Робб Грэм
Парижане. История приключений в Париже

Отзывы о книге

Посвящаю своим родителям, Гордону Джеймсу Роббу (1921–2000) и Джойс Робб, урожденной Голл

Уникальная книга, читая которую испытываешь наслаждение. Это туристический путеводитель и исторические хроники под одной обложкой.

Джей Фриман, Booklist

Опытный гид и обаятельный спутник, Робб приглашает нас на познавательную и увлекательную прогулку сквозь века… Робб знает Париж как никто.

Алан Кейт, Cleveland, сот

Душа Парижа – это его истории. Робб рассказывает их по-своему, блистательно.

Christian Science Monitor

Робб пишет легко, искренне, с неповторимым чувством юмора.

Дуайт Гарнер, New York Times

Грэм Робб возвращает Франции и французам волшебное обаяние. Благодаря его выдающемуся дару рассказчика и познаниям в истории «Парижане» – это кладезь чудесных новелл об известных людях в реальных декорациях.

Кристофер Лайдон

Удостоенный наград биограф, историк и страстный франкофил, Грэм Робб дарит нам очаровательно живой, потрясающе выписанный, запечатленный в мгновениях портрет сказочного города.

Саки Говард, Bookpage.com

Пестрые хроники Города Света, составленные Роббом, – это не история народа и не история королей. Это многоцветная картина, созданная воображением жителей столицы и ее визитеров, в которой смешались все: Пруст и Помпиду, Гитлер и Наполеон, архитекторы и представители богемы, алхимики и проститутки.

Books Briefly Noted, The New Yorker

Используя приемы беллетристики, Робб создает из реальных персонажей художественные образы – и все ради удовольствия размышлять о Париже. Это удовольствие он дарит читателю… На восхитительной картине Парижа, написанной им, запечатлены живые лица прошлого, настоящего и даже будущего.

Бренда Уайнэппл, New York Times Book Review

Увлекательнее, чем у Эдуарда Моргана Форстера.

Джоффри Нюрнберг, San Francisco Chronicle

«Парижане» Грэма Роба – карнавальная сага. И если вам случится читать ее в апреле, то на память обязательно придет старая песня Телониуса Монка. Ее слова «очарование весны» обретут истинный смысл.

Дэвид О'Нилл, Bookforum

Робб называет свою последнюю работу «приключенческой историей», и неспроста. Он не традиционный биограф. Он приглашает читателя в головокружительное путешествие по четырем векам парижской истории, потому что, будучи прекрасным историком, является также чертовски талантливым рассказчиком. «Парижане» написаны живым языком, и в то же время это кропотливая исследовательская работа. Робб не просто настоящий историк, он энтузиаст своего дела.

Book of the Week, Daily Mail

Робб пишет чудесно. У него дар новеллиста перевоплощаться в своих персонажей… Удивительно занимательная книга.

Scotsman

В Грэме Роббе многое от архитектора. Он создает масштабные, объемные работы, но в то же время уделяет большое внимание деталям… «Парижане» поражают точностью языка, вдохновенным замыслом и его реализацией… это ценное пополнение в каталоге писателя, которого можно назвать самым оригинальным и успешным автором литературы нон-фикшн его поколения.

Sunday Herald

Интересно и увлекательно… Робб воображает, описывает и расцвечивает чудесные парижские виньетки.

Financial Times

После огромного успеха своей предыдущей книги «Открытие Франции» Робб возвращается в столицу и показывает нам, что Эйфелева башня, Лувр, парижские кафе и Монмартр – это всего лишь декорации для странных, разрозненных, окутанных атмосферой тайны и магии фрагментов истории. В каждой главе есть свой сюрприз. Это яркая, написанная богатым языком, затягивающая с головой, искренняя и познавательная книга… Я всегда считал, что хорошо знаю Париж, но Грэм Робб заставил меня с ужасом осознать, что я едва ли понимал, каков он на самом деле.

Руперт Кристиансен, Book of the Week, Sunday Telegraph

Настоящая сокровищница парижских историй… Никогда прежде Париж не был настолько пленительным.

