – проклятое место, потому что спускаться приходится фактически тем же путем, по которому вниз, в укрепленные трубы, устремляется вода из горного озера. Пока люди не спустятся, перепускные клапаны закрыты.

Вертолет подлетел к платформе, торчащей из склона горы, как буровая вышка. Она почти висела над пропастью, и у Серваса опять похолодело в животе. Под площадкой склон головокружительно обрывался, внизу, примерно в километре, между вершинами виднелось горное озеро, перегороженное полукруглой плотиной.

Возле платформы на снегу Сервас различил следы. Снег притоптали эксперты, собиравшие пробы для анализа. Там, где что-то обнаружили, они оставили желтые пластиковые прямоугольники с черными номерами. На стойках платформы еще висели магнитные галогенные прожектора. Он отметил про себя, что на этот раз изолировать место преступления труда не составило, основная проблема заключалась в холоде.

Циглер указала на платформу:

– Рабочие даже не стали выходить из кабины, сразу дали сигнал и спустились. Они напугались до жути. Может, решили, что псих, который это сделал, еще наверху.

Сервас посмотрел на соседку. Чем больше он ее слушал, тем интереснее ему становилось и тем больше вопросов возникало.

– Как по-вашему, мог кто-нибудь в одиночку, без посторонней помощи, затащить сюда мертвого коня и закрепить труп среди тросов? Трудная задача, а?

– Свободный весил около двухсот кило, – ответила она. – Даже без головы и шеи это все равно около центнера с половиной. Вы только что видели тачку, которая и не такие тяжести перевезет. Допустим, кому-то удалось затащить сюда лошадь с помощью тележки или тачки. А закрепить? Один человек точно не справился бы. Хотя, наверное, вы правы. Даже для того, чтобы затащить, нужен специальный транспорт.

– Сторожа на станции ничего не видели.

– Их было двое.

– Ничего не слышали.

– Их было двое.

Оба они прекрасно знали, что в семидесяти процентах случаев убийц удавалось идентифицировать в течение двадцати четырех часов с момента совершения преступления. Но как быть, если жертвой стала лошадь? Такого рода вопросы явно не входили в полицейскую статистику.

– То, о чем вы думаете, слишком просто, – сказала Циглер. – Два сторожа и один конь. Но какой мотив? Если они решили почему-то отыграться на коне Эрика Ломбара, то зачем распинать его здесь, на верхней площадке фуникулера? Ведь тогда они первые попадают под подозрение.

Сервас поразмыслил над ее словами. Действительно, зачем? С другой стороны, не могло быть так, чтобы они ничего не слышали.

– И потом, зачем им было творить такое?

– У каждого свои тайны. Нет просто сторожей, сыщиков или жандармов.

– У вас, к примеру, есть тайны?

– А у вас?

– Есть. Но тут рядом Институт Варнье, – упрямо сказала она, маневрируя вертолетом. – Там наверняка найдется не один тип, способный на такие штучки.

У Серваса снова заныло под ложечкой.

– Вы хотите сказать, что кому-то удалось выйти из института и вернуться незамеченным?

Он быстро что-то прикинул в уме.

– Добраться до конюшен, убить коня, вынести его из бокса и в одиночку погрузить на транспорт? Никто ничего не заметил, ни здесь, ни в институте? Расчленить тело, поднять его наверх…

– Согласна, это абсурд, – сдалась она. – Все-таки мы все время упираемся в одно и то же. Как мог даже сумасшедший затащить коня наверх без посторонней помощи?

– Допустим, двое психов выбрались из института, и их никто не заметил, а потом вернулись, и их никто не хватился? Нет, это не выдерживает критики!

– Как и вся эта история.

Вертолет резко накренился вправо и вошел в вираж… или, может, гора накренилась влево. Сервас не смог бы ответить на этот вопрос. Ему пришлось в очередной раз сглотнуть. Платформа и блокгауз со входом в шахту остались позади. Под плексигласовым пузырем кабины замелькали нагромождения скал, потом появилось озеро. Оно было намного меньше того, что открывалось внизу. Его поверхность, спрятанную в углублении между горами, покрывал толстый слой льда и снега, оно казалось кратером заледеневшего вулкана.

На берегу озера, рядом с небольшим шлагбаумом, Сервас заметил жилой дом.

– Верхнее озеро и шале, где живут рабочие, – сказала Циглер. – Они ездят сюда на фуникулере, который поднимается из глубины горы прямо к дому и соединяет его с подземным производством. Здесь люди спят, едят и коротают время по вечерам. Они проводят тут пять дней, а на выходные спускаются в долину. Так три недели. У них есть все современные удобства, даже телевизор со спутниковой антенной. Но все равно работа очень тяжелая и опасная.

– По той причине, что они не могут добраться сюда, предварительно не перекрыв поток подземной реки?

– На электростанции нет вертолета. Посадочная площадка используется только в крайних случаях, как наверху, так и внизу. Никто не знает, сколько на это понадобится времени…

Вертолет стал мягко снижаться над маленькой плоской площадкой посреди хаоса из ледяных глыб и осыпавшихся моренных гряд. Его окружило белесое облако. Внизу на снегу Сервас увидел букву H[7].

– У нас есть шанс, – коротко бросила Циглер. – Прошло всего пять часов с тех пор, как рабочие обнаружили труп, и больше сюда нельзя было добраться. Мешала слишком плохая погода.

Вертолет коснулся земли, и Сервас сразу почувствовал, что ожил. Земля под ногами – это все-таки твердь, хотя и на высоте две тысячи метров. Однако он понимал, что обратно придется возвращаться тем же путем, и в животе снова засквозил противный холодок.

– Если я правильно понял, в плохую погоду, как только галереи заполняются водой, рабочие оказываются пленниками горы. А как им быть в случае аварии?

Капитан Циглер скорчила выразительную гримасу.

– Им надлежит перекрыть заслонки, подождать, пока схлынет вода, и выбираться на фуникулере. Чтобы добраться до станции, понадобится часа два, максимум три.

Сервасу очень интересно было бы узнать, какие надбавки полагаются за такой риск.

– Кому принадлежит производство?

– Группе Ломбара.

Группа Ломбара. Дознание еще только началось, а Ломбар уже второй раз засветился на экранах радаров. Сервас представил себе всевозможные общества, дочерние предприятия и холдинги во Франции и во всем мире, этого осьминога, щупальца которого протягиваются повсюду и вместо крови наполняют сердце деньгами, вытянутыми миллиардами присосок. Он не был силен в бизнесе, но, как все в наше время, понимал значение слова «многонациональный». Насколько рентабельна была для группы Ломбара такая вот старая высокогорная электростанция?

Лопасти винта замедлили вращение и остановились, шум турбины стих.

Наступила тишина.

Циглер сняла шлем, открыла дверцу и спрыгнула на землю. Сервас последовал за ней, и они направились к замерзшему озеру.

– Мы на высоте две тысячи сто, – сказала она. – Чувствуете?

Сервас полной грудью вдохнул чистый ледяной воздух. Голова немного кружилась, то ли после полета, то ли от высоты. Ощущение было скорее восторженным, чем тревожным, сродни тому опьянению, какое чувствуешь, погружаясь в глубину. Интересно, есть ли опьянение вершинами? Его заворожила дикая красота этого места. Каменное одиночество, сияющая белая пустыня. Ставни в доме были закрыты. Сервас живо представил себе, что должны чувствовать рабочие, каждое утро перед спуском во мрак открывая окна, выходящие на озеро. Наверное, они думали о том, что им придется много долгих часов проводить в чреве горы, в оглушительном грохоте машин, при искусственном освещении.

– Пошли? Галереи пробурили в тысяча девятьсот двадцать девятом году, а оборудование установили годом позже, – объясняла Циглер по дороге.

Дом был снабжен навесом, держащимся на массивных каменных столбах. Получалась галерея, на которую выходили все окна, за исключением бокового. На одном столбе Сервас заметил металлический цилиндр: муфту для крепления параболической антенны.

– Вы осматривали галереи?

– Конечно. Наши люди все еще там. Но я не думаю, что они что-нибудь найдут. Эти типы, скорее всего, туда не заходили. Они затащили лошадь в кабину фуникулера и закрепили ее наверху, а потом спустились.

Ирен потянула на себя дверь. Внутри горел свет. Все было готово к приему постояльцев: двухместные комнаты, гостиная с телевизором, двумя диванами и буфетом, просторная кухня с большим столом. Циглер потянула его в ту часть дома, которая примыкала к скале, в комнату с металлическими шкафчиками и закрепленными на стенах вешалками, видимо служившую одновременно тамбуром и раздевалкой. В глубине комнаты Сервас заметил желтую зарешеченную дверцу фуникулера, а за ней черный провал галереи, ведущей вниз.

Циглер махнула рукой, мол, входи, потом закрыла за ними дверцу и нажала кнопку. Мотор запустился, и кабина пошла вниз под углом градусов в сорок пять. Она медленно ползла по гладким рельсам, слегка вибрируя, и в черном туннеле, словно встречая ее, ритмично вспыхивали неоновые лампы. Шахта вывела в просторный зал, вырубленный в скале. Тут стояли станки, лежало множество труб и тросов. Рабочие здесь носили те же белые комбинезоны, что и персонал станции. Видимо, это была здешняя форма.

– Я бы хотел, чтобы этих рабочих допросили как можно скорее, до завтра. Не давайте им разойтись по домам. А что, сюда каждую зиму приезжают одни и те же люди?

– О чем вы подумали?

– Да пока ни о чем. Расследование в этой стадии похоже на перекрестье лесных дорожек. Все тропки сошлись, а правильная только одна. Когда безвылазно сидишь на горе, в замкнутом пространстве, вдали от мира, это связывает и давит. Тут надо иметь крепкую голову.

– Старые рабочие за что-то разозлились на Ломбара? Но зачем такой странный спектакль? Когда кто-нибудь хочет отомстить нанимателю, он является на рабочее место с оружием и, как правило, ругается с патроном или с его коллегами, прежде чем вступить в бой. Но ему никак не придет в голову привязывать коня на площадке фуникулера.

Сервас понимал, что она права.

– Надо провести психиатрическое тестирование всех, кто работал и работает на электростанции в последние годы, – сказал он. – Особенно тех, кто отправлялся именно сюда.

– Прекрасно! – прокричала она, пытаясь заглушить шум мотора. – А сторожей?

– Сначала персонал, потом сторожей. Если надо, будем допрашивать всю ночь.

– Ради коня!

– Ради коня, – подтвердил он.

– У нас есть шанс! В нормальную погоду здесь стоит невероятный грохот! Но сейчас заслонки закрыты, и вода из озера не поступает в распределительную камеру.

Сервас находил, что шум – вовсе не такое уж зло.

– Как это все работает? – спросил он, и ему тоже пришлось почти кричать.

– Я толком не знаю! Верхнее озеро наполняется талыми водами. Вода по подземным галереям поступает в укрепленные трубы, те самые, что мы видели, когда летели сюда. По ним она устремляется вниз, в долину, к гидравлическим механизмам электростанции. За счет силы падения воды вертятся турбины. Вода поступает каскадом, или что-то в этом роде. Турбины преобразуют энергию ее падения в механическую. Затем генераторы переменного тока вырабатывают электричество, а оно уже передается по линиям высокого напряжения. Станция дает пятьдесят четыре миллиона киловатт-часов в год: достаточно, чтобы обеспечить город с тридцатитысячным населением.

Выслушав эту маленькую лекцию, Сервас не мог не улыбнуться.

– Для человека несведущего вы на удивление компетентны.

Он обвел взглядом темную зарешеченную пещеру, металлические конструкции, сквозь которые протянулись кабели и вентиляционные трубы, неоновые лампы, огромные механизмы с контрольными щитками, бетонированный пол…

– Ладно, надо возвращаться, здесь мы ничего не найдем.

Когда они вышли, небо нахмурилось, и темные облака заклубились над ледяным кратером озера, который сразу обрел жутковатый вид. Ветер неистово завертел снежные хлопья. Пейзаж вдруг стал соответствовать совершенному преступлению: в нем проступило что-то хаотичное, темное и леденящее душу. Завывания ветра вполне могли заглушить отчаянное ржание умирающего коня.

– Надо спешить! – прокричала Циглер. – Погода портится.

Ветер трепал ей волосы, и белокурые пряди в беспорядке выбивались из прически.

4

– Мадемуазель Берг, не стану от вас скрывать, я не понимаю, почему доктор Варнье так настаивает на том, чтобы вы у нас работали. Я имею в виду клиническую и генетическую психологию, теории Фрейда – в общем, всю эту… муру. Лично я предпочитаю англосаксонскую методику.

Доктор Франсис Ксавье восседал за большим письменным столом. Это был маленький холеный человечек, еще не старый, в белом халате, с ярким галстуком в цветочек, с крашеными волосами и в экстравагантных красных очках. Говорил он с легким квебекским акцентом.

Диана стыдливо перевела глаза на «Руководство по умственным расстройствам», опубликованное Американской ассоциацией психиатров. Кроме него, на столе не лежало ни единой книги. Она чуть нахмурила брови. Оборот, который принимал разговор, ей не нравился, но Диана выжидала, пока маленький человечек выложит все карты.

– Прошу меня понять, я психиатр. Как бы это точнее выразиться?.. Я не желаю вас обидеть, но не вижу, какой интерес вы можете представлять для нашего учреждения.

– Я… я приехала сюда с целью углубления подготовки, доктор Ксавье. Доктор Варнье должен был вам сказать. И потом, ваш предшественник пригласил ассистента еще до своего ухода и дал согласие на мое отсутствие… простите, присутствие здесь. Меня пригласили в это учреждение после окончания Женевского университета. Если вы против моего приезда, то можете уведомить об этом…

– С целью углубления подготовки? – Ксавье поджал губы. – Да вы понимаете, где находитесь? На факультете? Убийцы, которые подстерегают вас в здешних коридорах, намного страшнее, чем ваши самые жуткие ночные кошмары, мадемуазель Берг. Они – наша Немезида, кара за убийство Бога во имя строительства общества, где зло стало нормой.

Последняя фраза показалась Диане напыщенной, как, впрочем, и все в докторе Ксавье. Но тон, которым он произнес эти слова – смесь страха и сладострастия, – заставил ее содрогнуться. Она почувствовала, как волосы встали дыбом на затылке. Ксавье их боится. Они бродят по ночам, когда он спит, а может, доктор слышит, как убийцы орут возле его комнаты.

Она разглядывала неестественный цвет крашеных волос Ксавье и вспоминала Густава Ашенбаха из «Смерти в Венеции» Томаса Манна. Тот тоже красил волосы, брови и усы, чтобы понравиться юноше, которого встретил на пляже, и обмануть приближающуюся смерть. Он не отдавал себе отчета, насколько безнадежна его патетическая затея.

– У меня есть опыт в судебной психиатрии. За три года я работала более чем со ста преступниками, совершившими свои злодеяния на сексуальной почве.

– Сколько из них были убийцами?

– Один.

Ответом ей была холодная короткая улыбка. Ксавье склонился над ее досье.

– Диплом психолога, еще один, Высшей школы клинической психологии Женевского университета, – читал он, и красные очки сползали на кончик носа.

– Я четыре года работала в частном кабинете психиатрии и судебной психологии. Видные специалисты поручали мне экспертизы в гражданских и уголовных делах. Все это записано в моем резюме.

– Стаж работы в пенитенциарных учреждениях?

– Медицинская служба тюрьмы Шан-Долон, судебная экспертиза. Я отвечала за виновных в преступлениях, совершенных на сексуальной почве.

– Международная академия права и психического здоровья, Женевская ассоциация психологов-психотерапевтов, Швейцарское общество судебной психологии… Ну-ну, хорошо… – Он снова перевел глаза на Диану, и у нее возникло неприятное ощущение, что она стоит перед судом присяжных. – Тут дело вот в чем. У вас совершенно нет опыта, необходимого для работы с такими пациентами, как наши. Вы молоды, вам еще многому надо научиться. Вы, сами того не желая, разумеется, по неопытности способны разрушить то, что нам с таким трудом удалось отладить. Это может привести к лишним страданиям наших клиентов.

– Что вы хотите сказать?

– Весьма сожалею, но я не хотел бы, чтобы вы занимались теми семью наиболее опасными пациентами, которые содержатся у нас в секторе А. Я не нуждаюсь в ассистенте, у меня есть заместитель: старшая медицинская сестра.

Она так долго молчала, что у него поползла наверх бровь, а когда заговорила, голос ее звучал спокойно и твердо.

– Доктор Ксавье, я приехала сюда именно для работы с этими пациентами. Доктор Варнье должен был вас уведомить. В ваших документах содержится корреспонденция, которой мы обменивались. Условия нашего соглашения предельно ясны. Доктор Варнье разрешил мне не только ознакомиться с пациентами сектора А, но и составить в результате бесед с ними рапорт психологической экспертизы. В особенности это касается пациента по имени Юлиан Гиртман.

Диана увидела, как Ксавье помрачнел, улыбка исчезла с его лица, а потом он сказал:

– Мадемуазель Берг, этим учреждением в настоящий момент заведую я, а не доктор Варнье.

– В таком случае мне здесь делать нечего. Мне остается только сообщить о вашем решении в вышестоящую организацию, прежде всего – в Женевский университет и доктору Шпицнеру. Я приехала издалека, доктор Ксавье. Вам следовало бы предупредить меня заранее. – Она поднялась.

– Мадемуазель Берг, подождите! – воскликнул Ксавье, вскакивая и протягивая руки, словно хотел что-то от себя отодвинуть. – Не будем горячиться! Сядьте! Садитесь, прошу вас! Поймите меня правильно. Я ничего против вас не имею, уверен, что у вас благие намерения. Кто знает, может быть, с определенной точки зрения… ваш, так сказать, междисциплинарный вклад сможет благоприятствовать пониманию этих монстров. Ну да, почему бы и нет? Единственное, о чем я вас прошу, это не вступать с ними в контакт без острой необходимости и строго соблюдать внутренний распорядок. Спокойствие в этом месте находится в весьма шатком равновесии. И хотя здесь меры безопасности вдесятеро превышают те, что приняты в любой психиатрической клинике, малейшее нарушение порядка может иметь неисчислимые последствия.

Франсис Ксавье вышел из-за стола. Он был еще меньше ростом, чем показался сначала. В Диане было метр шестьдесят семь, а Ксавье едва дотягивал до нее, даже стоя на каблуках. Безупречной белизны халат свободно болтался на нем.

– Пойдемте, я вам все покажу.

Он открыл встроенный шкаф. На вешалках стройным рядком висели белые халаты. Ксавье снял один и протянул Диане. На нее пахнуло затхлостью и дезинфекцией.

– Это действительно страшные люди, – мягко сказал он, глядя ей прямо в глаза. – Забудьте о том, кто они и что совершили. Сосредоточьтесь только на работе.

Она вспомнила, что Варнье по телефону говорил ей то же самое, почти слово в слово.

– Мне уже приходилось сталкиваться с социопатами, – возразила Диана, и на этот раз в ее голосе не было прежней уверенности.

– Но не с такими, мадемуазель. – Сквозь красные очки на миг сверкнул странный взгляд. – Не с такими.

Белые стены, такой же пол и неоновый свет… Как и у большинства жителей Запада, у Дианы этот цвет ассоциировался с невинностью, искренностью, непорочностью. Тем не менее внутри этой белизны обитали чудовищные убийцы.

– Вначале белый цвет был символом смерти и траура, – сказал Ксавье, словно прочтя ее мысли. – На Востоке это до сих пор так. Белый – цвет высшего значения, как и черный. Кроме того, он связан с ритуалами перехода. Как для вас в настоящий момент, правда? Я здесь всего несколько месяцев и не выбирал эту окраску.

Стальные решетки открывались перед ними, чтобы сразу захлопнуться за спинами, в массивных стенах щелкали электронные замки. Впереди маячил низенький силуэт Ксавье.

– Где мы находимся? – спросила Диана, подсчитывая про себя камеры слежения, двери и выходы.

– Переходим из административного корпуса непосредственно в здание психиатрической клиники. Это закрытая территория с первым уровнем защиты.

Диана следила, как он вставил магнитную карту в черную коробочку на стене. Считав карту, аппарат вытолкнул ее назад. Решетка открылась, и они оказались в комнате, застекленной с другой стороны. Внутри перед экранами телевизионного слежения сидели двое охранников в оранжевых комбинезонах.

– На сегодняшний день у нас восемьдесят восемь пациентов, которые считаются опасными и способными на агрессию. Они поступают к нам из тюремных больниц и других психиатрических учреждений Франции, а также Германии, Швейцарии, Испании… У этих людей психические расстройства отягощены склонностью к насилию и совершению преступлений. Как правило, это пациенты психиатрических клиник, проявляющие чрезмерную агрессивность, и заключенные с тяжкими психозами, которых не могут содержать в тюрьмах. Бывают и убийцы, признанные невменяемыми на судебных процессах. Наши пациенты требуют высокой квалификации персонала и такого размещения, которое обеспечивало бы безопасность больных и тех, кто их посещает. Сейчас мы находимся в павильоне С. У нас три уровня безопасности: слабый, умеренный и сильный. Это зона слабого уровня.

Диана морщилась всякий раз, когда Ксавье заговаривал о пациентах.

– Институт Варнье проявляет уникальное мастерство в обращении с агрессивными, опасными и буйными пациентами. Наша практика базируется на самых новых и прогрессивных стандартах. Сначала мы проводим психиатрическую и криминологическую оценку, непременно включающую в себя фантазмографический и плетизмографический анализы[8].

Диану передернуло. Плетизмографический анализ состоял в измерении реакции пациента на сильные звуковые и зрительные раздражители, согласно разным сценариям и при участии тех или иных ассистентов. Больному могли, к примеру, показать обнаженную женщину или ребенка.