Psychologies

Как и несметное число его предшественников, Грэм Робб начинает свою книгу с констатации печального факта – бурная история Парижа настолько богата и насыщенна, что полностью описать ее не представляется возможным. Надо отдать ему должное, он и не пытается это сделать. С присущей ему изобретательностью, продемонстрированной в его предыдущих книгах о Франции (особенно стоит отметить недавний бестселлер «Открытие Франции»), он решает рассказать историю этого города с 1750 года до наших дней через серию рассказов, основанных на реальных событиях из жизни самых разных людей – прелюбодеев, полицейских, убийц, проституток, революционеров, поэтов, солдат и шпионов. Его цель – показать лицо города… Главный трюк, который удается провернуть Роббу, – это сделать знакомый нам город настолько непривычным во всех отношениях, что мы открываем его для себя заново. И в этом плане он отлично справляется с задачей – подарить себе и читателю обновленное «удовольствие размышлений о Париже».

Observer

Робба отличает прекрасный литературный стиль – сказочно волшебный.

Daily Express

Если наслаждение историей сродни для вас обнаружению крошечного ресторанчика только для своих, то рассказы о том, что фосфор открыл алхимик-любитель, искавший философский камень в собственной моче, что Мюрже шпионил для Толстого и что под Нотр-Дамом скрыты языческие алтари, придутся вам по вкусу.

Evening Standard

Отъезд

К тому времени, когда я попал в Париж, Бастилия уже перестала существовать. На карте, предоставленной туристическим агентством, фигурировала «площадь Бастилии» в восточной части города, но, когда я вышел из метро на станции под названием «Бастилия», то не увидел ничего, кроме уродливой зеленой колонны. Не осталось даже следа развалин. На основании колонны стояла дата, написанная жухлыми золотыми буквами: «июль 1830 г.», и имелась надпись, восхваляющая граждан, отдавших свою жизнь ради защиты «общественных свобод». Французская революция, как мне было известно, произошла в 1789 г. Очевидно, это была какая-то другая революция. Но если король и аристократы попали на гильотину, то кто же так жестоко расправился с защитниками свободы в 1830 г.? Памятник не давал никакого ответа. Потом один мальчик постарше рассказал мне в школе о другой революции.

На мой день рождения родители подарили мне недельную поездку в Париж. Туристический пакет включал проживание в комнате в небольшом отеле неподалеку от Эколь милитер, некоторую информацию о памятниках и дешевых ресторанах, билет на теплоходную прогулку по Сене и купон на бесплатный подарок в Галери Лафайет. В моем чемодане лежало слишком много одежды, кое-какая еда в дорогу и потрепанный томик трудов Шарля Бодлера. Он был моим проводником ко всем тайнам и не поддающимся определению переживаниям, которые заполняли пространство между знаменитыми достопримечательностями. Я прочитал «Табло паризьен» и главу «Героизм современной жизни»: «Парижская жизнь неожиданно открывает удивительные поэтические вещи – чудо окружает нас, мы вдыхаем его, как воздух, но не видим его». Разбирая написанное Бодлером в кафе неподалеку от башни Сен-Жак, я был абсолютно уверен, что увижу его; а дождь за окном размывал лица людей на улице и растворял камни готических построек в тумане.

В течение той недели я сделал и другие интересные открытия. Я нашел небольшой дом на другом берегу реки напротив Эйфелевой башни, в котором Бальзак скрывался от своих кредиторов, чтобы написать «Человеческую комедию». Я поднялся к белому куполу базилики Сакре-Кёр и обнаружил провинциальную деревню, полную кипящих жизнью кафешек и художников, подделывающих одни и те же картины. Я часами ходил по Лувру, забыв о еде и почти ни о чем не помня. Я нашел мощеные средневековые улочки и продуманные граффити, которые, казалось, были написаны высокообразованными людьми с серьезными политическими взглядами. Я проходил мимо безногих и безруких нищих в метро, а в кварталах, о которых не упоминается в карманном путеводителе по Парижу, я видел женщин того сорта, который описан в «Табло паризьен».

В первый день, попытавшись заговорить на языке, который я считал французским, я решил, что наилучшие впечатления от Парижа можно получить путем молчаливого созерцания. Оказалось, что из одного конца города в другой можно пройти пешком за полдня, и я проделывал это несколько раз, пока не начал планировать свой день, отмечая номера автобусных маршрутов. К концу недели маршруты 27, 38 и 92, а также большая часть других маршрутов, по которым ходили автобусы с открытыми задними площадками, были для меня уже старыми знакомыми. Я оставил прогулку на теплоходе на последний день и часть ее проспал. Когда я сел в автобус, отправлявшийся в аэропорт, у Дома инвалидов с чемоданом, распухшим от подержанных книг (я подозревал, что некоторые из них – бесценные сокровища), я уже увидел столько достопримечательностей, что чувствовал лишь небольшую вину за то, что не забрал свой бесплатный подарок из Галери Лафайет.

Одно из самых важных открытий пришло ко мне слишком поздно, чтобы им можно было воспользоваться. В самолете по пути домой в Бирмингем один американец затеял со мной диалог, который, как он, вероятно, надеялся, перерастет в беседу. Он спросил, видел ли я то, что называется Латинским кварталом. Я ответил, что не видел (хотя позднее я понял, что видел его). «Тогда, – сказал он, – вам придется вернуться! Если вы не видели Латинский квартал, вы не видели Париж!»

На следующий год я вернулся с суммой денег, достаточной для двухнедельного пребывания, полный решимости найти работу, что мне и удалось спустя три недели, и тогда я остался в Париже на шесть месяцев. Позже я узнал Париж достаточно хорошо, чтобы понять, что никогда на самом деле не узнаю его. Тяжелые ворота, закрывающие внутренний двор, казались характерной чертой Парижа. У меня появились в Париже друзья, большинство из которых не родились в нем, но с гордостью считали себя парижанами. Они показали мне места, которые без них я так и не смог найти. Все они вели общий для парижан образ жизни: стояли в транспортных пробках (это была форма безделья), парковались не по правилам, защищая свою личную свободу, пожирали глазами товары в витринах, словно улицы были музеем. Они научили меня премудростям разговора с официантами и умению с галантностью разглядывать прекрасных незнакомок. Учась, я читал романы и рассказы и пытался соотнести полученную информацию с видимыми фактами. Я научился отличать одну революцию от другой. Со временем я уже мог объяснить надпись на колонне на площади Бастилии и даже понять некоторые политические граффити. Но в этих специально полученных знаниях всегда было что-то нелепое и несовместимое. Это был багаж человека, путешествующего по истории. Я прочитал все семь тысяч статей в «Историческом словаре улиц Парижа» Жака Иллере и рассмотрел все фотографии, но на улицах Парижа самый ярко освещенный памятник по-прежнему был многоуровневым лабиринтом. Даже когда мое знание французского языка улучшилось настолько, что я мог подслушивать чужие разговоры, толпы людей на бульварах и лица в окнах напоминали мне о том, что изменяющаяся столица с населением в несколько миллионов человек никогда не может быть понята отдельным человеком.

Следующие далее приключения были написаны как история Парижа, рассказанная разными людьми. Книга начинается на заре Великой французской революции и заканчивается несколькими месяцами тому назад. Присутствуют в ней также экскурсы в средневековое и доисторическое прошлое. Прослеживается развитие города от острова на Сене, который был пристанищем для племени паризиев, до растущих как грибы пригородов, которые внушают в настоящее время больший страх, чем в те времена, когда в них бродили разбойники и волки.

Замысел состоял в том, чтобы создать нечто вроде миниатюрной «человеческой комедии» Парижа, в которой история города освещалась бы реальными событиями из жизни его обитателей. Каждый рассказ правдив, каждый представляет собой завершенное целое, но бывает и так, что они перекликаются и пересекаются, что служит вехами во времени и пространстве. Некоторые районы и здания заново появляются на различных этапах, увиденные глазами разных людей и видоизмененные благодаря событиям, навязчивым идеям, провидцам, архитекторам и течению времени.