– Вы применяете аверсивные воздействия к тем, у кого выявляются отклонения в результате плетизмографической экспертизы?

– Конечно.

– Аверсивная плетизмография вызывает множество сомнений.

– Здесь она применяется, – жестко ответил Ксавье.

Она почувствовала, как он напрягся. Всякий раз, когда речь заходила об аверсивных методах воздействия, Диана вспоминала «Заводной апельсин»[9]. Аверсивный метод заключается в том, что фантазм, свидетельствующий о психическом отклонении – запись на DVD сцен насилия, обнаженных детей и т. д., – соединяется с сильным отрицательным, часто болезненным воздействием: электрошоком, резким вдохом паров нашатырного спирта. В результате реакция пациента меняется на противоположную. Систематическое применение данного метода способно надолго изменить его поведение. В какой-то мере это выработка условного рефлекса по Павлову. Такой метод применяется к насильникам и педофилам во многих странах, в частности, в Канаде.

Ксавье нажимал и отпускал кнопку авторучки, торчащей у него из нагрудного кармана.

– Я знаю, что многие французские специалисты скептически настроены по отношению к поведенческой терапии. Она практикуется в англосаксонских странах и в Институте Пинеля в Монреале, откуда я приехал. Метод дает удивительные результаты. А вот ваши французские собратья с трудом признают столь эмпирическую методику, к тому же еще пришедшую из-за океана. Они упрекают ее в том, что она подвергает риску такие фундаментальные представления, как «бессознательное» и «сверх-Я», и в том, что она пускает в ход импульс там, где нужна стратегия торможения. – Его глаза из-под красных очков впились в Диану с высокомерной снисходительностью. – Многие в этой стране продолжают ратовать за подход, который больше рассчитывает на достижения психоанализа, на работу над перестройкой глубинных пластов личности. Это означает отрицание того, что полное отсутствие сознания вины и извращенность аффектов психопата обычно сводит на нет все усилия. У больных такого типа эффективен только один метод: дрессировка. – На этом слове его голос зажурчал, как струйка ледяной воды. – Осознание пациентом ответственности за свое поведение достигается всеми доступными средствами, кнутом и пряником, в результате создается его обусловленное поведение. Мы также производим оценку потенциальной опасности преступника по запросу судебных или медицинских учреждений. Следует ли сажать его за дверь из небьющегося стекла?

– Разве все исследования указывают на достоверность таких оценок? – спросила Диана. – По данным некоторых из них, половина оценок ошибочна.

– Так говорят, – согласился Ксавье. – Но в наших случаях лучше переоценить, чем недооценить. Если есть сомнения, мы в своем отчете рекомендуем продлить содержание под стражей или пребывание в госпитале. Пусть это покажется вам самодовольством и вызовет улыбку, но наши оценки еще и отвечают глубоким потребностям общества, мадемуазель Берг. Суды просят нас разрешить за них вечную моральную проблему: какова уверенность в том, что меры, принятые к тому или иному опасному субъекту, отвечают необходимости, продиктованной безопасностью общества, и в то же время не ущемляют основных прав этой личности? На этот вопрос не может ответить никто. Известно, что суды считают психиатрическую экспертизу надежной. Тут ошибиться невозможно, это ясно. Но зато можно привести в движение судебный механизм, постоянно находящийся под угрозой затора, создав впечатление, что судьи – люди мудрые и их решения приняты со знанием дела. А это, надо сознаться, самая крупная ложь из тех, на которых основано наше демократическое общество.

Еще одна черная коробочка на стене, видимо, намного сложнее той, что была раньше. У нее небольшой экран с шестнадцатью кнопками для набора кода и еще одна, большая красная, на которую Ксавье надавил указательным пальцем.

– Конечно, такой дилеммы в отношении пациентов у нас нет. Степень их агрессивности более чем доказана. Перед нами второй уровень безопасности.

Справа Диана увидела маленький застекленный кабинет, в котором маячили все те же фигуры в оранжевом. К сожалению, Ксавье быстро прошел мимо, и она не успела их разглядеть. Диана была бы очень рада, если бы он представил ее остальному персоналу, но теперь убедилась в том, что доктор никогда этого не сделает. Охранники следили за ней глазами из-за стекла. Интересно, как они ее восприняли. Ксавье что-нибудь говорил о ней или нет? Хватило ли у него лукавства подготовить их соответствующим образом?

Она с тоской вспомнила студенческое общежитие, университетских друзей, свой кабинет на факультете… а потом подумала еще кое о ком. Кровь сразу бросилась ей в лицо, и она загнала образ Пьера Шпицнера как можно дальше в глубины памяти.

Сервас взглянул на себя в зеркало в неверном свете жужжащей неоновой лампы. Физиономия была очень бледная. Опираясь обеими руками на край раковины, он пытался успокоить дыхание, затем наклонился и плеснул себе в лицо холодной водой.

Ноги его не держали, возникло такое ощущение, что подметки накачали воздухом. На обратном пути их сильно потрепало в вертолете. Наверху погода и в самом деле испортилась, и капитану Циглер пришлось вцепиться в штурвал. Их кидало ветром из стороны в сторону, машина спускалась, качаясь, как спасательная шлюпка на поверхности разгулявшегося моря. Едва вертолет коснулся земли, как Сервас помчался в туалет: его тошнило.

Прислонившись к краю умывальника, он обернулся. На некоторых дверях красовались надписи, сделанные ручкой или фломастером. «ДА ЗДРАВСТВУЕТ ГОРНЫЙ КОРОЛЬ…» – обыкновенное фанфаронство! «СОФИЯ – ШЛЮХА» – далее следовал номер мобильника. «ДИРЕКТОР – ГНУСНЫЙ КРЕТИН». Эти слова могли навести на след. Затем шел рисунок, на котором вереница крошечных фигурок, похожих на работы американского художника Кейта Харинга, занималась содомским грехом на индийский манер.

Сервас вытащил из кармана маленький цифровой фотоаппарат, который Марго, его дочь, подарила ему на прошлый день рождения, подошел к двери и запечатлел фигурки одну за другой.

По длинному коридору он вышел в холл. На улице снова повалил снег.

– Ну что, полегчало? – Улыбка Ирен Циглер светилась искренним сочувствием.

– Да.

– Тогда пойдем допросим рабочих?

– Если это не причинит вам неудобства, я предпочел бы сделать это сам.

Красивое лицо капитана Циглер застыло. Издалека доносился голос Кати д’Юмьер, которая беседовала с журналистами: обрывки стереотипных фраз, обычный для технократов стиль.

– Взгляните на надписи на дверях туалета, и вы поймете, почему так, – сказал он. – В присутствии мужчины рабочие выдадут информацию, которую скроют от женщины, даже если и хотели сообщить.

– Прекрасно. Только не забудьте, что нас в этом расследовании двое, майор.

Когда он вошел, все пятеро встретили его взглядом, в котором были перемешаны тревога, усталость и гнев. Сервас вспомнил, что они с самого утра сидят в этой комнате. Видимо, еду и питье им приносили прямо сюда. На большом столе, за которым обычно происходили совещания, виднелись остатки пиццы и сэндвичей, стояли стаканы и полные окурков пепельницы. Лица рабочих заросли щетиной, и вид у всех был такой же хмурый, как у потерпевших кораблекрушение возле необитаемого острова. У всех, кроме повара, бородача с лысым черепом и множеством колец в мочках ушей.

– Здравствуйте, – сказал Сервас.

Никакого ответа. Однако все еле заметно выпрямились. По глазам было видно, что его манеры их удивили. Они ожидали увидеть майора криминальной полиции, а перед ними стоял тип с замашками учителя или журналиста, широкоплечий, в бархатной куртке и потертых джинсах. Не говоря ни слова, Сервас сдвинул в сторону жирную картонку из-под пиццы и стакан, где в остатках кофе плавали окурки, потом уселся на край стола, провел рукой по темным волосам и повернулся к ним.

Он разглядывал их в упор, одного за другим, задерживаясь на каждом секунд по десять. Все, кроме одного, опустили глаза.

– Кто увидел первым?

Человек, сидевший в углу, поднял руку. Поверх клетчатой рубашки у него был надет хлопчатобумажный спортивный свитер с надписью «Нью-Йоркский университет».

– Как ваше имя?

– Гюисманс.

– Рассказывайте. – Сервас вытащил из куртки блокнот.

Гюисманс вздохнул. За последние часы терпение этого человека подверглось тяжкому испытанию, да его и вообще нельзя было назвать терпеливым. Он уже излагал свою историю с полдюжины раз, и повествование обрело некую механистичность.

– Вы спустились вниз, не сойдя с платформы фуникулера. Почему?

Молчание.

– Страх, – наконец сказал Гюисманс. – Мы боялись, что этот тип все еще шляется по территории, прячется в галереях.

– А что заставило вас подумать, что это был мужчина?

– А вы считаете, будто такое могла бы сотворить женщина?

– Среди рабочих случались ссоры, какие-нибудь стычки?

– Как и везде, – отозвался второй. – Пьяные потасовки, истории с девчонками. Случается, что люди просто друг друга не выносят… Вот и все.

– Ваше имя?

– Эчевери. Грасьян.

– Там, наверху, жизнь не сахар, а? – спросил Сервас. – Риск, изоляция, теснота – все это создает напряжение.

– У людей, что работают наверху, крепкие головы, комиссар. Моран должен был вам это сказать. Иначе они остались бы внизу.

– Я не комиссар, а майор. Все-таки там, наверху, когда погода ни к черту и все такое, есть от чего взорваться, а? – не унимался Сервас. – Мне говорили, что на высоте трудно засыпаешь.

– Это верно.

– Растолкуйте мне, как там.

– В первый день высота сильно изматывает, спишь как убитый. Потом спится все хуже и хуже. В последний день не больше двух-трех часов. Так уж устроена гора. Отсыпаемся в выходные.

Сервас оглядел рабочих. Все закивали, подтверждая слова товарища.

Он вглядывался в этих терпеливых парней, не блиставших образованием и не воображавших себя звездами. Они даже не искали легких денег, а просто выполняли свою тяжелую работу, которая нужна всем. Все были примерно его возраста, от сорока до пятидесяти, только самому младшему около тридцати. Сервасу вдруг стало стыдно за то, что он собирался их допрашивать.

Он опять поймал бегающий взгляд повара и поинтересовался:

– Этот конь наверху о чем-нибудь вам говорит? Вы что-нибудь о нем знаете? Видели когда-нибудь?

Они удивленно на него уставились, а потом все дружно замотали головами.

– Еще какие-нибудь происшествия наверху случались?

– Да всякое бывало, – ответил Эчевери. – Последний раз два года назад. Один тип оставил на горе руку.

– Где он теперь?

– Работает внизу, в бюро.

– Его имя?

Эчевери замялся, покраснел и смущенно поглядел на остальных.

– Шааб.

Сервас отметил про себя, что надо бы справиться об этом Шаабе. Конь оставил на высоте голову, рабочий – руку…

– А смертельные случаи бывали?

Эчевери отрицательно покачал головой.

Сервас повернулся к человеку самого почтенного возраста, в тенниске с короткими рукавами, из которых виднелись мускулистые руки. Он единственный, не считая повара, не сказал еще ни слова и не опустил головы под взглядом Серваса. В бледно-голубых глазах светился вызов. Широкое лицо с крупными чертами, холодный взгляд. Сервас отметил про себя, что такой вот ограниченный ум ни в чем никогда не сомневается.

– Вы тут самый старший?

– Ага.

– Сколько времени вы уже здесь работаете?

– Наверху или внизу?

– Там и тут.

– Двадцать три года наверху. Всего сорок два.

Голос ровный, лишенный всякой модуляции. Плоский, как горное озеро.

– Как вас зовут?

– А тебе зачем знать?

– Вопросы задаю я, договорились? Итак, как тебя зовут? – сказал Сервас, тоже переходя на «ты».

– Тарье, – раздраженно буркнул тот.

– Сколько тебе лет?

– Шестьдесят три.

– Какие у вас отношения с дирекцией? Можете говорить прямо, ваши слова не пойдут дальше этой комнаты. Я видел в туалете надпись «Директор – гнусный кретин».

Тарье осклабился как-то полупрезрительно, полунасмешливо.

– Так оно и есть. Только если бы дело было в мести, то наверху висел бы он, а не эта кляча. А ты как думаешь, господин полицейский?

– В мести, говоришь? – отозвался Сервас тем же тоном. – Хочешь вести следствие за меня? В полицию поступить желаешь?

Послышалось несколько смешков. По лицу Тарье, как чернильное пятно по воде, растекся яркий румянец. Ага, оказывается, он способен разозлиться. Интересно, до каких пределов? Вечный вопрос. Тарье уже открыл рот, чтобы ответить, но в следующий момент вдруг сдержался.

– Нет, – произнес он наконец.

– Кто-нибудь из вас знаком с конным центром?

Повар с кольцами в ушах нехотя поднял руку.

– Ваше имя?

– Маруссе.

– Вы увлекаетесь лошадьми, Маруссе?

Тарье загоготал у него за спиной, остальные за ним. Сервас почувствовал, что начинает выходить из себя.

– Нет, я повар. Время от времени я хожу помогать повару месье Ломбара в замок, на праздники, дни рождения, Четырнадцатое июля. Центр как раз рядом…

У Маруссе были большие светлые глаза с крупными, как булавочные головки, зрачками. Он обильно потел.

– А этого коня вы когда-нибудь видели?

– Я не интересуюсь лошадьми. Хотя может быть… Там, внизу, лошадей полно.

– А месье Ломбара вы часто видели?

Маруссе отрицательно покачал головой.

– Я бываю внизу раз, от силы два в году и сразу иду на кухню.

– Но хотя бы иногда он попадался вам на глаза?

– Да.

– А здесь, на производстве, он появляется?

– Ломбар на производстве? – саркастически заметил Тарье. – Да для него эта станция – песчинка. Ты что, станешь разглядывать каждую травинку, когда стрижешь газон?

Сервас обернулся к остальным, и они снова закивали.

– Ломбар живет в других местах, – продолжал Тарье тем же вызывающим тоном. – В Париже, в Нью-Йорке, на Антильских островах, на Корсике… А на этот заводик ему наплевать. Он за ним приглядывает, потому что ему в завещании так предписано, но, строго говоря, ни фига тут не делает.

Сервас покачал головой. Он собрался сказать в ответ что-нибудь хлесткое. Но чего ради? Наверное, у Тарье были причины так разговаривать. Может, он когда-то нарвался на коррумпированного или бестолкового полицейского. Сервас подумал, что люди – как айсберги. Под поверхностью – огромная масса невысказанного, тайного и болезненного. Никто не бывает таким, каким кажется.

– Можно я дам тебе совет? – сказал вдруг Тарье.

Сервас весь подобрался, готовясь отразить атаку, но тон Тарье резко изменился. В нем не осталось ни враждебности, ни презрения, ни сарказма.

– Я слушаю.

– Сторожа, – произнес старик. – Чем терять время с нами, поговори лучше со сторожами. Тряхни их маленько.

– Почему? – Сервас впился в него глазами.

– Ведь ты у нас сыщик, – пожал плечами Тарье, направляясь к двери.

Сервас прошел по коридору, миновал двери и попал из возбужденной атмосферы допроса в ледяное спокойствие холла. Вспышки фотоаппаратов снаружи коротко освещали помещение, наполняя его причудливыми тенями. Сервас увидел, что Кати д’Юмьер отъезжает на своей машине.

– Ну как? – спросила Циглер.

– Скорее всего, эти ребята ни при чем, но мне нужна дополнительная информация о двоих из них. Первый – Маруссе, повар. Второго зовут Тарье. Еще о некоем Шаабе, который два года назад сломал руку наверху.

– А зачем информация о первых двоих?

– Так, простое уточнение. – Он вспомнил взгляд Маруссе. – Еще надо связаться с отделом по борьбе с наркотиками и пробить у них по базе этого повара.

Капитан Циглер внимательно на него посмотрела, но ничего не сказала.

– А где местная следственная группа? – спросил Сервас.

– Они опрашивают жителей деревень, расположенных вдоль шоссе, ведущего на электростанцию. Не видел ли кто машину сегодня ночью. Но пока нет никаких данных.

– Что еще?

– Граффити на наружных стенах станции. Если здесь имеются свои художники, может, они что-нибудь видели или слышали. Спектакль с такой мизансценой требует подготовки и хорошей привязки к местности. Это опять приводит нас к сторожам. Вдруг они знают, кто делал рисунки, и почему ничего не слышали?

Сервас подумал о словах Тарье. Тут к ним подошел Майяр, который что-то записывал в маленький блокнот.

– А Институт Варнье? – поинтересовался Сервас. – С одной стороны, мы имеем деяние, несомненно, совершенное психом, с другой – у нас под боком, в нескольких километрах отсюда, содержатся психически больные преступники. Даже если директор и утверждает, что никто из пациентов не покидал территории, все равно надо проверить версию до конца. – Он посмотрел на Циглер, потом на Майяра. – У вас в картотеке есть какой-нибудь психиатр?

Те обменялись взглядами, потом Циглер сказала:

– На днях должен прибыть психокриминолог.

Сервас еле заметно нахмурил брови. Психокриминолог ради лошади… Он знал, что жандармерия в этом деле всегда опережала полицию, впрочем, как и в других. Но на этот раз они что-то уж слишком далеко зашли в своем рвении. Даже жандармерия никогда так быстро не задействовала своих экспертов.

У Эрика Ломбара действительно были длинные руки…

– Вам повезло, что мы здесь, – с насмешкой заметила Циглер. – А то пришлось бы вызывать независимого эксперта.

Он никак не отреагировал, потому что знал, на что она намекает. Полицейские допустили ошибку, не сформировав собственный экспертный отдел, и теперь часто должны были вызывать спецов со стороны.

– Но в конце концов, это же только лошадь, – пробормотал он уже без прежней убедительности и взглянул на Ирен Циглер.

Она больше не улыбалась, наоборот, на ее лице застыли тревога и напряжение. Ирен бросила на него вопросительный взгляд. Сервас отметил про себя, что эта история уже не кажется ей такой незначительной, как нынче утром. Может быть, для нее в этом пугающем деянии таится что-то еще более страшное, и оно вот-вот себя проявит.

5

– Вы читали «Машину времени»?

Они шли по пустынному коридору. Их шаги гулко раздавались в тишине, от них у Дианы звенело в ушах, как и от болтовни психиатра.

– Нет, – ответила она.

– Социалиста Герберта Уэллса весьма занимали проблемы технологического прогресса, социальной справедливости и классовой борьбы. В «Острове доктора Моро» он рисует мир, возникший в результате генетических манипуляций, а в «Человеке-невидимке» – как плод научного безумия. В «Машине времени» рассказчик перемещается в будущее и обнаруживает, что Англия стала неким земным раем, где живет миролюбивый и беззаботный народ, элои. – Не сводя с Дианы глаз, он вставил магнитную карту в очередной ящичек. – Элои происходят из привилегированных слоев буржуазного общества. Тысячелетия полнейшего комфорта, в котором они пребывали, настолько ослабили их интеллект, что он не превышал уровня пятилетнего ребенка. Столетиями они ничего не делали и теперь очень быстро устают. Элои очаровательны, прелестны и веселы, но чудовищно равнодушны. Когда один из них тонет на глазах у остальных, никто даже не пытается ему помочь.

Диана слушала его вполуха, пытаясь уловить хоть какие-то признаки жизни вокруг себя и сориентироваться в лабиринте коридоров.

– А когда наступает ночь, рассказчику открывается еще одна реальность, куда более ужасная. Элои не одни, под землей живет другой народ, отвратительный и опасный, морлоки. Они потомки пролетариев. В результате корыстолюбия своих лидеров эти существа постепенно проникли в высшие классы и образовали собственную расу, живущую в подземных галереях и колодцах. Насколько элои миловидны, настолько морлоки безобразны. Они уже совсем отвыкли от дневного света и выходят из своих обиталищ только по ночам. Вот почему, когда садится солнце, элои спешат укрыться в развалинах своих дворцов. Чтобы выжить, морлоки стали каннибалами…

Диану ужасно раздражала болтовня психиатра. Куда он клонит? Очевидно, Ксавье просто получает удовольствие, слушая собственный голос.

– Весьма точное описание нашего современного общества, не правда ли, мадемуазель Берг? С одной стороны – элои, интеллект и воля которых деградировали в результате сытой и безопасной жизни, а эгоизм разросся. С другой – хищники, преподающие им старинный урок страха. Мы с вами, мадемуазель Берг, из элоев, а наши пациенты – из морлоков.

– А не слишком ли примитивно?

Он пропустил замечание мимо ушей и спросил:

– А знаете, в чем мораль этой истории? Она, конечно же, есть. Уэллс считал, что деградация интеллигенции – естественное следствие отсутствия опасности. Животное, находящееся в идеальной гармонии с окружающей средой, есть всего лишь механизм. Природа апеллирует к интеллекту только тогда, когда недостаточно инстинкта и опыта. Разум развивается в условиях перемен и опасности. – Ксавье широко улыбнулся и посмотрел на Диану долгим взглядом.

– Что касается персонала, то мы пока никого не встретили, – сказала она. – Здесь все автоматизировано?

– У нас есть человек тридцать санитаров, шесть медбратьев, врач, сексолог, шеф-повар, семь кухонных работников и девять человек технического персонала. Все, разумеется, работают по половине дня. К этому вынуждает сокращение бюджета. На полной ставке только трое ночных санитаров, медсестра, шеф-повар… и я. Мы вшестером остаемся на ночь и спим в помещении института. Есть еще охранники, которые, я надеюсь, по ночам не спят. – Ксавье коротко, сухо хохотнул и прибавил с улыбкой: – Если считать вас, то теперь нас будет семеро.

– Шестеро… на восемьдесят восемь больных?

«А сколько охранников?» – сразу пришло ей в голову. Она представила себе огромное здание института. Что же будет, если убрать всех ночных служащих? Ведь здесь восемьдесят восемь опасных психопатов. По ее телу пробежала дрожь.

Ксавье догадался, что ей не по себе. Улыбка его стала еще шире, а глаза сузились и маслянисто заблестели.

– Я уже вам сказал, что системы защиты не просто, а излишне многочисленны. Со дня основания института отсюда никто не убежал, да и сколько-нибудь серьезных инцидентов не было.

– А какими медикаментами вы пользуетесь?

– Как вам известно, считается, что антиобсессионные средства гораздо эффективнее, чем классические лекарства. Наш метод состоит в сочетании гормональных средств типа LHRH с антидепрессантами типа SSRI. Такое лечение воздействует на производство гормонов, отвечающих за сексуальную активность, и ослабляет навязчивое состояние. Разумеется, этот метод абсолютно неэффективен в отношении семи пациентов, содержащихся в секторе А.

Они вышли в просторный холл у подножия лестницы. Сквозь ажурные ступени просвечивала стена из неотесанного камня. Диана предположила, что именно эту огромную кладку она увидела сразу, как только подъехала. На ней еще виднелись ряды маленьких окошек, напоминавших тюремные. Каменные стены, бетонные лестницы, цементные полы… Интересно, для чего поначалу предназначалось это здание? Сквозь большую застекленную дверь виднелись горы, уже окутанные вечерней мглой. Диана и не заметила, как пролетело время. Вдруг рядом с ней возникла какая-то безмолвная тень, и она вздрогнула от неожиданности.

– Мадемуазель Берг, позвольте вам представить нашу старшую медицинскую сестру, Элизабет Ферней. Ну как нынче вечером наши «асы», Лиза?

– Немного нервничают. Не знаю, как им это удалось, но они в курсе происшествия на электростанции.

Голос холодный и властный. Старшая сестра оказалась высокой женщиной лет сорока, со строгим и жестким лицом, которое, однако, вовсе не производило неприятного впечатления. Каштановые волосы, надменный вид и прямой взгляд, какой бывает у людей, постоянно готовых от чего-то обороняться. Услышав последнюю фразу, Диана вспомнила заставу на шоссе.

– Меня по дороге остановили жандармы, – сказала она. – А что случилось?

Ксавье не счел нужным ответить. Диана, казалось, вмиг стала для него величиной, не стоящей внимания.

Лиза Ферней повела в ее сторону темными глазами, снова посмотрела на психиатра и спросила:

– Надеюсь, вы не собираетесь вести ее сегодня вечером в сектор А?

– Мадемуазель Берг – наш новый… психолог, Лиза. Она здесь ненадолго, но доступ у нее будет ко всему.

Старшая медсестра снова задержала взгляд на Диане, а затем двинулась вверх по лестнице.

– В таком случае, полагаю, нам придется часто встречаться.

Бетонные ступени вели еще к одной двери, на самый верх здания. Она была не застеклена, а сварена из толстой стали, в ней виднелось квадратное окошко наподобие иллюминатора. За ним Диана разглядела еще одну такую же дверь. Шлюзовая камера, как на подводных лодках или в подвалах банков. Из-за наличника двери их снимала камера.

– Добрый вечер, Люка, – сказал Ксавье, глядя в объектив. – Откроешь нам?

Светодиодная лампа из красной стала зеленой, и Ксавье потянул на себя тяжелую бронированную дверь. Оказавшись внутри, они молча ждали, пока дверь снова закроется. В закрытом пространстве Диана сразу различила запах духов старшей медсестры, стоявшей рядом с ней. В нем преобладали металлические и минеральные нотки. Вдруг из-за второй двери раздался долгий вопль, который надолго повис в воздухе.

– Как я вам уже говорил, к пациентам сектора А, – начал Ксавье, словно не замечая крика, – мы применяем аверсивную терапию специального вида, так называемую дрессировку. – Он уже второй раз произносил это слово, и Диана снова напряглась. – Повторяю, эти индивидуумы – полные социопаты. Никаких сожалений, сопереживания, надежды на выздоровление. Помимо дрессировки, мы довольствуемся минимальной терапией, к примеру, регулярно контролируем уровень серотонина в крови. Низкий показатель связан с импульсивностью и насилием. В остальном же наша главная задача – не давать им возможности наносить вред. Эти монстры ничего не боятся. Они знают, что никогда не выйдут отсюда. На них не действуют ни угрозы, ни приказы. – Зеленый огонек снова замигал, и Ксавье положил руку с наманикюренными пальцами на вторую бронированную дверь. – ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД, МАДЕМУАЗЕЛЬ БЕРГ. Но не нынче ночью. Нет, не теперь, Лиза права. Сегодня я пойду один, а она вас проводит.

– Итак, ты ничего не слышал? – Сервас пристально глядел на второго охранника.

– Нет.

– Потому что был включен телевизор?

– Или радио, – ответил тот. – Мы врубаем его, когда не смотрим телевизор.

– На полную мощность?

– Да, очень громко.

– Что же вы смотрели и слушали в эту ночь?

Теперь пришла очередь охранника вздыхать. Его уже допрашивали жандармы, а теперь этот сыщик… Приходилось повторять все в третий раз.

– Футбольный матч «Олимпик» Марсель – «Атлетико» Мадрид.

– А после матча вы поставили DVD, так?

– Так.

Череп охранника посверкивал в неоновом свете. Голову он брил наголо, и Сервас увидел шрам, идущий от уха до уха. Войдя в комнату, он инстинктивно решил обращаться к охранникам на «ты». В жизненное пространство таких людей надо вторгаться сразу, немедленно давать понять, кто делает игру.

– Что за фильм вы смотрели?

– Ужастик из серии B: «Глаза ночи».

– Звук тоже врубали на полную?

– Да, я уже говорил.

Сервас надолго замолчал, охранник почувствовал себя явно не в своей тарелке и начал оправдываться:

– Мой напарник туговат на ухо. Потом, мы ведь здесь одни, так чего стесняться?

Сервас понимающе кивнул. Показания обоих охранников повторялись слово в слово.

– Сколько длился футбольный матч?

Парень посмотрел на него как на инопланетянина и ответил:

– Два тайма по сорок пять минут, перерыв, остановки в игре… Часа два максимум.

– А фильм?

– Часа полтора или два.

– Во сколько начался матч?

– Это был кубок Европы, в двадцать сорок пять.

– Гм-гм… Что приводит нас приблизительно к нулю тридцати. А потом вы сделали обход?

– Нет. – Охранник с виноватым видом опустил голову.

– Почему?

– Мы поставили еще фильм.

Сервас наклонился и удивился, увидев в оконном стекле свое отражение. Оказывается, за окном был уже вечер. Температура, наверное, упала намного ниже нуля.

– Еще один ужастик?

– Нет…

– Тогда что?

– Порно.

Сервас выгнул бровь, и на лице его заиграла улыбка жестокого и порочного кролика. На секунду он стал похож на героя детского мультика[10].

– Опа! Ну-ну, и до которого часа?

– Кто его знает. Около двух часов…

– Однако! А потом?

– Что потом?

– Вы пошли на обход?

– Нет…

– Не расслышал.

– Нет.

– Почему?

На этот раз охранник поднял голову.

– Слушайте, ну кому придет в голову мысль подниматься сюда в самый разгар зимы? Тут же никогда никого нет. Это пустыня. Тогда зачем, спрашивается, делать обход?

– Но за что-то вам же платят деньги? А эти граффити на стенах?

– Молодежь сюда иногда забредает, да и то лишь в подходящее время года.

Сервас наклонился сильнее. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от физиономии охранника.

– Значит, если бы во время фильма подъехала машина, вы не услышали бы?

– Нет.

– А фуникулер?

Охранник секунду нерешительно помедлил, и это не укрылось от Серваса.

– Тоже.

– Ты уверен?

– Э-э… Да.

– А как же вибрация?

– А что – вибрация?

– Фуникулер при движении создает вибрацию. Я ее ощутил. А вы прошлой ночью ничего не почувствовали?

Парень снова замялся и ответил не сразу:

– Ее заглушил фильм.

Вранье. Сервас был в этом абсолютно уверен. Оба сговорились врать еще до приезда жандармов. Одни и те же ответы, одни и те же запинки.

– Футбольный матч плюс два фильма дают нам в сумме около пяти часов, – подсчитал Сервас, прямо как кассир выручку. – Во время фильма не было никакого шума? Но в каждом из них есть эпизоды без звука. Даже в ужастиках… Прежде всего в них. Когда напряжение возрастает, а тревожное ожидание достигает высшей точки.

Сервас еще больше наклонился, и их лица почти соприкоснулись. На него пахнуло несвежим дыханием и страхом.

– Не все же время актеры орут и режут друг другу глотки, правда? Сколько времени нужно фуникулеру на подъем? Пятнадцать минут? Двадцать? Столько же на спуск. Понимаешь, куда я клоню? Если фильм заглушил шум фуникулера, то не иначе как вмешался бог совпадений, а? А ты как думаешь?

Охранник покосился на него взглядом затравленного зверя.

– Кто его знает. Может, это было еще до матча, а то и во время… Но мы точно ничего не слышали.

– У вас все время крутились DVD-диски?

– Э-э… Да.

– Прекрасно, воспроизведем обстоятельства происшествия и посмотрим, сможет ли ваш маленький телевизор заглушить такой грохот. Посмотрим матч и ваше порно – короче, проверим все до конца.

На лице охранника выступили капли пота.

– Мы были слегка пьяны, – произнес он так тихо, что Сервас заставил его повторить.

– Пардон?

– Мы выпили.

– Много?

– Немало. – Охранник поднял руки ладонями вверх. – Послушайте, вы даже представить себе не можете, что такое сидеть тут в зимние ночи, комиссар. Вы видели, какая здесь обстановка? Когда наступает ночь, кажется, что ты один в целом мире. Как будто… как будто со всех сторон ничего нет… как на необитаемом острове, затерянном в океане снега и льда, – прибавил он с неожиданным лиризмом. – Всем наплевать, чем мы тут занимаемся по ночам. Для них для всех мы невидимки, нас вообще не существует. Им надо лишь, чтобы никто не попортил оборудование.

– Я не комиссар, а майор. Тем не менее кто-то сюда поднялся, взломал дверь, запустил фуникулер и затащил туда дохлую лошадь, – терпеливо растолковывал Сервас. – На такое дело нужно время. Оно не может пройти незамеченным.

– Мы закрыли ставни. Нынче ночью была сильная непогода, а отопление работает слабо. Короче, мы заперлись, выпили как следует, чтобы согреться, врубили телевизор и музыку, чтобы не слышать, как воет ветер. Ясное дело, когда ты пьян, любой звук спутаешь с метелью. Мы обход не сделали, это верно. Но насчет лошади – это не мы.

Сервас подумал, что это очко в пользу охранника. Ему нетрудно было себе представить, что такое непогода в этих местах. Порывы ветра, снег, ветхие заброшенные дома, в которых гуляют сквозняки, старые скрипучие ставни и двери… животный страх – тот, что охватывал первобытных людей перед лицом бушующей природы. С ним трудно справиться даже вдвоем.

Он был в сомнении. Версии обоих охранников совпадали, и все-таки майор им не верил. Как ни крути, в одном он был уверен: они врут.

– Как?

– Показания совпадают.

– Да.

– Чересчур.

– Я тоже так думаю.

Майяр, Циглер и Сервас собрались в маленькой комнате без окон, освещенной бледным светом неоновой лампы. На стене висел плакат «Медицина труда. Предупреждение и оценка профессиональных рисков» с инструкциями и номером телефона. Лица обоих представителей жандармерии выглядели усталыми. Сервас знал, что его физиономия не лучше. В такой час и в этом месте у них возникло впечатление, что они оказались на краю всего: усталости, света, ночи…

Кто-то принес стаканчики с кофе. Сервас посмотрел на часы. Пять тридцать две. Марк Моран с посеревшим лицом и красными глазами распрощался со всеми и уехал домой двумя часами раньше. Сервас увидел, что Циглер стучит пальцами по клавиатуре ноутбука, и нахмурился. Несмотря на усталость, она сосредоточенно строчила рапорт.

– Они сговорились еще до того, как их разделили, – заключил он, допивая кофе. – Либо потому, что нарушили инструкцию и набезобразничали, либо им есть что скрывать.

– Что они натворили? – спросила Циглер.

Он подумал, смял пластиковый стаканчик и бросил его в корзину для мусора, но промахнулся.

– Нам нечего им предъявить, – сказал Сервас, нагибаясь, чтобы поднять стаканчик. – Их надо отпускать.

Сервас представил себе охранников. Оба они доверия не внушали. За семнадцать лет работы он повидал великое множество таких типов. Перед допросом Циглер сообщила, что они состояли на учете в картотеке Системы обращений по установленным правонарушениям STIC, в просторечии – были «застикованы». Само по себе это мало что значило. В системе зафиксировано двадцать шесть миллионов таких обращений, среди них нарушения пятой категории, так называемые мелкие, что вызвало возмущение защитников личных свобод граждан. Потому они и присудили французской полиции приз Большого брата за установление этой своеобразной наблюдательной вышки.

Но Сервас и Циглер раскопали, что оба охранника фигурировали также и в списках первой категории в досье криминалистического учета. Они много раз отбывали в тюрьме краткосрочные наказания за разные провинности: нанесение тяжких телесных повреждений, угрозы убить, незаконное лишение свободы, вымогательство и еще множество проступков, связанных с насилием, в том числе и по отношению к собственным товарищам. Несмотря на такой солидный послужной список, им присудили в общей сложности по пять лет. На допросах они были кроткие, как овечки, утверждали, что урок пойдет им на пользу и они снова встанут в строй. Кредо у обоих было одинаковое, а искренности – ни на грош. Разве что адвокат был способен превратить их банальный треп во что-то стоящее внимания. Инстинктивно Сервас чувствовал, что, не будь он сыщиком и задай им эти вопросы на какой-нибудь пустынной парковке, ему довелось бы скверно провести четверть часа. Они поизмывались бы над ним вволю.

Мартен провел рукой по лицу. Под красивыми глазами Ирен Циглер залегли темные круги, и он нашел ее еще более неотразимой. Она сбросила форменную куртку, и в ее белокурых волосах играл неоновый свет. Сбоку на шее Сервас заметил маленькую татуировку с какой-то китайской идеограммой.

– Надо пойти немного поспать. Какая у нас программа на завтра?

– Конный центр, – ответила она. – Я послала людей, чтобы опечатали бокс. Эксперты приедут завтра.

Сервас вспомнил, что Маршан говорил о взломе, и уточнил:

– Надо начать с персонала центра. Не может быть, чтобы никто ничего не видел и не слышал. Капитан, думаю, вы пока не нужны, – обратился он к Майяру. – Вас будут держать в курсе дела.

Тот кивнул в знак согласия и сказал:

– Есть два вопроса, на которые нам надо ответить сразу. Где голова коня? Зачем было с таким трудом тащить его наверх на фуникулере? В этом наверняка кроется какой-то смысл.

– Станция принадлежит группе Ломбара, Свободный был его любимцем. Несомненно, метили именно в него.

– Обвинение? – предположил Майяр.

– Или месть, – вставила Циглер.

– Месть может стать и обвинением, – заметил Сервас. – У таких, как Ломбар, всегда полно врагов. Но я не думаю, что такой спектакль мог устроить обыкновенный соперник в делах. Поищем прежде всего среди служащих. Кто был уволен, у кого в прошлом случались контакты с психиатрами.

– Есть еще и другая гипотеза, – произнесла Циглер, закрывая ноутбук. – У Ломбара свои представительства в России, Южной Америке, Юго-Восточной Азии… Возможно, в данный момент он перебежал дорогу какой-нибудь мафии или преступной группе.

– Отлично. Рассмотрим все имеющиеся гипотезы и постараемся ничего не упустить из виду. Есть в этих местах какой-нибудь приличный отель?

– В Сен-Мартене их более полутора десятков, – ответил Майяр. – Смотря какой вам подойдет. Я бы на вашем месте предпочел «Ле Рюссель».

Сервас выслушал эту информацию, все еще обдумывая поведение охранников, их молчание, смущение, и вдруг сказал:

– Эти типы боятся.

– Кто?

– Охранники. Они чем-то или кем-то сильно напуганы.

6

Серваса внезапно разбудил сигнал мобильного телефона. Он взглянул на радиобудильник: восемь тридцать семь. Дерьмо! Он не услышал звонка, надо было попросить хозяйку отеля его разбудить. Через двадцать минут за ним зайдет Ирен Циглер. Он приложил телефон к уху.

– Сервас слушает.

– Как там дела наверху?

Голос Эсперандье… Как всегда, его заместитель явился в бюро раньше всех. Сервас представил, как тот читает японский BD или тестирует новые приложения к системе автоматической обработки полицейской информации. Прядь волос падает на лоб, одет в пуловер с шикарным лейблом. Наверняка жена выбирала.

– Трудно сказать, – ответил Сервас, направляясь в ванную. – Скажем так, случай, ни на что не похожий.

– Ух ты! Хотелось бы и мне взглянуть.

– Увидишь на видео.

– А что все-таки там?

– Конь, затащенный на верхнюю площадку фуникулера, на высоту две тысячи метров, – пояснил Сервас, свободной рукой регулируя температуру воды в душе.

Последовало короткое молчание.

– Конь? На верхушке канатки?

– Да.

Молчание затянулось.

– Вот черт, – мрачно пробормотал Эсперандье, что-то прихлебывая совсем близко от телефона.

Сервас готов был поклясться, что это напиток гораздо более бодрящий, чем простой кофе. Эсперандье был специалистом по самым разным молекулам: чтобы проснуться и заснуть, быть в тонусе, от кашля, насморка, мигрени, расстройства желудка. Самое удивительное – Эсперандье вовсе не приближался к пенсионному возрасту. Молодому, полному сил следователю криминального отдела едва исполнилось тридцать. Трижды в неделю он бегал по набережной Гаронны, и никаких проблем с триглицеридами или с холестеролом у него не возникало. Но он навыдумывал себе кучу воображаемых неприятностей, которые, если хорошо постараться, могли превратиться в реальные.

– Когда вернешься? Ты нужен здесь. Мальчишки заявляют, что в полиции их били. Адвокат утверждает, что старуха – пьяница, поэтому ее показания ничего не стоят, – продолжал Эсперандье. – Он потребовал немедленно прекратить дело старшего парня и выпустить его из-под стражи. Другие двое уже дома.

Сервас подумал и спросил:

– А отпечатки?

– Не раньше, чем завтра.

– Позвони заместителю генерального прокурора. Попроси его повременить со старшим. Известно, что это их отпечатки, и они могут прибегнуть к шантажу. Пусть скажет об этом судье. Поторопите лабораторию.

Он отсоединился и проснулся уже окончательно. Выйдя из-под душа, Сервас наскоро вытерся, оделся, почистил зубы, потом поглядел на свое отражение в зеркале над умывальником, подумал о Циглер и задержался перед зеркалом гораздо дольше обычного. Интересно, каким он ей показался? Еще молодым, на вид ничего себе, но ужасно усталым? Недалеким, хотя и успешным сыщиком? Разведенным мужчиной, чье одиночество написано на физиономии и читается по состоянию одежды? А что он увидел бы, если бы ему надо было описать самого себя? Несомненно, круги под глазами, морщины возле губ и продольную складку между бровей, словно его только что вытащили из барабана стиральной машины. Однако Сервас был убежден, что, несмотря на все издержки возраста, в нем живет нечто юношеское и пылкое. Черт побери, да что это на него нашло? Он вдруг почувствовал себя разгоряченным подростком, пожал плечами и вышел на балкон. Отель «Ле Рюссель» был расположен в верхней части Сен-Мартена, и из окон своего номера Сервас мог любоваться почти всеми городскими крышами. Опершись руками на перила, он наблюдал, как сумрак утекает по узким улочкам, уступая место рассветному сиянию. К девяти часам утра небо над горами засветилось и стало кристально прозрачным. Наверху, на высоте двух с половиной тысяч метров, из мрака вынырнули ледники и вспыхнули в лучах солнца, которое пока пряталось. Прямо перед ним раскинулся старый город, исторический центр, слева, за рекой, виднелись прямоугольники социальных домов. С другой стороны котловины, в двух километрах от нее, волной поднимался лесистый склон, прорезанный широкой просекой канатки. Со своего наблюдательного пункта Сервас видел, как по узким улицам старого города двигались силуэты прохожих, спешащих на работу. Светили фарами грузовички, доставляющие товар, в лицеи и колледжи с треском проносились на скутерах подростки, продавцы поднимали железные жалюзи. Он вздрогнул. Не от холода, а от мысли о распятом наверху коне и о том или о тех, кто это сделал.

Перегнувшись через перила, он увидел, что Циглер поджидает его внизу, прислонившись к своему служебному «Пежо-306» и куря сигарету. Она сменила форму на свитер со стоячим воротником и кожаное пальто, на плече у нее висела сумочка.

Сервас спустился и пригласил ее выпить по чашечке кофе. Ему хотелось что-нибудь съесть перед выездом. Она посмотрела на часы, скорчила недовольную гримаску, потом наконец оторвалась от автомобиля и направилась за ним внутрь здания.

Отель «Ле Рюссель» был построен в 1930 году и, как все подобные заведения того времени, имел бесконечные мрачные коридоры, высокие потолки с лепниной и скверное отопление. Но столовая, просторная веранда с уютно украшенными столиками, настолько радовала глаз, что просто дух захватывало. Сервас устроился за столиком у окна, заказал кофе и тартинку с маслом для себя и апельсиновый сок для Циглер. За соседним столиком без умолку болтали первые в этом сезоне испанские туристы, оттеняя фразы крепкими словечками.