До конца XVIII в. не было абсолютно точной карты Парижа и немногие его жители уходили далеко от своего квартала. Даже в наше время открытие для себя Парижа или какого-либо другого большого города влечет за собой некоторую дезориентацию и растерянность. Узор улиц, определенная топографическая структура, сочетание климата, запаха, строительного камня и людской суеты создает особое ощущение реальности. Каждый вид (образ, представление) города, каким бы личным или необычным он ни был, принадлежит его истории точно так же, как его общественные церемониалы и памятники.

Одна-единственная точка зрения превратила бы эти типичные приключения в написанное по сценарию путешествие. Средства и ракурсы повествования были естественным образом предложены местом, историческим моментом или персонажем. Каждый рассказ был написан с учетом временного отрезка; он требовал своих собственных объяснений и накладывал на прошлое свои собственные формы этикета. Описания архитектурных изменений в Париже, развитие его полиции и управления, инфраструктуры и жилого фонда, развлечений и революций присутствуют в них, главным образом, потому, что они служат целям рассказа. Ничто не было вставлено в рассказы искусственно, и никто – за исключением барона Османа, Адольфа Гитлера и некоторых президентов республики – не рассуждает о развитии городской канализации или транспортной сети.

Лишь позже турист, который следует по неведомому пути, как ходу мыслей, разобравшись в головоломке улиц на карте, узнает, как много знаний может присоединиться к случайному опыту. Я попытался смоделировать мнемонический эффект долгой прогулки, поездки на автобусе или приключений отдельного человека, чтобы создать ряд контекстов, к которым можно приложить более подробную информацию. Почти каждый историк, занимающийся историей Парижа, отмечает невозможность дать полный рассказ об этом городе, и я совершенно уверен, что показал эту невозможность даже с еще большей очевидностью. Эта книга не предназначена заменить собой аналитическую историю Парижа, некоторые великолепные образцы которой в настоящее время находятся в печати. Но она не так далека от традиционной истории, как могло бы показаться на первый взгляд. Она потребовала проведения стольких же исследований, сколько и «Открытие Франции» – книга, которая была посвящена другим 85 процентам населения; цель не состояла в том, чтобы отнестись к историческим фактам, полученным с большим трудом, как к бесформенной массе глины для лепки. Прежде всего, книга была написана ради удовольствия думать о Париже, и я надеюсь, что и читать ее будут с этой же целью. За время чтения этой книги можно будет расшифровать надпись на каждом могильном камне на кладбище Пер-Лашез, посидеть на террасе каждого кафе между площадью Этуаль и площадью Сорбонны, проехать из конца в конец по дюжине различных автобусных маршрутов или изучить каждый камень от набережной Турнель до набережной Малаке.

Ночь в Пале-Ролле

Каждую среду в семь часов утра летом и в восемь часов утра зимой речной пароходик отправлялся из города Оксер в путь длиной двести километров до Парижа. Особенно зимой это был самый безопасный и удобный путь из Бургундии и с юга. Чтобы проплыть по рекам Ивонн и Сена до Парижа, требовалось всего три дня, и кораблик останавливался среди шпилей и куполов в сердце старого города. Большое плоскодонное судно, выкрашенное зеленой краской и поделенное на каюты с иллюминаторами и просторное помещение со скамейками, вмещало до четырехсот пассажиров-людей и столько же животных, предназначенных для продажи на рынках, расположенных вдоль реки, или для обеденных столов в городе. На борту был камбуз, где готовили супы и рагу для тех, кто приехал без достаточных запасов провианта, а по обеим сторонам находились две уборные для тех, кто слишком много почестей воздавал виноградникам, расположенным по берегам реки.