Он повернул голову и вдруг заметил нечто, порядком его удивившее. Ирен Циглер не только явилась в штатском, в ее левой ноздре красовалось тонкое серебряное колечко, которое поблескивало в льющемся из окна свете. Он, наверное, не поразился бы, если бы увидел такое украшение на лице своей дочки, но у офицера жандармерии… Да, времена меняются.

– Как спалось? – спросил Сервас.

– Неважно. Пришлось принять полтаблетки снотворного. А вы как?

– Я даже будильника не услышал. В отеле сейчас спокойно, туристов еще не понаехало.

– Они начнут приезжать лишь недели через две. В это время всегда спокойно.

– Там, наверху, возле фуникулера, есть горнолыжная база? – спросил Сервас, указывая на двойную линию опор.

– Да, «Сен-Мартен две тысячи». Сорок километров, двадцать восемь трасс, из них шесть черных[11], четыре одноместных подъемника и десять лыжных лифтов с кабинками[12]. У вас ведь тоже есть база в Пейрагуде, в пятнадцати километрах отсюда. Вы катаетесь?

– В последний раз я вставал на лыжи в четырнадцать лет, и воспоминания об этом – не из самых приятных. – На лице Серваса появилась улыбка кролика-весельчака. – Я – как бы это сказать – не очень спортивный.

– Тем не менее находитесь в прекрасной форме, – смеясь, заметила Циглер.

– Вы тоже.

Забавно, но она покраснела. Разговор сам собой заглох. Вчера они были просто двумя полицейскими, ведущими одно расследование. Сегодня утром оба довольно неуклюже пытались свести знакомство.

– Можно задать вам один вопрос?

Он кивнул.

– Вчера вы запросили дополнительные сведения в отношении троих рабочих. Почему?

Тут появился официант с заказом. Вид у него был такой же старый и печальный, как и у отеля. Сервас дождался, пока он уйдет, и рассказал о допросах всех пятерых.

– Этот Тарье… Какое он на вас произвел впечатление? – спросила она.

Сервас вспомнил плоское лицо, холодный взгляд и ответил:

– Человек он умный, но есть в нем злоба.

– Умный. Интересно…

– Почему?

– Вся эта инсценировка… безумная выходка… Я думаю, тот, кто это сделал, не только безумен, но и умен. Очень даже.

– Но в таком случае надо исключить охранников, – заметил он.

– Может быть. Если только один из них не притворяется.

Циглер достала из сумки ноутбук, раскрыла его и поставила на стол между своим апельсиновым соком и кофе Серваса. Ему в голову снова пришла та же мысль. Времена меняются, на вахту заступает новое поколение следователей. Ирен Циглер, может быть, не хватало опыта, но зато она шла в ногу с эпохой. А опыт, так или иначе, придет.

Она начала что-то набирать на компьютере, и он воспользовался временем, чтобы ее разглядеть. Утром, без формы, Ирен была совсем другая. Он снова увидел маленькую татуировку на шее, китайскую идеограмму, выглядывавшую из-под воротника, и подумал о Марго. Что за мода нынче на татуировки и на пирсинг. Каков ее смысл? У Циглер была татуировка и колечко в носу. Может, у нее есть и еще интимные украшения на пупке, сосках или половых губах… Ему доводилось читать о подобных вещах. Такая мысль его смутила. Но разве украшения меняют манеру рассуждать? Сервас вдруг спросил себя, какова интимная жизнь такой женщины, как она, если его собственная уже несколько лет как оборвалась, канула в пустоту, и тут же отогнал эту мысль.

– Почему жандармерия? – спросил он.

Она подняла голову, помедлила с ответом и поинтересовалась:

– Вы хотите знать, почему я сделала такой выбор?

Он кивнул, не сводя с нее глаз, а она улыбнулась и ответила:

– Полагаю, ради гарантии от безработицы. Чтобы не быть как все…

– То есть?

– Я училась на социологическом факультете и входила в группу анархистов. Даже одно время жила в сквате[13]. Жандармы и сыщики считались нашими врагами: фашисты, цепные псы на страже власти, аванпост реакции. Они обеспечивали комфорт мещанам и притесняли слабых, эмигрантов, бездомных… Мой отец был жандармом, и я знала, что он совсем не такой, но думала, что правы мои однокашники. Отец – просто исключение из правил, вот и все. Потом, закончив учебу, я увидела что мои товарищи-революционеры становятся врачами, помощниками нотариусов, служащими в банках, говорят все больше о деньгах, капиталовложениях, инвестициях и чистом доходе, и начала задавать себе вопросы. Поскольку я была безработной, пришлось выдержать конкурс.

«Чего уж проще», – подумал он.

– Сервас – это ведь нездешнее имя?

– Циглер тоже.

– Я родилась в Лингольсхайме, возле Страсбурга.

Он уже хотел ответить, но тут подал голос мобильник Циглер. Она жестом извинилась и ответила. Сервас заметил, как Ирен нахмурилась, слушая собеседника. Она опустила телефон и посмотрела на Серваса отсутствующим взглядом.

– Это Маршан. Он нашел голову коня.

– Где?

– У себя, в центре верховой езды.

Они выехали из Сен-Мартена по другой дороге, не по той, по которой въехали. На выезде из города находился опорный пункт горной жандармерии, к услугам которого часто прибегали те, кто занимался спортом, связанным с высоким риском.

Проехав три километра, они свернули с главной дороги и покатили по просторной долине, окруженной горами. Теперь можно было и немного вздохнуть. Вскоре с обеих сторон шоссе появились заграждения. Снег ослепительно сверкал на солнце.

– Подъезжаем к владениям семейства Ломбар, – объявила Ирен Циглер.

Она вела машину быстро, несмотря на трудную дорогу. Они подъехали к перекрестку, где шоссе пересекала лесная аллея. Оттуда их проводили глазами двое всадников в конных шлемах, мужчина и женщина. Их лошади были той же черной масти с коричневым отливом, что и мертвый конь, найденный на горе.

«Да, гнедой», – вспомнил Сервас.

Немного поодаль баннер с надписью «Конный центр» приглашал их свернуть налево.

Лес кончился.

Они проехали мимо низких строений, напоминавших амбары, и Сервас увидел несколько прямоугольных площадок с множеством препятствий и барьеров, длинную постройку, где находились боксы, а также выгон и еще одно здание, более импозантное, где, видимо, размещался манеж. Перед ним стоял фургон жандармерии.

– Прекрасное место, – сказала Циглер, вылезая из машины и обводя глазами долину. – Три открытых манежа: один для преодоления препятствий и два для выездки. Беговые дорожки, а самое главное вон там, вдалеке, – большой ипподром.

Их встретил жандарм, и они пошли следом за ним. Отовсюду раздавалось нервозное ржание и стук копыт, словно лошади чувствовали, что что-то случилось. Сервас сразу ощутил, как по спине побежали струйки холодного пота. Когда-то в молодости он пытался заняться верховой ездой и потерпел полное фиаско. Сервас боялся лошадей точно так же, как скорости, высоты и большого скопления народа. Дойдя до конца боксов, они увидели желтую заградительную ленту с надписью «Национальная жандармерия», натянутую метрах в двух от стены здания. Пришлось обойти вокруг по снегу. С другой стороны, снаружи огороженного лентой пространства, их дожидались Маршан, капитан Майяр и еще двое жандармов. В тени кирпичной стены виднелся большой снежный сугроб. Сервас вгляделся в него и заметил на поверхности несколько темных точек. Он содрогнулся, когда понял, что две из них были кончиками ушей, еще одна – закрытым глазом с опущенным веком. Майяр с помощниками хорошо поработали. Едва узнав о находке, они огородили все вокруг по периметру, не приближаясь к сугробу. Снег утоптали еще до их приезда, и следы оставил прежде всего тот, кто нашел голову. Своих следов они постарались не оставить. Эксперты еще не приехали, но за ограждение никто не зайдет, пока они не закончат работать.

– Кто ее нашел? – спросила Циглер.

– Я, – отозвался Маршан. – Утром, проходя мимо бокса, я заметил следы, ведущие за дом, пошел по ним, увидел сугроб и сразу понял, что это такое.

– Вы пошли по следам?

– Да. Однако, учитывая обстоятельства, я сразу подумал о вас и постарался их не затоптать. Я шел в стороне.

Сервас насторожился.

– То есть вы хотите сказать, что не прикасались к следам и никто здесь больше не ходил?

– Я запретил служащим приближаться к этому месту и заставил их обходить по снегу, – ответил управляющий. – Здесь должны быть только мои следы и той сволочи, что убила моего коня.

– Если бы было можно, я бы вас расцеловала, месье Маршан, – заявила Циглер.

Сервас заметил, как покраснел старик, и улыбнулся. Они вернулись по собственным следам и заглянули за оградительную ленту.

– Вон там, – показал Маршан на след, ведущий за стену.

Тот был очень четкий, просто мечта любого эксперта-криминалиста.

– Это его следы, а вон там – мои.

Маршан показал на свой отпечаток в нескольких метрах в стороне. Оба следа ни разу не пересеклись. Однако он не устоял перед искушением подойти к сугробу. Об этом свидетельствовало завершение цепочки его следов.

– Вы не трогали сугроб? – спросила Циглер, проследив глазами путь Маршана.

Тот опустил голову и ответил:

– Трогал. Это я расчистил уши и глаз. Я уже говорил вашим коллегам, что хотел полностью раскопать голову, но потом подумал и вовремя удержался.

– И очень хорошо сделали, месье Маршан, – похвалила его Циглер.

Маршан поднял голову. В его растерянных глазах застыла тревога и непонимание.

– Кто же мог сделать такое с лошадью? Вы что-нибудь понимаете в этом обществе? Может, все вот-вот спятят?

– Безумие заразно, – заметил Сервас. – Как грипп. Психиатрам давно следовало бы это понять.

– Заразно? – Маршан был явно сбит с толку.

– Оно не передается как грипп, от человека к человеку, – уточнил Сервас. – Одна группа населения заражает другую, заболевает все поколение. Разносчиками малярии являются комары, а безумия – средства массовой информации.

Маршан и Циглер ошеломленно переглянулись. Сервас слегка махнул рукой, как бы говоря: «Не обращайте на меня внимания», и отошел в сторону. Циглер посмотрела на часы: девять сорок три. Затем взглянула на солнце, сиявшее над деревьями.

– Черт побери! Что они там копаются? Снег вот-вот растает.

Солнце действительно уже поднялось, и та часть следов, что раньше была в тени, теперь оказалась прямо под его лучами. Утренний холод пока не давал снегу таять, но ненадолго. Наконец в лесу завыла сирена, а минутой позже появился фургон передвижной лаборатории.

Трое экспертов-техников снимали на видео и фотографировали местность, изготавливали муляжи следов из эластомера и брали пробы снега там, где прошел незнакомец. Наконец лошадиная голова была осторожно очищена от снега, с нее и вокруг жуткой находки тоже взяли множество проб, а также, стараясь ничего не упустить, сделали снимки всего пространства по периметру. Вооружившись блокнотом, Циглер скрупулезно заносила туда все этапы процедуры и комментарии техников.

Тем временем Сервас, куря сигарету за сигаретой, расхаживал метрах в десяти от места находки, по берегу ручья в зарослях ежевики. Наконец он подошел и, не переходя за заградительную ленту, стал молча наблюдать за работой техников. Один жандарм предложил ему кофе из термоса.

Возле каждой отметины или следа на снег ставили всадника из желтого пластика с черным номером. Склонившись над следом, техник фотографировал его, то увеличивая, то уменьшая фокусное расстояние. Рядом лежала черная пластмассовая линейка. Подошел еще один техник с чемоданчиком, в котором находился комплект для снятия слепков. Фотограф стал ему помогать, потому что действовать надо было быстро: кое-где снег уже совсем растаял. Пока они возились со слепками, третий техник очищал от снега лошадиную голову. Она лежала возле северной стены, и техник был полностью поглощен работой, которая напомнила Сервасу действия археолога, бережно извлекающего из земли драгоценный артефакт. Наконец голова показалась целиком. Сервас не разбирался в лошадях, но и он сказал бы, что, даже по самым придирчивым меркам специалистов, Свободный был великолепным животным. Глаза его оказались закрыты, словно он заснул.

– Такое впечатление, что его усыпили, прежде чем убить и обезглавить, – заметил Маршан. – Если это так, то он, по крайней мере, не мучился. Вот вам объяснение, почему никто ничего не слышал.

Сервас обменялся взглядом с Циглер. Токсикологическое исследование подтвердило догадку Маршана, но это был всего лишь первый ответ на многочисленные вопросы. По ту сторону заградительной ленты техники забирали пинцетами последние пробы и упаковывали их в пробирки. Сервас знал, что всего около семи процентов расследований успешно завершались благодаря уликам, найденным на месте преступления, однако не переставал восхищаться терпением и тщательностью, с какой работали техники.

Когда они закончили, он первым зашел за ограждение и наклонился над следами.

– Сорок пятый или сорок шестой размер. Девяносто девять процентов, что здесь был мужчина.

– По мнению техников, это дорожные ботинки, – сказала Циглер. – Тип, который их носит, сильней обычного опирается на каблуки и на внешнюю сторону подошвы. Но это незаметно никому, кроме ортопеда. Еще есть характерные дефекты здесь, здесь и здесь.

От отпечатков пальцев следы обуви отличаются не только протектором подошвы и размером, но и целой серией мелких дефектов, появившихся в ходе износа. Это потертости, кусочки гравия, застрявшие в протекторе, разрезы, дырочки и отрывы в результате контакта с ветками, гвоздями, кусочками стекла, металла или острыми камешками… Кроме того, в отличие от отпечатков пальцев, следы обуви имеют срок годности. Идентифицировать их можно только в том случае, если быстро сравнить с оригиналом, пока пройденные километры не добавят новых дефектов и не уничтожат старые.

– Вы предупредили месье Ломбара? – спросил Сервас у Маршана.

– Да, хозяин очень подавлен. Он прервал пребывание в Штатах, хочет вернуться как можно скорее и сядет в самолет сегодня вечером.

– Следовательно, конюшней распоряжаетесь вы?

– Конным центром.

– Сколько человек здесь работает?

– Наш центр не так уж велик. Зимой нас четверо. Все работники более или менее многофункциональны. Ну, скажем так, есть я, еще конюх и Эрмина, которая выполняет обязанности грума при Свободном и двух других лошадях – она, кстати, переживает больше всех, – и тренер по верховой езде. Летом мы нанимаем дополнительный персонал: тренеров и проводников для походов, сезонных рабочих.

– Сколько людей ночует здесь?

– Двое: конюх и я.

– Сегодня все сотрудники на месте?

Маршан обвел следователей глазами и ответил:

– Тренер в отпуске до конца недели. Осень – мертвый сезон. Не знаю, пришла ли сегодня Эрмина. Она очень расстроена. Пойдемте.

Они перешли двор и направились к самому высокому зданию. У входа Сервасу ударил в ноздри запах лошадиного навоза. Его лицо сразу покрылось тонким слоем пота. Они прошли через помещение, где хранились седла, и оказались у входа в большой крытый манеж. Там всадница занималась с белым конем, который выполнял все приказы с бесконечным изяществом и грацией. Конь и всадница словно составляли единое целое. Белая шкура коня отливала голубизной, издали его грудь и морда казались фарфоровыми. На ум Сервасу пришел образ женщины-кентавра.

– Эрмина, – позвал главный управляющий.

Всадница повернула голову, направила коня к ним и спешилась. Сервас заметил, что у нее красные, опухшие глаза.

– В чем дело? – спросила она, поглаживая шею и морду коня.

– Поищи Эктора. Полиция хочет вас допросить. Приходите ко мне в кабинет.

Она молча кивнула. На вид ей было не больше двадцати. Ниже среднего роста, миловидная, с мальчишеской повадкой, волосами цвета сырого сена и с веснушками. Полными боли глазами она быстро взглянула на Серваса и пошла, опустив голову и ведя за собой коня.

– Эрмина обожает лошадей, она великолепная наездница и прекрасный тренер. Славная девчонка, но с таким жутким характером… Ей, конечно, надо немного повзрослеть. Она занимается Свободным с самого его рождения.

– А в чем это заключается? – поинтересовался Сервас.

– Вставать ни свет ни заря, ухаживать за конем, чистить его, кормить, выгуливать, успокаивать. Грум – это всадник-нянька. Эрмина занимается еще двумя чистокровными лошадьми, уже взрослыми. Они участвуют в соревнованиях. Ремесло грума не знает нормированного рабочего дня. Она должна была начать объезжать Свободного в будущем году. Месье Ломбар ждал этого с нетерпением. Конь подавал большие надежды, у него превосходная родословная. Здесь он был чем-то вроде фетиша.

– А кто такой Эктор?

– Он из нас самый старший, всегда тут работал. Намного раньше меня и нас всех.

– Сколько у вас лошадей? – спросила Циглер.

– Двадцать одна. Чистокровные французские скаковые и один голштинец. Из них четырнадцать наши, а остальные живут у нас. Мы берем лошадей на пансион для тренировок, а также жеребящихся кобыл.

– Сколько у вас боксов?

– Тридцать два. Еще один родильный бокс площадью в сорок квадратных метров с видеонаблюдением. Плюс гинекологические горизонтальные загончики, помещения для оказания медицинской помощи, два стойла, центр осеменения, два ипподрома с профессиональными полосами препятствий, восемь гектаров огороженных выгонов и дорожка для забегов.

– У вас очень хороший центр, – заключила Циглер. – И по ночам только вы вдвоем за всем присматриваете?

– Каждый бокс снабжен системой сигнализации, а здания тщательно запираются. Ведь лошади дорого стоят.

– Вы ничего не слышали?

– Нет.

– Вы принимаете какое-нибудь снотворное?

Маршан бросил на них пренебрежительный взгляд.

– Здесь не город, спится хорошо. Жизнь тут идет в естественном ритме, как ей и подобает.

– Никакого подозрительного шума? Ничего необычного? Ничто вас среди ночи не разбудило? Постарайтесь вспомнить.

– Я уже об этом думал. Если бы что-то было, я бы вам сказал. В таком месте, как это, всегда присутствуют какие-то шумы: лошади топчутся в боксах, деревья в лесу скрипят. Тут же лес близко, значит, тишины не бывает. Часто лают Сиско и Энцо.

– Собаки, – сказала Циглер. – А какой породы?

– Кане корсо.

– Что-то их не видно. Где они?

– Мы их привязали.

Две собаки и система сигнализации.

Два человека на территории.

Сколько весит конь? Сервас вспомнил, что говорила Циглер: больше ста килограммов. Не может быть, чтобы те, кто сюда явился, пришли и ушли пешком. Как же им удалось убить коня, обезглавить его, погрузить на машину и незаметно увезти, при этом не разбудив ни обитателей центра, ни собак? Да и сигнализация не сработала… Сервас ничего не понимал. Ни собаки, ни люди в конном центре никак не среагировали, да и охранники на станции тоже. Но такого не могло быть.

Он повернулся к Циглер, но обратился не к ней, а к Маршану:

– Можно попросить ветеринара взять у собак кровь на анализ? Той ночью они были на воле или привязаны?

– Они всегда на улице, но на длинной цепи. Никто не может пройти к боксам, миновав их клыки. Лай обязательно разбудил бы меня. Вы думаете, им тоже что-то дали, чтобы уснули? Это меня удивляет. Утром они проснулись в совершенно нормальном состоянии.

– Это подтвердит токсикологический анализ, – отозвался Сервас.

Теперь он задался другим вопросом. Почему усыпили коня, а не собак?

Кабинет Маршана оказался маленькой комнатой, заставленной этажерками со спортивными трофеями и зажатой между седельной и конюшней. Окно выходило на лес и покрытые снегом луга, разделенные сетью барьеров, палисадов, а также полосами живой изгороди. В кабинете имелись ноутбук, лампа и беспорядочное нагромождение счетов, папок с документами и книг о лошадях.

В предшествующие полчаса Сервас и Циглер обошли центр и обследовали бокс Свободного, где уже вовсю трудились техники. Дверь бокса была взломана, на полу виднелось много крови. Очевидно, Свободного лишили головы прямо здесь, скорее всего, пилой, предварительно усыпив.

Сервас обратился к конюху:

– Вы ничего не слышали прошлой ночью?

– Я спал, – ответил высокий старик.

Он давно не брился, и по возрасту, вероятно, ему уже следовало выйти на пенсию. Седая щетина торчала у него на подбородке и на впалых щеках, как колючки дикобраза.

– Ни малейшего шума? Ничего?

– В конюшне всегда полно шумов, – повторил он слова Маршана, однако его реплика вовсе не казалась заученной, как у двух охранников станции.

– Вы давно служите у месье Ломбара?

– Всегда. Сперва я работал у его отца.

У него были налитые кровью глаза, а нос и щеки отливали сизым из-за густой сети лиловатых капилляров под истончившейся кожей. Сервас побился бы об заклад, что снотворного этот тип не принимал, но под рукой всегда держал свое средство: жидкое.

– Какой он хозяин?

– Он нечасто тут показывается, но хозяин хороший. – Красные глаза конюха уставились на Серваса. – Лошадей обожает. Свободный был его любимцем, здесь он появился на свет. Королевская родословная. Месье Ломбар был просто помешан на этом коне. И он, и Эрмина.

Старик опустил голову. Сервас заметил, что девушка рядом с ним еле сдерживает слезы.

– Как вы полагаете, кто-нибудь держал злобу на месье Ломбара?

– Не мое дело об этом рассуждать. – Старик еще ниже опустил голову.

– Вы не слышали разговоров о каких-нибудь угрозах?

– Нет.

– У месье Ломбара много врагов, – вмешался Маршан.

Сервас и Циглер повернулись к управляющему.

– Что вы хотите этим сказать? – поинтересовался Сервас.

– В точности то, что сказал.

– Вы их знаете?

– Меня не интересуют дела Эрика. Моя забота – только лошади.

– Но вы произнесли слово «враги», а это отнюдь не безобидно.

– У меня такая манера выражаться.

– Все же?

– В делах Эрика всегда ощущалась какая-то напряженность.

– Во всем этом отчаянно не хватает точности, – не унимался Сервас. – Все-таки вы сказали так случайно или намеренно?

– Да забудьте об этом, – ответил управляющий. – Просто к слову пришлось. Я ничего не знаю о делах месье Ломбара.

Сервас не поверил ему, однако вежливо поблагодарил. Выйдя из здания, он зажмурился от яркого солнца, синевы неба и блеска подтаявшего снега. Пар шел от лошадиных голов в боксах, валил из ноздрей прыгающих через препятствия коней. Сервас застыл, подставив солнцу лицо, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями.

Две собаки и система сигнализации.

Два человека на территории.

Никто ничего не видел и не слышал, ни здесь, ни на станции. Не может такого быть!.. Абсурд.

По мере того как открывались новые детали, дело коня приобретало в его восприятии все большее значение. Он чувствовал себя судебным экспертом, который выкапывает из земли сначала палец, потом кисть, руку и, наконец, труп. Ему все больше становилось не по себе. В этой истории все было необычно и непонятно. Сервас инстинктивно, как зверь, почуял опасность. Несмотря на ласковое солнышко, его била дрожь.

7

Венсан Эсперандье поднял бровь и уставился на красного как рак Серваса, входившего в его кабинет на бульваре Амбушюр.

– Тебя хватил солнечный удар, – констатировал он.

– Это от тряски, – ответил Сервас вместо приветствия. – Я добирался сюда на вертолете.

– Ты? На вертолете?

Эсперандье уже давно знал, что его патрон не выносит ни скорости, ни высоты. При ста тридцати километрах он от страха вжимается в сиденье автомобиля.

– У тебя есть что-нибудь от головной боли?

Венсан Эсперандье выдвинул ящик стола и спросил:

– Аспирин? Парацетамол? Ибупрофен?

– Что-нибудь бодрящее.

Заместитель Серваса достал маленькую бутылку минеральной воды, стакан и протянул все это шефу. Потом положил перед ним большую круглую таблетку, а сам отпил немного из стакана и проглотил желатиновую пилюлю. Из-за приоткрытой двери раздалось очень похоже сымитированное ржание, а потом смешки.

– Банда идиотов, – проворчал Сервас.

– Они не так уж и не правы. Вызывать бригаду криминалистов разбираться с трупом лошади!..

– Она принадлежит Эрику Ломбару.

– Ого!

– Если бы ты ее увидел, то, как и я, задал бы себе вопрос: на что еще способны те, кто это сделал?

– Ты сказал «те»? Думаешь, их было много?

Сервас рассеянно взглянул на экран компьютера, на котором радостно, во весь рот, улыбалась маленькая белокурая девчушка, вокруг левого глаза которой была нарисована звезда, прямо как у клоуна.

– А ты смог бы затащить два центнера мяса на гору ночью, в одиночку, да еще подвесить на высоте трех метров от земли?

– Аргумент непробиваемый, – сдался заместитель.

Сервас пожал плечами и огляделся. На окне, за которым виднелось серое небо и крыши Тулузы, и на застекленных внутренних переборках кабинетов были спущены шторы. В соседнем помещении, которое занимала новенькая сотрудница Самира Чэн, было пусто.

– Как мальчишки? – спросил Сервас.

– Старшего поместили в камеру предварительного заключения, остальных отпустили домой.

Сервас покачал головой.

– Я говорил с отцом одного из них, страховым агентом, – сказал Эсперандье. – Он не понимает, очень расстроен, но в то же время разозлился, когда я упомянул потерпевшего. Он заявил: «Это был бродяга. Пьяный с утра до вечера! Вы же не засадите детей в тюрьму из-за какого-то бомжа?»

– Так и сказал?

– Слово в слово. Он принял меня в своем просторном кабинете. Первое, что я услышал, было: «Мой сын ничего не делал. Он не так воспитан. Это другие. Его втянул этот Жером, у которого отец безработный». Он так это сказал, будто безработный не отличается от наркокурьера или педофила.

– А кто из них его сын?

– Парень по имени Клеман.

«Средний», – подумал Сервас.

Каков отец, таков и сын. То же презрение ко всем на свете.

– Их адвокат говорил с судьей, – продолжал Эсперандье. – Очевидно, у них уже наметилась стратегия: все валить на старшего.

– На сына безработного.

– Да.

– На слабое звено.

– Меня от этих типов блевать тянет, – сказал Эсперандье.

Голос у него был молодой, он говорил, слегка растягивая слова. Из-за этого и еще из-за некоторой манерности в поведении коллеги подозревали, что Эсперандье интересуется не только женщинами, будь они такие же красотки, как его жена. Сервас не раз спрашивал себя, что занесло в полицию этого типа. От его вкусов в одежде у некоторых «кроманьонцев» из бригады Серваса волосы вставали дыбом. По их представлениям, настоящий сыщик должен всячески подчеркивать в себе брутальные черты мачо-триумфатора.

Судьба улыбнулась Эсперандье. В тридцать лет он счастливо женился, у него была хорошенькая пятилетняя дочка, та самая, улыбка которой освещала экран его компьютера. Сервас быстро подружился со своим заместителем, и вот уже два года, с тех пор как тот пришел к нему в бригаду, частенько получал от заместителя приглашения на обед и каждый раз бывал сражен обаянием четы Эсперандье. Оба с успехом могли бы красоваться на рекламе зубной пасты, путешествий или семейного отдыха.

Потом случилась стычка между новеньким и старожилами бригады, у которых необходимость работать каждый день с молодым коллегой, да еще предположительно бисексуалом, вызывала желание его прибить. Сервасу пришлось вмешаться, в результате чего он надолго нажил себе нескольких врагов. Самыми непримиримыми стали двое «бычков», патентованных мачо, с которыми не было никакого сладу. Один из них получил основательную взбучку в ходе разъяснительных мероприятий. Зато Сервас стал пользоваться бесконечным уважением и признательностью Эсперандье. Тот даже попросил шефа стать крестным отцом его второго ребенка: Шарлен Эсперандье была опять беременна.

– Звонил журналист из «Франс-3» и еще куча народу из разных изданий. Все хотят знать, есть ли у нас доказательства против мальчишек. Но больше всего их интересует, били мы их или нет. «Слухи о полицейском насилии в отношении малолетних». Вот какое выражение они запустили. Как водится, словечко пошло гулять… Они умеют только списывать друг у друга. Но кто-то же был первым.

Сервас наморщил лоб. Если журналисты почуяли добычу, телефон будет звонить не умолкая. Начнутся заявления, опровержения, пресс-конференции, а потом на телеэкране появится министр и пообещает пролить свет на все. Даже в том случае, если они докажут, что следствие шло по правилам, подозрение все равно останется.

– Кофе хочешь? – спросил Эсперандье.

Сервас кивнул. Эсперандье поднялся и вышел. Сервас задумчиво смотрел на мерцающие в полумраке мониторы и думал о трех мальчишках. Что же их заставило совершить этот безумный поступок?

Изо дня в день им продавали призрачные мечты и ложь. Именно продавали, а не дарили. Циничные торгаши сделали подростковую неудовлетворенность основой своей коммерции. Посредственность, порнография, насилие, ложь, ненависть, алкоголь, наркотики – все выставлено на продажу в кричащих витринах общества массового потребления. Молодым предлагается только выбирать.

Вернулся Эсперандье со стаканчиками кофе.

– А комнаты мальчишек?

Тут вошла Самира Чэн. Сегодня на ней была короткая куртка, не по погоде легкая, спортивный свитер, заявлявший: «Я – анархист!», черные кожаные брюки и высокие красные резиновые сапоги.

– Привет, – сказала она.

На куртке у нее болтались наушники плеера, в руке дымился стаканчик.

Сервас поздоровался, испытывая смесь очарования и изумления перед невероятным внешним видом своей подчиненной. Самира Чэн была китаянкой по отцу и франко-марокканкой по матери. Она рассказала Эсперандье, а тот поспешил доложить Сервасу, что ее мать, дизайнер по интерьерам международного класса, безумно влюбилась в своего клиента из Гонконга, который был на двадцать шесть лет старше, человека необыкновенной красоты и ума. Но, узнав, что он имеет пристрастие к сильным наркотикам и почти ежедневно посещает проституток, она сразу, еще беременная, вернулась в Париж. В Самире Чэн поражало сочетание совершенного тела и на редкость уродливого лица. Круглые, выпученные глаза всегда жирно подведены, огромный рот над острым подбородком намазан ядовито-красной помадой. Один женоненавистник из бригады Серваса так описал ее внешность: «С этой девчонкой у нас каждый день Хеллоуин». Однако было у Самиры одно качество, наверное, полученное по наследству или развитое воспитанием. Мозги у нее работали что надо. Она умела ими пользоваться, быстро усвоила азы ремесла, а потом попыталась брать на себя инициативу. Как-то само собой получилось, что Сервас стал доверять ей все более сложные задания, а она в ответ не жалела сверхурочных часов, чтобы добиться результата.

Прежде чем повернуться к остальным, Самира закинула ноги в сапогах на край стола и откинулась на спинку кресла.

– Мы перерыли комнаты троих мальчишек, – сказала она, отвечая на немой вопрос шефа. – В общем, не нашли ничего особенного, за исключением одной детали. – (Сервас взглянул на нее.) – У первых двоих обнаружили видеоигры повышенной жестокости. В одних наибольшее количество очков набираешь, если размозжишь противнику голову, в других надо сбросить бомбы на мирное население или уничтожить противника разными изощренными типами оружия. Приемчики достаточно свинские и кровавые.

Сервасу вспомнилась полемика в прессе по поводу этих видеоигр. Издатели возмущались, говорили, что очень внимательны к проблемам насилия и не выпускают что попало. Они объявили некоторые обвинения в свой адрес неприемлемыми, однако при этом рекламировали игры, участники которых должны спастись от убийц, вооруженных нападений или пыток. Некоторые психиатры авторитетно подтвердили, что корреляции между этими играми и насилием в среде подростков не существует. Однако другие исследования, наоборот, показали, что подростки, увлекающиеся такими играми, обнаруживают больше равнодушия и проявляют меньшую реактивность перед лицом чужого страдания.

– Напротив, у мальчика по имени Клеман никаких игр не нашли. Однако там был игровой терминал…

– Словно кто-то успел все уничтожить, – заметил Эсперандье.

– Отец, – предположил Сервас.

– Да, мы подозреваем, что он успел убрать все игры, чтобы выставить своего сына в лучшем свете и свалить побольше на остальных.

– Вы опечатали комнаты?

– Да, но семейный адвокат подал прошение о снятии печатей, мотивируя это тем, что комнаты мальчиков не являются местом преступления.

– Там были компьютеры?

– Да, мы их просмотрели, но кто-то успел стереть данные. Мы велели родителям ни к чему не прикасаться. Придется вернуться туда вместе с техниками и проверить жесткие диски.

– Если нам удастся доказать, что подростки готовили преступление, то здесь налицо предумышленность, – вмешалась Самира. – Это сведет на нет все разговоры о несчастном случае.

Сервас вопросительно посмотрел на нее.

– Каким образом?

– Пока ничто не доказывает, что они действительно собирались убивать. У потерпевшего в крови высокий уровень алкоголя. Адвокаты защиты станут выдвигать версию утопления как основной причины смерти. Это будет зависеть от результатов вскрытия.

– Что же, он утонул в пятидесяти сантиметрах воды?

– А почему нет? Такие случаи бывали.

Сервас немного подумал, решил, что Самира права, и спросил:

– А отпечатки?

– Ждем результатов. – Она спустила ноги на пол и встала. – Мне надо идти. У меня встреча с судьей.

– Хорошая девчонка, а? – сказал Эсперандье, когда Самира скрылась за дверью.

– Говорят, ты ею доволен. – Сервас покачал головой и улыбнулся.

– Она много вкалывает, честная и ничего не требует, кроме знаний.

Сервас был с этим согласен. Он не колеблясь поручил расследование смерти бомжа Венсану и Самире. Они сидели в одном кабинете, у них было немало общего во вкусах, в том числе и в манере одеваться. К тому же, кажется, эти люди умели прислушиваться друг к другу, насколько, конечно, на это способны два сыщика с такими сильными характерами.

– В субботу у нас маленькая вечеринка, – сказал Венсан. – Ты приглашен, Шарлен тебя очень просит.

Сервас подумал о тревожащей красоте жены своего заместителя. Последний раз, когда он увидел ее в облегающем красном вечернем платье, с длинными рыжими волосами, плясавшими в ярком свете, как язычки пламени, у него сжалось горло. Венсан и Шарлен были прекрасными хозяевами, и Сервас замечательно провел вечер, но входить в круг их друзей не собирался. Сославшись на то, что обещал вечер дочери, он отказался от приглашения.

– Я положил досье мальчишек тебе на стол! – крикнул Венсан ему вслед.

Войдя к себе в кабинет, Сервас поставил мобильник на зарядку и включил компьютер. Двумя секундами позже телефон пискнул, что поступило сообщение, и Мартену пришлось его открыть, кстати, с большой неохотой. Сервас был недалек от того, чтобы расценивать мобильный телефон как последнее технологическое умопомешательство. Но Марго заставила его купить мобильник после того, как он на целых полчаса опоздал к ней на свидание.

Пап эт я освободиться веч можешь субб? Чмок.

Что за наречие такое? Наверное, на дерево сначала залезают, а потом спускаются. Здесь все шиворот-навыворот. У него вдруг возникло такое чувство, что он потерял ключ. То же самое впечатление производил на него современный мир. Если бы Сервас на машине времени угодил прямиком в XVIII век, то, наверное, не почувствовал бы себя там настолько чужим. Он нажал кнопку и услышал голос дочери, торопливо объяснявший, что она всех сама обзвонила, а ему послала СМС. При этом в трубке слышалась такая какофония, что майор поневоле подумал: ад, наверное, перенаселен скверными музыкантами.

Взгляд его упал на досье бездомного. По логике вещей, ему надо было немедленно углубиться в его изучение. Он в долгу перед беднягой, чья и без того исковерканная жизнь закончилась так, что глупее не придумаешь. Но у него не было сил.

Голову занимало совсем другое. Сервас подсоединился к Google и набрал серию ключевых слов. В результате поиска система выкинула более двадцати тысяч восьмисот статей на тему «Предпринимательское объединение Эрика Ломбара». Конечно, Обаму или битлов он не обошел, но цифра впечатляла. В этом не было ничего удивительного. Эрик Ломбар слыл личностью харизматической, публичной и в списке национальных достояний занимал то ли пятое, то ли шестое место.

Сервас быстро пробежал несколько начальных страниц. Большинство из них излагали биографии самого Эрика, его отца Анри и деда Эдуара. Попадались статьи из экономической, народной и даже спортивной прессы, поскольку Эрик Ломбар числился владельцем конюшни, подающей большие надежды. Несколько публикаций посвящались личным спортивным достижениям Эрика Ломбара. Этот парень был настоящим спортсменом и любителем приключений: опытный альпинист, марафонец, троеборец, пилот ралли, принимал участие в экспедициях на Северный полюс и в Амазонию. На многих снимках он изображен за рулем автомобиля в пустыне или в числе экипажа пассажирского самолета. Статьи пестрели английскими словами, значения которых Сервас не понимал: фри-райд, бейс-джамп, кайтсерф…[14]

В некоторых статьях была фотография, почти везде одна и та же. Викинг!.. Вот что первым пришло в голову Серваса. Белокурые волосы и борода, серо-голубые глаза со стальным блеском. Загорелый. Здоровый. Энергичный. Мужественный. Уверенный в себе. В объектив смотрит так же, как, должно быть, всегда глядит на собеседника, с нетерпением человека, который тебя слушает, а сам уже где-то далеко.

Самая действенная реклама группы Ломбара.

Возраст: тридцать шесть лет.

С юридической точки зрения группа Ломбара являлась коммандитным акционерным обществом. Однако головная фирма «Ломбар энтерпрайзес» была холдингом. Четыре основных дочерних предприятия представляли собой «Ломбар медиа» – книги, пресса, кинопрокат, аудио-видео, «Ломбар групп» – продажа спортивного инвентаря, одежды, путешествий и предметов роскоши, «Ломбар хими» – лекарства, химические производства, и AIR, специализирующаяся на воздухоплавательной, космической и оборонной индустрии. AIR – акроним Aeronautique, ingénerie et recherche, проектирование и исследования в области аэронавтики. Через посредство основного холдинга группа Ломбара владела пятьюдесятью процентами акций AIR. Сам Эрик Ломбар являлся коммандитным управляющим и президентом основного холдинга, «Ломбар групп» и «Ломбар хими», председателем совета директоров AIR. Он закончил Экономический институт во Франции и Лондонскую школу экономики и начинал свою карьеру, работая в одном из филиалов «Ломбар групп», известном своими разработками в области спортивного оборудования.

Штат объединения включал более 78 000 человек в семидесяти пяти странах мира, торговый оборот за прошлый год составил 17 928 миллионов евро, с прибылью 1537 миллионов евро, чистый доход для части объединения составил 677 миллионов, при финансовом долге 3458 миллионов евро. Может, для специалиста по международным финансам в этих цифрах и не было ничего необычного, но у нормального человека от них наверняка закружилась бы голова. Сервас понял, что маленькую, ветхую высокогорную электростанцию холдинг сохранил исключительно из исторических и сентиментальных соображений. Ведь здесь, в Пиренеях, начиналась империя Ломбаров.

Следовательно, те, кто подвесил наверху лошадь, целились сразу по двум болезненным точкам Эрика Ломбара: семейной истории и страсти к лошадям.

Все статьи о последнем отпрыске династии говорили об одном: среди его многочисленных увлечений лошади стояли на первом месте. У Эрика Ломбара были конные заводы в разных странах: в Аргентине, Италии, Франции, но он всегда возвращался к своей первой любви, к конному центру недалеко от фамильного замка в Комменже, где начинал учиться верховой езде.

К Сервасу внезапно пришло убеждение, что спектакль, сыгранный в горах, вовсе не был делом рук сумасшедшего, сбежавшего из Института Варнье. Нет, он был устроен сознательно и тщательно спланирован.

Мартен оторвался от чтения, чтобы поразмыслить. Его одолели сомнения. Стоит ли вытаскивать на свет все скелеты из шкафа индустриальной империи только для того, чтобы пролить свет на гибель коня? С другой стороны, у него в памяти возникло кошмарное видение обезглавленного животного на площадке фуникулера, и он снова пережил шок, который испытал тогда. Как там сказал Маршан? «У месье Ломбара много врагов».

Зазвонил телефон.

Сервас снял трубку и услышал голос д’Юмьер:

– Охранники исчезли.

– Никогда не поворачивайтесь к ним спиной, – сказал доктор Ксавье.

За большими застекленными дверями заходящее солнце зажгло вершины гор, и лава красного света разлилась по залу.

– Будьте начеку. Каждую секунду. Здесь нет права на ошибку. Вы быстро научитесь улавливать знаки: ускользающий взгляд, улыбка, похожая на оскал, учащенное дыхание… Никогда не ослабляйте бдительности и не поворачивайтесь к ним спиной.

Диана кивнула. К ним, держась за живот, приближался какой-то пациент.

– Где «Скорая помощь», доктор?

– «Скорая помощь»? – Ксавье весь превратился в улыбку.

– Ну да, меня надо срочно отвезти в родильный дом. У меня уже воды отошли. Она должна приехать.

Пациент был лет сорока на вид, ростом под метр девяносто и весом килограммов сто пятьдесят. Длинные волосы, лица не видно под густой бородой, маленькие глазки лихорадочно блестят. Рядом с ним Ксавье казался ребенком, но это его, похоже, не тревожило.

– Вот-вот приедет, – ответил он. – Мальчик или девочка?

В него тут же впились маленькие глазки.

– Антихрист, – произнес гигант и пошел прочь.

Диана заметила, что за всеми его передвижениями внимательно следит санитар. Всего в общем зале пациентов было человек пятнадцать.

– Тут у нас полно богов и пророков, – сказал Ксавье, не переставая улыбаться. – Во все времена психические заболевания подпитывались политическими и религиозными источниками. Раньше наши пациенты повсюду видели коммунистов, а теперь им мерещатся террористы. Пойдемте.

Психиатр подошел к круглому столу, где трое мужчин играли в карты. Один из них татуировками на мускулистых руках напоминал арестанта, двое других имели вполне нормальный вид.

– Позвольте вам представить Антонио. – Ксавье указал на татуированного типа. – Он служил в Иностранном легионе. К несчастью, ему казалось, что территория его подразделения кишит шпионами, и однажды ночью он одного из них задушил. А, Антонио?

– Моссад. Они повсюду, – продолжая глядеть в карты, кивнул тот.

– А вот Робер. Он рассердился на своих родителей, но не убил их, а только сильно покалечил. Надо сказать, они заставляли его работать на ферме с семи лет, кормили хлебом с молоком и спать клали в хлеву. Сейчас Роберу тридцать семь. Если хотите знать мое мнение, так в сумасшедший дом надо было упрятать его родителей.

– Я услышал голоса, которые повелели мне это сделать, – сказал Робер.

– И наконец, Грег, самый интересный случай. За два года Грег изнасиловал около десятка женщин. Он выслеживал их на почте или в супермаркете, шел за ними и определял, где они живут. Потом Грег проникал в квартиры, когда жертвы спали, избивал их, связывал, переворачивал на живот и зажигал свет. Не стану вдаваться в подробности того, что он с ними делал. Скажу только, что последствия эти женщины расхлебывают всю жизнь. Но Грег их не убивал, нет. Вместо этого он в один прекрасный день принялся им писать. Грег был убежден, что в результате этих… отношений они все в него влюбились и все от него беременны. В письмах он, конечно, называл свое имя и адрес, и полиция, разумеется, к нему явилась. Грег продолжает им писать. Мы, конечно же, не отсылаем эти письма. Я вам их покажу. Они совершенно потрясающие.

Диана посмотрела на Грега. Красавец, лет тридцати, темные волосы, светлые глаза… Но когда их взгляды встретились, она невольно вздрогнула.

– Продолжает писать?

В длинном коридоре тоже были видны сполохи заката. Слева располагалась дверь с иллюминатором. Оттуда доносились голоса, какие-то быстрые, нервозные реплики, сказанные второпях. Диана на ходу заглянула в иллюминатор и обмерла. Там на операционном столе, вытянувшись, лежал человек в кислородной маске и с множеством электродов на висках. Вокруг него столпились санитары.

– Это что такое? – спросила она.

– Электроконвульсиотерапия.

Электрошок… Диана почувствовала, как волосы у нее на затылке встали дыбом. Электрошок в психиатрии начали применять в 1930-е годы, и это сразу вызвало научные споры. Противники процедуры называли ее бесчеловечной, унизительной и мучительной. Однако с появлением в 1960-е годы нейролептиков применение электрошока существенно сократилось. Потом во многих странах, в том числе во Франции, такой метод лечения сочли вполне успешным и снова взяли на вооружение.

– Поймите меня правильно, – сказал Ксавье, видя, что она молчит. – Современная электроконвульсиотерапия не имеет ничего общего с сеансами тридцатых годов. Ее применяют к пациентам с тяжелыми формами депрессии и проводят под общим наркозом, предварительно введя препарат мышечной релаксации, который быстро выводится из организма. Лечение дает заметные результаты, оно эффективно в восьмидесяти пяти процентах случаев тяжелых депрессий. Это значительно превосходит результаты от антидепрессантов. Процедура безболезненна, благодаря современной методике не вызывает последствий на уровне скелета и всяческих ортопедических осложнений.

– Да, но зато случаются последствия на уровне памяти и восприятия. Пациент может оставаться в спутанном состоянии сознания в течение долгих часов. Никто не знает, каково воздействие электрошока на мозг. Здесь у вас много пациентов с депрессивным синдромом?

Ксавье настороженно на нее взглянул.

– Нет, не более десяти процентов.

– А сколько шизофреников и психопатов?

– Процентов пятьдесят шизофреников, около двадцати пяти процентов психопатов и тридцати – психотиков. А что?

– Вы, конечно, применяете электрошок только к пациентам с депрессией? – У нее возникло ощущение, словно по комнате прошел легкий ветерок.

Ксавье пристально посмотрел на нее и ответил:

– Нет, мы применяем его и к пациентам из блока А.

– Я полагала, что необходимо согласие самого пациента или официального опекуна, чтобы… – Диана удивленно приподняла бровь.

– Это единственный случай, когда мы обходимся без таких формальностей.

Она бегло взглянула на застывшее лицо Ксавье. Что-то от нее ускользало. Диана поглубже вдохнула и постаралась придать голосу максимальное безразличие:

– А зачем? В каких целях? Ведь эта терапия ничего не дает при других патологиях. Только в случаях депрессий, маний, изредка шизофрении…

– В целях сохранения общественного порядка.

– Не понимаю. – Диана слегка наморщила лоб.

– Но ведь это же очевидно. Речь идет о наказании.

Он повернулся к ней спиной и стал смотреть, как оранжевое солнце опускается за черные горы. Тень Ксавье протянулась по полу.

– Прежде чем вы войдете в блок А, вам надо усвоить одну вещь, мадемуазель. Этих семерых уже ничем нельзя напугать. В том числе и полной изоляцией. Они пребывают в своем мире, туда никто и ничто не может проникнуть. Запомните раз и навсегда: вы никогда не встречали таких пациентов. Конечно же, здесь, как и повсюду, телесные наказания запрещены. – Он обернулся и посмотрел на нее. – Они боятся только одного… Электрошока.

– Вы хотите сказать, что применяете к ним электрошок?..

– Без наркоза.

8

На другой день, вырулив на шоссе, Сервас подумал об охранниках. По словам Кати д’Юмьер, они сегодня утром не вышли на работу. Через час директор станции снял телефонную трубку.

Их одного за другим вызывали по мобильнику. Никакого ответа. Тогда Моран предупредил жандармов, и те поехали к ним домой. Один жил в двадцати километрах от Сен-Мартена, другой – в сорока. Оба жили одни, поскольку им было запрещено находиться рядом с прежними подругами, которым они неоднократно угрожали смертью. Одна из них даже угодила в больницу. Для Серваса не было тайной, что полиция смотрит сквозь пальцы на соблюдение этого запрета. Причина тому проста: за всеми не уследишь, а у полицейских и без того куча преступников под надзором, даже нет возможности посадить тех, кто приговорен к тюремному заключению. Сто тысяч осужденных ходят на свободе, ожидая своей очереди искупить вину, либо выбирают другой путь: навострить лыжи, пока не поздно. Они прекрасно знают, что риск минимальный, вряд ли государство выделит средства и людей на их поимку, а потому надеются, что потом и преступление спишут за давностью.

Упомянув о пропаже охранников, прокурор сообщила, что Эрик Ломбар вернулся из Штатов и хотел бы немедленно побеседовать со следователями. Сервасу едва не изменило привычное хладнокровие. У него на руках дело об убийстве бездомного человека. Да, ему хочется докопаться, кто убил коня, и выяснить, не является ли смерть Свободного прелюдией к более серьезным событиям, но это еще не означает, что он поступил в распоряжение Эрика Ломбара.

– Не знаю, смогу ли я приехать, – сухо ответил он в трубку. – У меня очень много работы по делу бездомного.

– Было бы лучше, если бы вы появились, – настаивала д’Юмьер. – Ломбар, похоже, позвонил министру юстиции, та – председателю суда высшей инстанции, а тот уже связался со мной. Теперь я звоню вам. Настоящая цепная реакция. Думаю, что Канте скажет вам то же самое: я уверена, что Ломбар добрался и до министерства внутренних дел. В любом случае вы уже задержали виновных по делу бомжа.

– Там пока весьма слабая доказательная база, – нехотя промямлил Сервас, которому вовсе не хотелось в данный момент вникать в детали. – Результаты экспертизы только еще ожидаются. А следов на месте было немало: отпечатки пальцев, подошв, кровь…

– Слушайте, может, хватит упрямиться? Сервас, бросьте изображать из себя перегруженного работой полицейского. Терпеть этого не могу! Сделайте одолжение, не заставляйте себя упрашивать. Когда вы сможете приехать? Эрик Ломбар будет вас ждать в замке Сен-Мартен с завтрашнего дня. Он пробудет здесь до конца недели. Найдите время, пожалуйста.

– Хорошо. Но по окончании переговоров я вернусь к себе, чтобы закончить дело бомжа.

На шоссе он остановился на станции обслуживания, чтобы заправиться. Облака рассеялись, ярко светило солнце. Сервас позвонил Циглер. В девять утра на конном заводе в Тарбе она должна была присутствовать при вскрытии коня. Серваса Ирен тоже убедила подъехать. Он согласился, но сказал, что предпочел бы подождать ее на улице.

– Как вам будет угодно, – отозвалась она, не скрывая удивления.

Как ей объяснить, что он боится лошадей? Что для него пройти сквозь конюшню, где толпятся эти животные, – непосильное испытание? Циглер назвала ближайшее бистро на авеню Режиман-де-Бигорр и обещала прийти, как только закончит. Когда он доехал до Тарба, солнце уже пригревало совсем по-весеннему. Городские дома тонули в зелени, кипевшей у ворот Национального парка Пиренеев, вдали, на фоне чистейшей синевы неба, виднелась горная цепь с нетронутой белизной вершин. Небо было такое прозрачное, что сверкающие пики казались воздушными шарами, поднявшимися в легкую лазурь. Сервас подумал, что вот так, наверное, выглядит психологический барьер. Разум натыкается на такие вершины, словно на стену, и воспринимает их как совершенно незнакомую территорию, terra incognita, настоящий «финистер», край земли, в буквальном смысле слова[15].

Он зашел в кафе, которое указала Ирен, устроился за столиком у окна и заказал кофе с молоком и круассан. Телевизор, закрепленный над баром, был настроен на круглосуточный информационный канал и включен на полную громкость. Это мешало Сервасу сосредоточиться на своих мыслях, и он уже собрался попросить, чтобы сделали потише, но вдруг услышал имя Эрика Ломбара. На экране журналист с микрофоном в руке вел репортаж с взлетно-посадочной полосы аэродрома. На заднем плане вырисовывались горы, очень похожие на те, что Сервас видел из окна, и он сразу заинтересовался репортажем. Когда на экране появилось лицо Эрика Ломбара, Мартен встал и подошел к бару.

Миллиардер давал интервью, едва приземлившись в аэропорту Тарба. На сверкающем фюзеляже реактивного самолета огромными голубыми буквами было выведено: ЛОМБАР. У самого Ломбара был скорбный вид, как у человека, потерявшего дорогое существо. В это время журналист задал ему вопрос: имело ли для него погибшее животное какую-нибудь особую ценность?

– Это был не просто конь, – сказал бизнесмен, строго дозируя в голосе волнение и твердость. – Это был друг, товарищ, партнер. Тот, кто по-настоящему любит лошадей, знает, что они гораздо больше, чем животные. А Свободный был исключительным конем. Мы возлагали на него огромные надежды. Но самое прискорбное – это то, как непереносимо жестоко его убили. Я приложу все усилия, чтобы найти виновных.

Взгляд Эрика Ломбара с журналиста переместился на камеру, теперь он смотрел прямо в объектив. Все телезрители увидели, как в его глазах выражение скорби и утраты сменилось гневом и угрозой.

– Те, кто это сделал, должны сознавать, что от меня они не уйдут, ибо я – человек, который жаждет справедливости.

Сервас огляделся вокруг. Все не сводили глаз с экрана телевизора.

«Ладно, – сказал он себе. – Все это хорошо сделанный, заранее отрепетированный номер, впрочем, не лишенный брутальной искренности».

Вопрос был в том, насколько такой человек, как Эрик Ломбар, способен осуществить свои угрозы. Два следующих часа Сервас провел в размышлениях, пытаясь сопоставить то, что следствию известно по этому делу, и то, о чем оно не знает. Было очевидно, что на данном этапе второй пункт явно перевешивает первый.

Когда Ирен Циглер появилась возле окна на тротуаре, он на миг онемел. На ней был черный кожаный мотоциклетный комбинезон с жесткими серебристыми вставками на плечах и коленях, ботинки с укрепленными носами и каблуками, а в руках она держала шлем с забралом. Амазонка… Ее красота сражала наповал. Он почувствовал, что Ирен почти так же хороша, как Шарлен Эсперандье, только в другом жанре, не столь изысканном и более спортивном. Шарлен Эсперандье походила на иллюстрацию из журнала мод, а Ирен Циглер – на чемпионку по серфингу. Сервас снова смутился, вспомнив те мысли, что пришли ему в голову, когда он увидел серебряное колечко у нее в ноздре. Ирен Циглер, несомненно, была женщиной очень привлекательной.

Он взглянул на часы. Уже одиннадцать.

– Ну как дела?

Она объяснила, что вскрытие практически ничего не дало. Удалось лишь выяснить, что животное расчленили после смерти. На вскрытие пришел Маршан. Эксперт заявил, что коня перед смертью усыпили, токсикологический анализ подтвердил его вывод. Это стало хоть каким-то утешением для владельца конного центра. Он дал согласие на то, чтобы тело коня забрали. Голову он оставляет себе: из нее сделают чучело, и Ломбар повесит ее на стену.

– На стену? – с недоверием переспросил Сервас.

– Вы полагаете, они виновны? – подала голос Циглер.

– Кто?

– Охранники.

– Не знаю.

Он достал мобильник и набрал номер замка, принадлежащего миллиардеру. Ему ответил женский голос.

– Майор Сервас, криминальная полиция Тулузы. Я хотел бы поговорить с Эриком Ломбаром.

– Простите, ваше имя?

– Сервас.

– Не вешайте трубку.

В трубке долго играла музыка, затем послышался голос мужчины средних лет:

– Да?

– Я хотел бы поговорить с Эриком Ломбаром.

– С кем имею честь?..

– Майор Сервас, криминальная полиция.

– По какому вопросу?

– Послушайте, это ваш патрон хотел меня видеть. – Сервас почувствовал, что теряет самообладание. – У меня куча дел, кроме этого разговора, и я не могу тратить время попусту!

– Пожалуйста, четко назовите ваше имя и сформулируйте цель звонка, – невозмутимо ответили ему. – Месье Ломбар тоже не может тратить время попусту.

От такой наглости у Серваса перехватило дыхание. Он собирался уже бросить трубку, но сдержался.

– Сервас, С, Е, Р, В, А, С. А цель – лошадь вашего патрона, Свободный.

– Что же вы раньше не сказали? Не вешайте трубку. – Секунд через двадцать снова раздался голос: – Месье Ломбар ждет вас к семнадцати часам.

Это не было приглашением прийти, это был приказ.

Въезжая во владения Эрика Ломбара, они испытали такое чувство, словно попали в страну фей. Оставив мотоцикл Циглер и автомобиль Серваса на парковке жандармерии Сен-Мартена, они взяли служебную машину и отправились по той же дороге, что вела к конному центру, только вместо того, чтобы свернуть налево, поехали прямо.

Перед ними раскинулась холмистые, открытые всем ветрам луга, на которых росли липы, дубы, лиственницы и вязы. Просторные владения тянулись насколько хватало глаз. Повсюду виднелись изгороди, лошади на выгуле, а вдоль дорог под навесами стояли готовые к работе сельскохозяйственные машины. Везде лежал снег, воздух был прозрачен и полон света. Сервасу пришли на ум ранчо в Монтане или какая-нибудь гасиенда в Аргентине. Сначала им попадались на глаза надписи «ЧАСТНЫЕ ВЛАДЕНИЯ. ВЪЕЗД ЗАПРЕЩЕН», прикрепленные к стволам деревьев и к изгороди вдоль полей. Однако никаких серьезных заграждений не наблюдалось. Затем, километров через пять пути, они увидели каменную стену метра в четыре высотой, которая загораживала часть пейзажа. За ней простирались леса. Циглер с Сервасом затормозили перед решетчатыми воротами. На одной из опор красовалась гранитная плита. Сервас прочел выбитую золотыми буквами надпись: «ШАТО БЛАН»[16].

На макушке опоры виднелась камера слежения. Им даже не понадобилось сообщать, кто прибыл: ворота почти сразу открылись.

Еще с километр они проехали по аллее из столетних дубов. Под корявыми ветками старых деревьев темнела прямая асфальтированная дорога. Из глубины парка к ним медленно выплывал замок. Прошло несколько мгновений, и машина остановилась перед цветочной клумбой с вереском и бледно-розовыми камелиями, занесенными снегом. Сервас был разочарован: замок оказался гораздо меньше, чем он ожидал. Но более внимательный взгляд исправил впечатление. Здание сияло какой-то ребяческой красотой. Оно было построено в конце XIX или в начале XX века и напоминало одновременно и замки Луары, и английские усадьбы. Замок из волшебной сказки… Перед окнами первого этажа росли кусты самшита, подстриженные в форме животных. Из снега выступали слон, конь, жираф и олень. Слева, в восточной части, находился сад во французском стиле, с задумчивыми статуями и бассейнами. Там же виднелись крытый бассейн и теннисные корты. За ними просматривалась просторная оранжерея с целым лесом причудливых антенн на крыше.

Сервас припомнил цифры, вычитанные в Интернете. Эрик Ломбар был одним из самых удачливых и влиятельных людей во Франции. Он стоял во главе империи, представленной в семидесяти странах мира. Не исключено, что старая оранжерея у него превратилась в ультрасовременный центр коммуникаций.

Циглер хлопнула своей дверцей, указала на деревья и произнесла:

– Смотрите.

Он взглянул в том направлении и насчитал еще около тридцати камер слежения, спрятанных в ветвях. Должно быть, они располагались по всему периметру, не оставляя ни пяди бесконтрольного пространства. Видимо, из замка тоже велось наблюдение. Они пошли дальше, среди цветников, по дорожке, засыпанной гравием, между двумя присевшими на задние лапы львами, выстриженными из самшита. Каждый имел метров пять в высоту.

«Странно, – подумал Сервас. – Все это весьма напоминает сад с игровой площадкой для прогулок очень богатых детей».

Но ему нигде не попадались сообщения о том, что у Эрика Ломбара есть дети. Напротив, в большинстве статей подчеркивалось, что он закоренелый холостяк, хотя и покорил много женских сердец. Может быть, эти скульптуры из живых кустов стоят здесь со времен его собственного детства? Наверху лестницы их поджидал высокий человек лет шестидесяти, одетый в черное. Он окинул их холодным как лед взглядом. Серваса опять охватил гнев. Он сразу догадался, что именно с ним говорил по телефону, хотя и видел старика впервые. Тот, ни разу не улыбнувшись, пригласил их следовать за ним и повернулся спиной. Тон его снова говорил о том, что это был скорее приказ, чем приглашение.

Они перешагнули порог замка.

Длинная анфилада просторных и гулких залов вела, видимо, к другой стороне здания, потому что впереди, как в конце туннеля, слабо струился дневной свет. Интерьер холла первого этажа, куда они вошли, отличался монументальностью. Потолок был слишком высок, и помещение освещалось лишь большими окнами. Человек в черном шел впереди. Они миновали холл и первый из пустых, без мебели, залов. Потом старик открыл двойную дверь справа, и они очутились в библиотеке. Стены от пола до потолка были заставлены стеллажами со старинными книгами, четыре высокие застекленные двери выходили прямо в лес. Возле одной из них стоял Эрик Ломбар. Сервас его сразу узнал, хотя тот и стоял спиной. Бизнесмен с кем-то разговаривал по блютусу.

– Полиция прибыла, – сказал человек в черном, и в его тоне в равной мере слышались безразличие и презрение к визитерам.

– Спасибо, Отто.

Отто удалился. Ломбар закончил разговор, который шел на английском, снял блютус и положил на дубовый стол. Его взгляд сначала задержался на Сервасе, потом, гораздо дольше, на Циглер, и в глазах коротко блеснуло изумление. Видимо, облик девушки в кожаном мотоциклетном комбинезоне его слегка ошарашил.

– Прошу вас не обижаться на Отто, – тепло улыбнулся Ломбар. – Он живет в другом измерении, ошибся эпохой. Порой начинает относиться ко мне как к какому-нибудь принцу или королю, но я могу на него полностью положиться в любых обстоятельствах.

Сервас ничего не ответил. Он ждал, что будет дальше.

– Я знаю, что вы заняты и у вас нет времени. У меня тоже. Я очень дорожил этим конем. Это было необыкновенное животное. Я хочу быть уверенным, что для поимки того, кто это сделал, будут предприняты все возможные меры. – Он снова обвел их пристальным взглядом. В синих глазах, привыкших смотреть твердо и властно, затаилась грусть. – Все, чего я хочу, – это чтобы вы поняли: мне можно звонить в любое время дня и ночи и задавать те вопросы, которые вы сочтете нужными, даже самые нелепые. Я попросил вас приехать сюда, так как хочу удостовериться, что вы отработаете все версии, не пропустите ни одной детали, чтобы раскрыть это дело. Я очень хочу, чтобы наступила ясность. Мне вас рекомендовали как прекрасных следователей. – Он улыбнулся, но эта гримаса быстро исчезла с его лица. – В противном случае… если вы проявите недобросовестность и будете заниматься делом спустя рукава, мотивируя это тем, что оно касается всего лишь лошади, я буду беспощаден.

На этот раз угроза не была завуалирована. «Все, чего я хочу…» Миллиардер сказал это искренне, без обиняков. У него действительно не было времени, он шел к цели напрямую. Сервас вдруг почувствовал симпатию и к Ломбару, и к его любви к лошадям.

Однако Ирен Циглер, видимо, этих чувств не разделяла. Сервас заметил, как она побледнела.

– Угрозами вы ничего не добьетесь, – заявила Ирен с холодным бешенством.

Ломбар уставился на нее, и вдруг его лицо смягчилось и на нем отразилось совершенно искреннее раскаяние.

– Прошу меня простить. Я уверен, что вы компетентные и знающие специалисты. Начальство не скупится на похвалы в ваш адрес. Я вел себя как полный идиот. Все эти… события совершенно выбили меня из колеи. Примите мои извинения, капитан Циглер. Уверяю вас, они искренни.

Ирен с явной неохотой кивнула, но ничего не сказала.

– Если не возражаете, то я хотел бы сразу задать вам несколько вопросов, раз уж мы здесь, – вмешался Сервас.

– Конечно. Следуйте за мной. Позвольте предложить вам кофе.

Эрик Ломбар открыл еще одну дверь в глубине библиотеки. Гостиная. Сквозь высокие застекленные двери солнце падало на кожаные диваны и низкий столик, на котором стоял поднос с тремя чашками и кувшин для воды. По оценке Серваса, кувшин был очень старинный и дорогой. Как и мебель. Все было уже готово, включая сахар, венское печенье и молочник.

– Вот мой первый вопрос, – начал Сервас без преамбул. – Подозреваете ли вы кого-нибудь в совершении этого преступления или знаете, у кого мог быть мотив так поступить?

Эрик Ломбар собирался разлить кофе по чашкам.

Он поставил кувшин и посмотрел Сервасу прямо в глаза. За спиной Ломбара висело зеркало, в нем отражались его белокурая шевелюра, кремовый свитер, серые шерстяные брюки и великолепный бронзовый загар.

Не моргнув ясными глазами, он ответил:

– Да. – (Сервас вздрогнул, Циглер рядом с ним тоже.) – И нет, – тут же добавил Ломбар. – Здесь два вопроса в одном. Да, я знаю многих людей, у кого был мотив это совершить. Нет, я не знаю, кто был бы действительно на это способен.

– Уточните, пожалуйста, вашу мысль, – раздраженно сказала Циглер. – Почему у них был мотив убить вашего коня? Какой именно?

– Сделать мне больно, отомстить, выбить из колеи. Не сомневайтесь, в моей профессии и с моим везением всегда наживаешь врагов. Все друг другу завидуют, стараются перебить сделку у конкурента, отказываются от предложений, разоряют друг друга, сотнями увольняют людей… Если бы я взялся составлять список всех, кто меня ненавидит, получился бы целый ежегодник.

– А вы не могли бы говорить немного точнее?

– К сожалению, нет. Я понимаю ваши рассуждения. Некто убил моего любимого коня, затащил его на гору, на мой фуникулер. Значит, хотели насолить мне. Все указывает на меня. Я совершенно с вами согласен, но не имею ни малейшего представления, кто мог это сделать.

– Никаких угроз, письменных или словесных, анонимных писем?

– Нет.

– Ваше объединение представлено в семидесяти пяти странах, – уточнил Сервас.

– В семидесяти восьми, – поправил его Ломбар.

– Имеются ли у вас какие-нибудь, пусть даже косвенные, взаимоотношения с мафиозными структурами, с организованной преступностью? Я полагаю, что для того, чтобы вести дела в некоторых странах, такие… контакты неизбежны.

Ломбар снова в упор взглянул на Серваса, но уже без прежней агрессивности. Он даже позволил себе улыбнуться.

– Бьете напрямую, майор. Вы, наверное, подумали об отрубленной конской голове в «Крестном отце»? Нет, у моей группы нет никаких контактов с организованной преступностью. Во всяком случае, я о таковых не знаю. Я не говорю о том, что нет стран, где нам приходится на некоторые вещи закрывать глаза, к примеру, в Африке или Азии. Но там речь идет, скажем без обиняков, о диктатурах, а не о мафии.

– Вас это не смущает? – спросила Циглер.

Ломбар приподнял бровь.

– Иметь дела с диктаторами, – уточнила она.

Миллиардер снова снисходительно улыбнулся. Так делают монархи, колеблясь, рассмеяться в ответ на неудачную реплику подданного или отрубить ему голову.

– Я не думаю, что ответ на этот вопрос поможет вам в расследовании, – ответил он. – Вам следует знать, что не я один командую парадом. Вопреки всякой видимости, у нас есть множество партнеров, и первый из них – французское государство. Тут порой возникают политические аспекты, которыми я не владею.

«Он искренен, – подумал Сервас. – Но когда надо, вовсю пользуется словесными шаблонами».

– Есть одна вещь, которую я очень хотел бы понять. Почему никто ничего не видел и не слышал ни в конном центре, ни на станции? Можно подумать, что там каждый день таскают наверх лошадиные трупы.

– Вы правы. – Лицо Ломбара омрачилось. – Я тоже задавал себе этот вопрос. Кто-то определенно врет. Я очень хотел бы знать, кто именно, – прибавил он с мрачной угрозой в голосе и так стукнул чашкой по столу, что все вздрогнули. – Я вызвал к себе персонал станции, работников конного центра и всех допросил одного за другим. На это ушло четыре часа. Можете мне поверить, я применил все доступные мне методы давления. В эту ночь никто ничего не слышал. Но такого не может быть. Я не сомневаюсь в искренности Маршана или Эктора. Они никогда не причинят вреда лошадям и уже очень долго служат нашей семье. Люди искренние, компетентные, наши взаимоотношения всегда были великолепными. То же самое – Эрмина. Она чудная девчонка и очень любила Свободного. Вся эта история ее просто убила.

– Вы в курсе, что охранники исчезли? – Ломбар нахмурил брови, но ничего не сказал, а Сервас продолжил: – Их было двое, чтобы затащить наверх коня, как раз достаточно. И потом, у них есть судимости.

– Слишком уж идеальные подозреваемые, – с сомнением отозвался Ломбар.

– У вас нет уверенности?

– Не знаю… С чего бы этой парочке тащить Свободного наверх и нацеплять на тросы именно в том месте, где они работают? Ведь это лучший способ возбудить подозрения!

Сервас согласно кивнул и заявил:

– Тем не менее они удрали.

– А вы поставьте себя на их место, учтите судимости. Не обижайтесь, но, когда полиция выслеживает виновного, она редко ищет его вдали от места преступления.

– Кто же их надоумил? Что вы о них знаете? Держу пари, со вчерашнего дня вы успели навести справки.

– Конечно. Их нанял на работу Марк Моран, директор станции. В рамках программы по общественной реабилитации бывших заключенных тюрьмы в Ланнемезане.

– Бывали ли они замешаны в каких-либо неприятностях на станции?

– Моран заверил меня, что нет.

– За последние годы случались увольнения рабочих на станции или вообще в ваших владениях?

Ломбар обвел их взглядом. Он сейчас был очень похож на свои фотографии. Волосы, борода и синие глаза действительно придавали ему неотразимость старого морского волка.

– Я в такие подробности не вникаю. Управление персоналом не по моей части. Тем более в таких мелких предприятиях, как эта электростанция. Но вы сможете получить доступ ко всем досье, и мои сотрудники будут всегда в вашем распоряжении. Они уже получили инструкции на этот счет. Моя секретарша предоставит вам список имен и телефонных номеров персонала. Не стесняйтесь их спрашивать. Если кто-нибудь из них станет вам мешать, позвоните мне. Я уже сказал, что для меня это дело первостатейной важности. Поэтому я сам в вашем распоряжении двадцать четыре часа в сутки. – Он достал визитную карточку и передал ее Циглер. – Кроме всего прочего, вы видели электростанцию. Она сильно обветшала и потеряла рентабельность. Мы сохраняем ее только как память о нашей группе и семье. Марка Морана, теперешнего директора, я знаю с детства. Мы вместе учились в школе. Но я его не видел много лет.

Сервас понял, что последняя реплика была нужна затем, чтобы установить иерархию третьих лиц. Для наследника империи директор станции был таким же служащим, как и все остальные, и находился почти на той же низкой ступени лестницы, что и его подчиненные.

– Сколько дней в году вы проводите здесь, месье Ломбар? – спросила Циглер.

– Трудный вопрос. Дайте подумать… Скажем, от шести до восьми недель. Не больше. Я, конечно, больше времени провожу в парижской квартире, чем в родовом замке. Мне приходится часто бывать в Нью-Йорке. Сказать по правде, у меня полжизни уходит на переезды. Но сюда я приезжать люблю, особенно в горнолыжный сезон или летом, покататься на лошадях. У меня есть и другие табуны, но, знаете, здесь я провел детство и юность, пока отец не послал меня учиться дальше. Это жилище может показаться вам слишком суровым, но тут я всегда чувствую себя дома. Я столько здесь пережил и хорошего, и плохого. Но по прошествии времени даже скверное кажется хорошим. Память делает свое дело…

Под конец голос его затуманился. Сервас напрягся, весь превратился в слух. Он ожидал продолжения, но его не последовало.

– Что вы имели в виду под хорошим и плохим? – тихо спросила Циглер.

– Это неважно, – отмахнулся Ломбар. – Все уже так далеко… и не имеет никакого отношения к гибели коня.

– Предоставьте нам об этом судить, – отозвалась Циглер.

Ломбар помедлил и проговорил:

– Ну… наверное, может показаться, что жизнь такого мальчика, каким был я, в столь роскошном месте должна быть просто идиллической, но это далеко не так.

– В самом деле?

Тут Сервас увидел, что бизнесмен осторожно взглянул на Ирен.

– Послушайте, я не думаю, что…

– Что?

– Не обращайте внимания. Это не представляет никакого интереса.

Циглер вздохнула.

– Месье Ломбар, вы пытались оказать на нас давление, заявив, что мы горько об этом пожалеем, если отнесемся к делу спустя рукава. Вы призывали нас отработать любые версии, даже самые нелепые. Мы следователи, а не факиры и не прорицатели. Мы должны знать все возможное в контексте этого дела. Может быть, причина случившейся бойни связана с прошлым?

– У нас такая профессия: устанавливать связи и мотивы, – прибавил Сервас.

Ломбар внимательно посмотрел на одного, потом на другую, и они поняли, что он взвешивает все «за» и «против». Циглер с Сервасом сидели не шевелясь. Бизнесмен еще помедлил, потом пожал плечами.

– Тогда позвольте рассказать об Анри и Эдуаре Ломбарах, моем отце и деде. Это весьма поучительная история. Я должен поведать вам, кто был на самом деле Анри Ломбар. Человек холодный как лед и твердый как камень. К тому же эгоист с неистовым характером, так же фанатично преданный заведенному порядку, как и его отец.

На лице Циглер отразилось изумление, Сервас затаил дыхание. Ломбар запнулся и снова пристально на них посмотрел. Следователи молча ждали, что будет дальше, и тишина затянулась на целую вечность.

– Как вы, должно быть, знаете, наше дело начало процветать в период Второй мировой войны, – снова заговорил Ломбар. – Надо сказать, что дед не видел ничего плохого в том, что пришли немцы. Отцу тогда едва исполнилось двадцать лет, делами здесь и в Париже управлял дед. Наибольшего расцвета бизнес достиг, когда дед начал вести дела с нацистами.

Он наклонился вперед. В зеркале за его спиной отражение качнулось в противоположную сторону, словно отмежевываясь от слов оригинала.

– После освобождения Франции деда судили как коллаборациониста и приговорили к смертной казни, но потом помиловали. Он сидел в тюрьме в Клерво, где, кстати говоря, его соседом был Рабате[17]. В тысяча девятьсот пятьдесят втором деда освободили. Он умер год спустя от сердечного приступа. Тем временем командование делами принял его сын Анри. Он стал развивать, варьировать и модернизировать семейное дело. В отличие от деда, мой отец, несмотря на свой юный возраст или благодаря ему, еще в сорок третьем почувствовал, что ветер переменился, и примкнул к Сопротивлению и голлистам. Не ради идеалов, нет, из чистого оппортунизма. Он был человек блестящий и проницательный. После Сталинграда отец понял, что дни Третьего рейха сочтены, и поставил сразу на двух лошадей: на немцев и на Сопротивление. За пятидесятые, шестидесятые и семидесятые годы он сделал семейную группу такой, какая она сейчас. После войны отец сумел создать прочную сеть взаимоотношений между тузами режима де Голля и ветеранами Сопротивления, расставив их по ключевым постам. Это был крупнейший промышленный магнат, создатель империи Ломбаров, личность на редкость целеустремленная и проницательная. Но дома он являл собой пример настоящего тирана, грубо обходился с домашними, от семьи держался в отдалении, да и внешностью обладал подходящей: высокий, долговязый, вечно одетый в черное. В Сен-Мартене кто-то его уважал, кто-то ненавидел, но боялись все. Он относился к тому типу людей, которые очень любят самих себя и не желают делить это чувство ни с кем, даже с женой и детьми…

Эрик Ломбар поднялся, подошел к этажерке, снял с нее фото в рамке и протянул Сервасу. Со снимка смотрел массивный седой человек, одетый во все черное, не считая белоснежной сорочки, с длинным решительным носом на суровым лице и хищным блеском в глазах. Анри Ломбар совсем не был похож на собственного сына, скорее на священника или фанатичного проповедника. Сервас невольно вспомнил своего отца, человека аристократически утонченного, лицо которого все время ускользало из его памяти.

– В доме, как и в своих объединениях, отец установил режим террора. К служащим, жене и детям он применял методы психологического, а порой и физического насилия.

Сервас вдруг увидел, как глаза Ломбара заволокла какая-то пелена. Перед ним сидел совсем другой человек, не тот современный авантюрист, что смотрел с обложек журналов.

– Моя мать умерла от рака в возрасте сорока девяти лет. Она была третьей женой отца. За восемнадцать лет брака с ним ей приходилось терпеть вспышки его гнева, издевательства и побои. Он уволил многих слуг и рабочих. Я родился в среде, где твердость и жестокость считались достоинством. Но жесткость моего отца переходила все границы. Его разум терзали призраки.

Сервас и Циглер переглянулись. Оба сознавали, что за ту невероятную историю, что рассказал им наследник промышленной империи, любой журналист ничего бы не пожалел. Похоже было, что Эрик Ломбар им действительно доверился. Но почему? Сервас вдруг понял. Вероятно, за прошедшие двадцать четыре часа бизнесмен сделал множество телефонных звонков. Он вспомнил головокружительные цифры, которые прочел в Интернете, и по его позвоночнику пробежали мурашки. У Эрика Ломбара было достаточно денег, чтобы добыть любую информацию. В голову майора полиции пришла неожиданная мысль: а что, если вдруг Ломбар наладил параллельное следствие, так сказать, розыск в розыске, и оно занялось не только гибелью коня, а и вопросами, напрямую касающимися официальных следователей? Было очевидно, что Ломбар знал о них гораздо больше, чем они о нем.

– Это очень важная информация, – подала наконец голос Циглер. – Вы хорошо сделали, что сообщили нам ее.

– Вы так думаете? А я сомневаюсь. Все эти истории уже давно похоронены. Разумеется, все, что я вам рассказал, строго конфиденциально.

– Если вы все точно изложили, то мы имеем мотив: ненависть и месть, – сказал Сервас. – К примеру, старый служащий мстит за былые обиды, причиненные ему вашим отцом.

Ломбар скептически покачал головой.

– Если так, то почему столь поздно? Моего отца уже одиннадцать лет нет в живых.

Он хотел еще что-то сказать, но тут зажужжал мобильник Циглер. Она взглянула на номер и на собеседников, извинилась, поднялась и отошла в угол гостиной.

– Если не ошибаюсь, ваш отец родился в тысяча девятьсот двадцатом, – продолжал Сервас. – А вы в тысяча девятьсот семьдесят втором. Получается, что вы очень поздний ребенок. У него были еще дети?

– Моя сестра Мод. Она родилась в тысяча девятьсот семьдесят шестом, через четыре года после меня. Мы оба от третьего и последнего отцовского брака. До этого детей у него не было. Почему – не знаю. По официальной версии он познакомился с матерью в театре, где она была актрисой. – Ломбар снова умолк, словно обдумывая, до каких границ может быть откровенен, потом заглянул Сервасу в глаза и решился: – Мать действительно была прекрасной актрисой, но никогда не показывалась ни на сцене, ни в театре, ни на публике и уж тем более – на киноэкране. Весь ее талант уходил на то, чтобы играть спектакль для одного зрителя: удачливого мужчины преклонного возраста, который хорошо оплачивал ее общество. Она обзавелась надежными обожателями среди богатых бизнесменов и пользовалась большим спросом. Мой отец был одним из самых постоянных клиентов. Несомненно, он очень быстро начал ее ревновать. Ему хотелось владеть ею безраздельно. Как и во всем, здесь он тоже желал быть первым и начал расшвыривать соперников всеми доступными способами. В конце концов он на ней женился. Или, с его точки зрения, купил. Он продолжал относиться к ней как… к шлюхе даже после свадьбы. Когда они поженились, ему был пятьдесят один год, а ей тридцать. Ей бы надо было понять, что ее карьера миновала высшую точку и надо приспосабливаться к новым условиям. Но она просто потеряла голову от отца и не подозревала, насколько он может быть жестоким.

Эрик Ломбар внезапно помрачнел. Он так и не простил отца. Сервас подумал, что между ним и Ломбаром очень много общего, и вздрогнул. Оба они сохранили о семье достаточно противоречивых воспоминаний, полных радостей и страданий, светлых моментов и страхов. Краешком глаза он наблюдал за Циглер. Она все это время говорила по телефону, стоя в углу гостиной спиной к ним.

Вдруг Ирен резко обернулась, и их глаза встретились. Сервас сразу насторожился. По телефону ей сообщили какое-то известие, которое ее поразило.

– А кто вам рассказал все это про ваших родителей?

– Чтобы порыться в семейной истории, я несколько лет назад нанял журналиста, – невесело улыбнулся Ломбар. Он чуть помедлил. – Мне давно уже хотелось побольше разведать о родителях. Кому как не мне было знать, что они, мягко говоря, отнюдь не были гармоничной парой. Но таких откровений я не ожидал и дорого заплатил журналисту за молчание. Информация того стоила.

– Так что, впоследствии никто из этой братии больше не желал сунуть свой нос в ваши семейные дела?

Ломбар посмотрел на Серваса, снова превратился в недоступного бизнесмена и пояснил:

– Желали, конечно. Я их всех купил. Одного за другим. Я потратил целое состояние. За пределами некоторой суммы купить можно все…

Он опять пристально посмотрел в глаза Сервасу, и тот понял: «И вас в том числе». Такая наглость вывела его из себя, и он снова разозлился. Но в то же время Сервас отдавал себе отчет, что человек, сидящий напротив, в сущности, прав. Ради себя он нашел бы силы отказаться от денег, не нарушить тот этический кодекс, который принял, поступая в полицию. Но если предположить, что он журналист, а этот человек предлагает для его дочери лучшие школы, профессоров, университеты, а потом хорошее место в той профессии, о которой она мечтает, хватило бы у него мужества отказать Марго в таком будущем? В определенном смысле Ломбар прав. За пределами некоторой суммы продается все. Отец купил себе жену, сын приобретает журналистов и, вне всякого сомнения, политических деятелей тоже. Эрик Ломбар стоял к своему отцу ближе, чем ему казалось.

У Серваса больше не было вопросов.

Он поставил на столик пустую чашку. К ним вернулась Циглер. Он украдкой взглянул на нее. Она выглядела напряженной и чем-то встревоженной.

– Вернемся к делу, – холодно произнес Ломбар. – Мне хотелось бы знать, есть ли у вас версии.

Вся симпатия, которую Сервас почувствовал к этому человеку, вмиг исчезла. Миллиардер снова говорил с ними, как с лакеями.

– Сожалею, – поспешил сказать Сервас тоном налогового инспектора. – Но на данном этапе мы предпочли бы избежать комментариев по поводу следствия со всеми, кто так или иначе фигурирует в этом деле.

Ломбар долго его разглядывал. Сервас видел, что он соображает, как лучше поступить: снова взяться за угрозы или благоразумно ретироваться. И выбрал второе.

– Я понимаю. Во всяком случае, я знаю, к кому обращаться за этой информацией. Спасибо, что приехали и нашли время для беседы.

Он поднялся. Переговоры закончились. Больше сказать было нечего.

Они вышли из гостиной и снова двинулись сквозь анфиладу залов. Снаружи поднялся ветер, ветви деревьев гнулись и раскачивались.

«Интересно, пойдет ли снег?», – спросил себя Сервас и посмотрел на часы.

Шестнадцать сорок. Солнце клонилось к закату, на землю легли длинные тени от животных, искусно выстриженных из кустов. Он оглянулся на замок и увидел в одном из окон Эрика Ломбара. Тот стоял неподвижно и наблюдал за ними. Рядом с ним были двое, один из них Отто. Сервас снова подумал о своей гипотезе: следователи сами стали объектом следствия. В темном прямоугольнике окна Ломбар и его подручные напоминали отражения в зеркале. Такие же странные, безмолвные и тревожные.

Когда они сели в автомобиль, он повернулся к Циглер.

– Откуда был звонок?

– Из Розни-су-Буа. Они закончили анализы ДНК.

Сервас посмотрел на нее с недоверием. Материалы поступили только сорок восемь часов назад. Анализы не могли быть готовы, поскольку лаборатория перегружена. Значит, кто-то из высокопоставленных лиц заставил поторопиться сделать их в первую очередь.

– Большая часть образцов ДНК, найденных в кабине фуникулера – волосы, слюна, шерсть, ногти, – соответствует материалу рабочих или сотрудников станции. Но на оконном стекле найдены следы слюны, принадлежащие человеку, не работающему здесь. Он зарегистрирован в Национальной картотеке генетических проб и никак не мог находиться на станции.

Сервас напрягся. В картотеке генетических проб регистрируют не только насильников, убийц и педофилов. Туда заносят и тех, кто многократно попадался на мелких преступлениях, от кражи с лотка до хранения нескольких граммов конопли. В прошлом году количество зарегистрированных достигло 470 492. Картотеку напрасно пытались сделать самой юридически подконтрольной во Франции. Ею с полным правом мог воспользоваться любой адвокат или магистрат. С другой стороны, тенденция все заносить в картотеку позволила провести несколько удачных полицейских облав, поскольку преступность не всегда укладывалась в рамки квалификации. «Прессовщик», «козел», «шерстяной» – так на тюремном жаргоне называли насильников – вполне мог оказаться взломщиком или налетчиком. Бывали случаи, когда материал ДНК, найденный на месте ограбления, приводил к аресту серийных сексуальных маньяков.

– Кто? – спросил Сервас.

Циглер бросила на него растерянный взгляд и ответила:

– Юлиан Гиртман. Это имя вам о чем-нибудь говорит?

В холодном воздухе снова закружились хлопья снега.

В доме потянуло ветром безумия.

«Не может быть!» – орал мозг Серваса.

Майор припомнил статьи, прочитанные недавно в «Ла депеш дю миди», где говорилось, что знаменитого швейцарского серийного убийцу отправили в Пиренеи. В них специально заострялось внимание на чрезвычайных мерах предосторожности, с которыми осуществлялся перевоз. Как же Гиртману удалось выйти за пределы Института Варнье, совершить безумное преступление и вернуться в палату?

– Не может быть! – как эхо его мыслям, выдохнула Циглер.

Он посмотрел на нее с прежним недоверием, перевел глаза на снежные хлопья на ветровом стекле и сказал:

– Credo quia absurdum.

– Опять латынь, – заметила она. – Что это означает?

– Верую, ибо абсурдно.

9

Диана уже около часа сидела в своем кабинете, когда дверь быстро открылась и тут же захлопнулась. Она подняла глаза, соображая, кто мог бы зайти, не постучав, и ожидала увидеть перед собой Ксавье или Лизу Ферней.

Никого.

Взгляд ее с удивлением остановился на закрытой двери. Раздались чьи-то шаги… но комната была пуста. Голубовато-серый свет, льющийся из чисто вымытого окна, освещал только выцветшие обои и металлические ящички картотеки. Шаги затихли, кто-то пододвинул стул. Другие шаги, на этот раз женские каблучки, тоже умолкли.

– Как сегодня наши пациенты? – прозвучал голос Ксавье.

Она внимательно оглядела стену. Кабинет психиатра… Звуки доносились из соседнего помещения. Но ведь их разделяла очень толстая стена! Еще с полминуты она пыталась понять, в чем дело. Потом глаза нашли наверху стены, в углу под самым потолком, вентиляционное отверстие. Звук шел оттуда.

– Нервничают, – отозвалась Лиза Ферней. – Все только и говорят, что об этой истории с лошадью. Это их всех взбудоражило.

Странный акустический феномен делал каждое слово, любой слог, произнесенный старшей медсестрой, необычайно четким.

– Увеличьте дозы, если потребуется, – сказал Ксавье.

– Уже увеличила.

– Прекрасно.

Несмотря на то что голоса слышались очень тихо, на уровне шепота, можно было различить малейшие нюансы интонации. Интересно, знает ли об этом эффекте Ксавье? Скорее всего, ему не пришлось с ним столкнуться. Ведь до Дианы в соседнем кабинете никто не работал, а она сидит обычно очень тихо. Может быть, звуки слышны только с одной стороны. Ей выделили маленькую пыльную комнатку четыре на два, где раньше располагалась кладовка. До сих пор в углу стояли коробки с архивными документами. Они пахли пылью и еще чем-то неуловимо противным. Диане великодушно предоставили стол, компьютер и кресло, но ее не покидало ощущение, что она сидит в мусорном контейнере.

– Что ты думаешь об этой истории? – спросила Элизабет Ферней.

Диана выпрямилась, прислушиваясь.

– А ты?

– Не знаю, это серьезный вопрос. Считаешь, полиция нагрянет и сюда из-за коня?

– Ну и что?

– Они начнут повсюду совать свой нос. Ты не боишься?

– Чего? – спросил Ксавье.

Последовало молчание. Диана подняла голову к вентиляционному отверстию.

– Почему я должен бояться? Мне скрывать нечего.

Однако голос психиатра даже сквозь вентилятор говорил как раз об обратном. Диана вдруг почувствовала себя ужасно неловко. Она поневоле подслушивала разговор, который принимал весьма щекотливый оборот. Вытащив из кармана халата мобильник, она на всякий случай его выключила, хотя было маловероятно, что кто-нибудь позвонит.

– Я на твоем месте устроила бы так, чтобы они увидели как можно меньше. Ты считаешь, им надо показать Юлиана?

– Только если попросят.

– В таком случае пойду-ка я его навещу.

– Хорошо.

Диана услышала шорох халата Лизы Ферней, когда та поднялась с места. Снова наступила тишина.

– Подожди, – раздался голос Ксавье. – Сейчас не время.

– Ты очень напряжен, я могу помочь тебе расслабиться. – Голос старшей сестры стал вдруг нежным и игривым.

– Господи, Лиза, кто-нибудь может войти.

– Поросенок, ты заводишься с четверти оборота.

– Лиза, прошу тебя, не здесь. Господи, Лиза…

Диана почувствовала, как щеки ее запылали. Когда же они успели стать любовниками? Ксавье в институте всего полгода. Потом она вспомнила о самой себе и Шпицнере. Но ей не удалось связать воедино то, что довелось услышать, и свою историю. Может, все из-за этой обстановки, невообразимой мешанины ненависти, психозов, вспышек гнева, всяческих маний, которые, как дурно сваренная похлебка, плохо влияли на состояние людей? Было во всем этом что-то нездоровое.

– Ты хочешь, чтобы я остановилась? – шептала за стеной Лиза Ферней. – Ну? Хочешь? Скажи, и я перестану.

– Не-е-е-ет…

– Поехали отсюда. За нами наблюдают.

На улице совсем стемнело. Циглер обернулась и тоже увидела Ломбара, стоявшего у окна. На этот раз он был один.

Она запустила двигатель и сделала полукруг по аллее. Ворота снова открылись перед ними. Сервас быстро взглянул в зеркало заднего вида, и ему показалось, что силуэт Ломбара отдалился от окна, а само оно уменьшилось.

– Что с отпечатками пальцев и с другим материалом? – спросил он.

– Пока ничего доказательного. Но эксперты еще далеко не закончили. Там сотни следов и отпечатков не первой свежести. На данный момент они все принадлежат персоналу. Очевидно, тот, кто нанес удар, пользовался перчатками.

– Тем не менее он оставил слюну на оконном стекле.

– Вы думаете, это что-то вроде послания? – Ирен на миг оторвалась от дороги и посмотрела на Серваса.

– Вызов… Кто знает? – отозвался он. – В этом деле ничего нельзя исключать.

– Или просто глупая случайность. Может, он чихнул возле окна.

– А что вам известно о Гиртмане?

Циглер включила дворники. С темного неба все гуще сыпались снежные хлопья.

– Это убийца сознательный и здравый, не какой-нибудь там психотик в состоянии бреда, как многие в институте. Извращенный психопат, чрезвычайно умный и опасный хищник. Его осудили за убийство жены и ее любовника, совершенное с особой жестокостью. Но есть подозрение, что он прикончил еще человек сорок. Все они женщины. В Швейцарии, в Савойе, в Северной Италии, в Австрии… В общей сложности в пяти странах. Но Гиртман ни в чем не сознался, и никто не смог ничего доказать. Да и в случае убийства жены его взяли только благодаря стечению обстоятельств.

– Похоже, вы хорошо изучили досье.

– Я немного интересовалась Гиртманом в свободное время, шесть месяцев назад, когда его переправляли в Институт Варнье, но никогда не видела данного типа.

– Это в любом случае все меняет. Теперь нам надо исходить из гипотезы, что Гиртман – тот самый человек, которого мы ищем. Даже если на первый взгляд это кажется невозможным. Что мы о нем знаем? В каком состоянии его привезли в институт? Теперь главными становятся эти вопросы.

Она кивнула в ответ, не сводя глаз с дороги.

– Нам еще надо обдумать, как мы будем говорить, какие вопросы ему задавать, – прибавил Сервас. – К этому визиту надо подготовиться. Я не так хорошо знаком с досье, как вы, но мне ясно, что Гиртман не абы кто.

– Есть еще вопрос о возможных сообщниках на территории института и о проколе в работе охраны, – сказала Циглер.

Сервас кивнул и заметил:

– Нам необходимо собраться и как следует подготовиться. Все неожиданно стало проясняться и одновременно усложняться. Прежде чем отправляться в институт, надо проанализировать дело со всех сторон.

Циглер была с ним согласна. Приоритетным звеном в следствии сейчас становился институт. Но им не хватало компетентных сведений, к ним на руки, как говорится, пока не пришли хорошие карты.

– Психолог должен приехать из Парижа в понедельник. У меня завтра доклад на совещании в Бордо. Ума не приложу, как смогу его отменить из-за лошади! Предлагаю отложить визит в институт до понедельника.

– Но если за всем этим стоит Гиртман, который может выходить из института, то мы должны быть уверены хотя бы в том, что остальные пациенты не делают того же самого, – вставил Сервас.

– Я запросила подкрепление в департаментской группе Сен-Годана. Они уже выехали.

– Надо взять под контроль все входы и выходы в институте, обыскивать все машины на въезде и выезде, даже принадлежащие персоналу, поставить наблюдательные посты в горах, чтобы следить за окрестностями.

– Я подала заявку на аппаратуру для ночного видения и стрельбы в темноте, а также на удвоение состава бригады, но очень удивлюсь, если получу согласие. В наше распоряжение поступают два отряда со служебными собаками. Кроме того, некоторые горы вокруг института непроходимы без специального снаряжения. Значит, подход возможен только по дороге или с долины. Если на этот раз Гиртману и удастся миновать охрану в институте, то дальше он не пройдет.

«Теперь дело уже не в лошади, – сказал себе Сервас. – Все гораздо серьезнее».

– Есть еще один момент, требующий разъяснения. – (Ирен бросила на него вопросительный взгляд.) – Какова связь между Гиртманом и Ломбаром? Чем Гиртману так насолил этот конь?

В полночь Сервас, как всегда, еще не спал. Закрыв дверь, он погасил настольную лампу и выключил свой допотопный компьютер, который достался ему после развода и работал еще на Windows 98. Он открыл большую застекленную дверь гостиной и вышел на балкон. Улица была пуста. Только какой-то автомобиль кружил без конца, пытаясь найти местечко для парковки в двойном ряду собратьев, стоящих бампер к бамперу. Как и во всех городах, здесь царило острое чувство занятого пространства. Как и большинство других, этот город всю ночь никак не мог угомониться, хотя его обитатели давно уже спали. В такой поздний час он жужжал и урчал, как машина. Снизу, из ресторана, доносился звон посуды, вспыхивал и стихал разговор, вернее, перепалка мужского и женского голосов. Прошел хозяин с собакой, которая подняла ножку на колесо автомобиля. Сервас вернулся в комнату, порылся в своей коллекции CD дисков и поставил на самое тихое звучание Восьмую симфонию Малера под управлением Бернстайна. В этот час соседи снизу, которые рано ложились спать, видели уже десятый сон, и их не разбудили бы ни могучие удары молота в Шестой, ни диссонирующий аккорд во Второй.

Юлиан Гиртман…

Это имя снова всплыло в памяти Серваса. С тех пор как Ирен Циглер произнесла его несколько часов тому назад в машине, оно витало в воздухе. За прошедшие часы Сервас попытался узнать о пациенте Института Варнье как можно больше. Не без удивления он услышал, что Гиртман, как и сам Сервас, был неравнодушен к музыке Малера. Ну вот, их уже что-то объединяло. Как и в случае с Ломбаром, он провел много часов в Интернете, выуживая оттуда информацию, и нашел в Сети сотни статей о Швейцарии.

Дурное предчувствие, охватившее Серваса поначалу, теперь расползлось как ядовитое облако. До сих пор расследовалась только нелепая история с гибелью коня при странных обстоятельствах, которая никогда не разрослась бы до таких размеров, если бы Свободный принадлежал не миллиардеру, а обыкновенному местному фермеру. Неожиданно это дело оказалось связано, причем Сервас так до сих пор и не понял, как и почему, с именем одного из самых опасных серийных убийц современности. Ему вдруг показалось, что он стоит перед длинным коридором с закрытыми дверями. За каждой прятался неожиданный и тревожный поворот следствия, и ему было страшно войти в коридор и распахнуть двери. В его воображении коридор освещала одна-единственная лампа. Красная, как кровь, ужас, отчаянно бьющееся сердце. Он плеснул себе в лицо холодной водой из-под крана. Тревога тугим узлом стянула все внутри. Внезапно пришла уверенность, что многие двери вот-вот откроются, а за ними – комнаты, одна мрачнее и темнее другой. И это только начало…

Юлиан Алоиз Гиртман уже шесть месяцев содержался в одном из секторов Института Варнье, предназначавшемся для самых общественно опасных пациентов. Всего их было семеро. Но Гиртман отличался от шести остальных по многим признакам.

1) Он был умен, действовал сознательно, и многие из совершенных им убийств так и не удалось доказать.

2) Он занимал, что само по себе было редкостью, а в случае серийного убийцы просто исключением, достаточно высокое место в общественной иерархии. На момент ареста Гиртман служил прокурором при Женевском трибунале.

3) Его арест – неудачное стечение обстоятельств, как выразилась Циглер, – и процесс над ним вызвали шквал невиданно противоречивых заявлений в швейцарской судебной прессе.

«Неудачное стечение обстоятельств» вызвала невероятная история, которая могла бы показаться забавной, если бы не была такой трагической и гнусной по сути. Вечером 21 июня 2004 года, когда над озером Леман бушевала непогода, Юлиан Гиртман великодушно пригласил любовника своей жены семейно отобедать с ним в его усадьбе на берегу озера. Целью было обсудить условия развода, прояснить ситуацию и организовать отбытие Алексии по-джентльменски.

Очаровательная супруга накануне сообщила, что покидает его и собирается жить с возлюбленным, таким же, как и он, магистратом Женевского трибунала. Под конец трапезы, когда они слушали знаменитые «Песни об умерших детях» Малера, Гиртман вытащил оружие и заставил парочку спуститься в подвал. Сервас задержался на этой запретной информации, спрашивая себя, какой же дотошный следователь это заметил. Ведь «Песни об умерших детях» были одним из его самых любимых произведений. Гиртман и его жена переоборудовали подвал под пещеру садомазохистских удовольствий, где организовывали оргии для своих друзей из высших слоев женевского общества. Гиртману нравилось смотреть, как его жену бьют, насилуют, приковывают наручниками и пытают на изощреннейших приспособлениях, специально для этих целей выписанных из Германии и Нидерландов. Тем не менее, узнав, что ему предпочли другого, Гиртман воспылал ревностью. Дело усугублялось тем, что он считал любовника жены человеком до крайности глупым и скучным.

В одной статье, найденной Сервасом в Интернете, имелась фотография Гиртмана вместе с будущей жертвой в трибунале Женевы.

Рядом с тощим, долговязым прокурором тот казался малышом. Сервас дал бы ему лет сорок. Гигант дружески положил руку на плечо коллеги, любовника своей жены, и буквально пожирал его глазами, прямо как тигр выслеженную добычу. Теперь, уже после всех событий, Сервасу было интересно понять, знал ли тогда Гиртман, что убьет этого человека. Подпись под фотографией гласила: «Прокурор Гиртман и его будущая жертва, судья Адальберт Бергер, в костюме магистрата».

В ту ночь 21 июня Гиртман заставил жену и ее любовника раздеться, улечься на кровати в подвале и пить шампанское до тех пор, пока оба вконец не опьянели. Затем он приказал любовнику вылить на дрожащую Алексию большую бутылку шампанского, а сам в это время поливал Бергера. Закончив с этим, он протянул судье одну из оригинальных штучек, в изобилии содержавшихся в подвале: шнур от бормашины, на который был насажен искусственный пенис. Такими игрушками, которые нормальные люди сочли бы весьма странными, иногда пользовались участники вечеринок на берегу озера. Кстати, они свободно продавались в специализированных магазинах. Днем Гиртман тщательно отладил инструмент таким образом, чтобы на любой придирчивый взгляд оголенные провода показались бы случайным дефектом. Он заменил переключатель большой силы тока на точно такой же, но абсолютно ничего не дающий, подсоединенный к параллельной сети. Когда любовник ввел в тело Алексии мокрый наконечник, он рукой в резиновой перчатке включил ток. Результат не заставил себя ждать. Шампанское было превосходным проводником. Гиртман, несомненно, получил бы огромное удовольствие, наблюдая, как тела беспорядочно дергаются, а волосы на них встают дыбом, напоминая намагниченные железные опилки, если бы не вмешался фактор, который Циглер назвала потом стечением обстоятельств.

Выключатель был выведен из строя, и ничто не могло уже спасти парочку от смертельного поражения электротоком. Однако скачок напряжения привел к последствиям, которых Гиртман никак не ожидал. Вдруг включилась сирена охранной сигнализации. Не успел он опомниться, как швейцарская полиция, привлеченная воем сирены, уже была на пороге.

Прокурор не потерял самообладания. Как и планировал поступить после вечеринки, он уклонился от того, чтобы назвать свое имя и принадлежность к магистратуре, со смущенным и убитым видом сообщил, что в подвале, видимо, произошел несчастный случай, потом, потрясенный и пристыженный, пригласил полицейских спуститься в подвал. Тут сработало второе стечение обстоятельств. Чтобы заставить замолчать сирену и, возможно, спасти любовников, Гиртман был вынужден отключить ток во всем доме. Жандарм Кристиан Гандер из полиции кантона Женевы заявил, что одна жертва была еще жива, когда он вместе с коллегой вошел в подвальное помещение. Это оказалась жена Гиртмана, Алексия. В слабом свете фонариков она пришла в себя и успела указать на своего палача, прежде чем окончательно уйти в небытие.

Жандармы взяли долговязого под прицел и надели ему наручники, не обращая внимания на его протесты и угрозы. Потом вызвали «Скорую помощь» и бригаду криминальной полиции Женевы. Та приехала через пятнадцать минут, произвела тщательный обыск и сразу нашла заряженный автоматический пистолет со снятым предохранителем, который закатился под мебель. Гиртмана тут же сдали с рук на руки службе криминалистического учета, прибывшей на подмогу. Анализ остатков пиршества показал, что прокурор-убийца подмешал своим жертвам наркотик в еду.

Потом в кабинете Гиртмана нашли документы и вырезки из газет, устанавливающие связь между ним и двадцатью молодыми женщинами, исчезнувшими за последние пятнадцать лет и так и не найденными.

Дело неожиданно перешло в иную категорию. Теперь речь шла уже не о пагубных последствиях страсти, а о серийных убийствах. Во вскрытом банковском сейфе Гиртмана обнаружили множество скоросшивателей с подшитыми в них вырезками, касающимися других исчезновений во французских Альпах, Доломитах, Баварии, Австрии и Швейцарии. В общей сложности сорок случаев за двадцать пять лет. Ни один не раскрыт. Разумеется, Гиртман заявил, что интересовался этими случаями с чисто профессиональных позиций и с немалым чувством юмора высказал предположение, что все женщины стали жертвами одного убийцы. Все последующие досье в юридическом плане сильно отличались от первого и по мотиву, и по сути преступления.

В ходе слушания дела Гиртман показал свою истинную сущность. Вместо того чтобы скрывать преступные наклонности, он с явным удовольствием выставлял их напоказ. В Женеве прогремело несколько громких скандалов, поскольку подвальные вечеринки посещали и члены трибунала, и представители высшего общества. Он с удовольствием отдал их на съедение, уничтожив неисчислимое множество репутаций. Это дело стало беспрецедентным политико-криминальным потрясением, в котором смешалось все: секс, наркотики, деньги, правосудие и средства массовой информации. От этого периода осталось много фотографий с броскими подписями: «Дом ужасов» – на фото изображен особняк, стоящий на берегу озера, с увитым плющом фасадом, «Монстр при выходе из трибунала» – Гиртман в пуленепробиваемом жилете выходит под охраной двух полицейских, которые едва достают ему до плеча, «Женева в ужасе: господин такой-то обвиняется в участии в оргиях Гиртмана» и т. д.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Во Франции лицензиатом именуется ученая степень. (Здесь и далее прим. перев.)

Вернуться

2

Французская полиция состоит из двух централизованных институтов: национальной полиции и жандармерии. Они обладают одинаковыми полномочиями, но находятся под разной юрисдикцией. Полиция относится к МВД Франции, а жандармерия – к Министерству обороны.

Вернуться

3

Действие романа происходит на юге Франции, в Окситании. На местном диалекте название озера произносится «Астау», тогда как на французском оно звучит «Асто».

Вернуться

4

Клеман (фр. Clement) – милосердный.

Вернуться

5

Децим Юний Ювенал. Сатира XIII. Перевод Ф. А. Петровского.

Вернуться

6

Лавинная пушка – орудие, которое устанавливают в горах, чтобы намеренно вызвать сход лавины в опасной ситуации. Громкий звук выстрела провоцирует сход лавины.

Вернуться

7

H (helico, helicopter) – вертолет (фр.).

Вернуться

8

Фантазмографический анализ выявляет раздражители, которые приводят пациента с психическими отклонениями в состояние «готовности к преступлению». Это могут быть картины насилия, вид обнаженного тела и т. д. Плетизмографический анализ подтверждает физиологическую реакцию организма на раздражитель: учащение пульса, эрекция и т. д.

Вернуться

9

«Заводной апельсин» – нашумевшая книга Энтони Бёрджеса, по которой в 1971 году Стэнли Кубрик снял знаменитый фильм.

Вернуться

10

Автор имеет в виду кролика Банни, забавного, щекастого и немного нахального героя мультфильмов.

Вернуться

11

Цветом обозначается степень сложности трассы. Черная – самая трудная.

Вернуться

12

Одноместный подъемник представляет собой длинный шест с круглым сиденьем для одного человека. Кабинки лыжного лифта закрытые, в них не так холодно подниматься. Они могут вместить нескольких лыжников и используются на более высоких склонах.

Вернуться

13

Скват – незаконно занятое бездомными жилье. В среде «бунтующей» молодежи манера селиться в скватах была делом обычным.

Вернуться

14

Фри-райд – передвижение по разнообразным поверхностям: крышам домов, перилам, заборам, по всему, что попадется на пути. Спорт очень рискованный, требующий ловкости и быстроты реакции. Бейс-джамп – прыжки, включающие в себя свободное падение, например, с мостов на резинках и т. п. Кайтсерф – один из видов виндсерфинга.

Вернуться

15

Тарб находится в департаменте Финистер (Finistere), то есть «finis terrae», что в переводе означает «край земли».

Вернуться

16

«Белый замок» (фр.).

Вернуться

17

Грео Жозе Рабате – владелец широкой сети розничной торговли. Головной офис находится в Сен-Бартелеми, в Пиренеях.

Вернуться