Богатые путешественники, которые уже преодолели по суше бесчисленное количество лиг (мера длины, приблизительно равная трем милям; одна сухопутная миля – 1609 м. – Пер.), признавали это путешествие приятным приключением, как только привыкали к компании солдат, странствующих торговцев, бродячих музыкантов, монахов и крестьян и армии кормилиц, которые оставили своих младенцев дома и отправились в столицу продавать свое грудное молоко. Поэт, который совершил такое путешествие за несколько лет до начала этой истории, представлял себя на борту одного из кораблей, груженных тварями всех видов, предназначенных для заселения какой-нибудь недавно открытой заморской территории. Пассажиры, нашедшие себе тихое удобное место в этом Ноевом ковчеге за свернутыми в кольца канатами и грудами багажа, наблюдали за ландшафтом, который, казалось, проплывал мимо неподвижного судна как раскрашенные декорации. В те долгие часы безделья и медленного движения вперед в живом смешении представителей социальных слоев некоторые пассажиры ощущали внезапный прилив сил. Мужчины, которые жаждали увидеть достопримечательности Парижа и испытать репутацию парижских женщин, часто оказывались во власти чувств задолго до того, как в их поле зрения попадали башни собора Парижской Богоматери.

Среди пассажиров, которые поднялись на борт судна, отправлявшегося из Оксера утром 7 ноября 1787 г., был молодой лейтенант-артиллерист, недавно назначенный на должность в Баланс (административный центр департамента Дром. – Пер.). Ему было восемнадцать лет, и он не боялся ничего, кроме неловкой ситуации. Ему немного не хватало роста для его высоких кожаных сапог, но он был достаточно горяч, чтобы требовать немедленного удовлетворения от любого человека, который осмеливался назвать его в лицо Котом в сапогах. Инспектор его военного училища в Бриенне (город в департаменте Об. – Пер.) дал ему характеристику близкую к восхищению: «Честный и вдумчивый; поведения самого правильного; всегда отличался в математике; обладает прекрасным знанием истории и географии; недостаточно общителен; станет отличным моряком».

Будучи заядлым читателем Жан-Жака Руссо, молодой человек не оставался глух к красотам речного путешествия, но он был слишком озабочен честью своего мундира, чтобы вступать в пустые разговоры, которые помогали скоротать поездку некоторым из пассажиров. Когда его отправили в полк, расквартированный в Балансе, он один из группы молодых офицеров не воспользовался ночью в Лионе, чтобы посетить бордель. В любом случае, хоть ему и не терпелось открыть для себя Париж, его мысли были заняты более серьезными вещами.

Он только что возвратился домой в первый раз после того, как восемь лет назад уехал учиться в училище. Его отец умер, потратив несколько лет жизни и часть семейного состояния на судебные тяжбы со своими собственными родственниками. Когда молодой человек увидел вновь свой дом, он не почувствовал печали в связи со смертью отца, но когда он обнаружил, что его мать занимается домашним хозяйством, это унижение было для него как пощечина. Его семья имела законные и давние права на благородное происхождение, но правительство Франции обращалось с ее членами так, будто они были неграмотными крестьянами. Им была дана субсидия на посадку тутовых деревьев и организацию шелкового производства в их отсталом районе, но теперь, когда они уже вложили свои деньги в это дело, неизвестный служащий Короны отозвал субсидию. Так как старший брат безуспешно занимался юридической стороной этого вопроса, лейтенанту было предоставлено право вести переговоры с парижскими властями.

Путешествие по дорогам, на которых уже были видны признаки ранней зимы, от берегов Средиземного моря было долгим. Только теперь, когда он подчинился неспешному движению по реке, он начал думать о городе, который ждал его впереди.

Он уже видел Париж однажды, будучи курсантом, когда ему было пятнадцать лет; тогда он приехал туда вместе с тремя своими одноклассниками и монахом из школы в Бриенне. У них было время лишь на то, чтобы купить роман на набережной и прочитать молитву в церкви Сен-Жермен-де-Пре, прежде чем их отправили в Королевскую военную школу, учась в которой за двенадцать месяцев он не увидел в городе ничего, кроме парадного плаца на Марсовом поле. Но, разумеется, он слышал о Париже и его великолепии от членов своей семьи и коллег-офицеров. Он уже читал о его памятниках и сокровищах в исторических и географических справочниках; он изучил его оборонительные сооружения и ресурсы, как иностранный полководец, планирующий вторжение.

Он вспомнил все, о чем читал, и полуправдивые рассказы своих товарищей, когда в его поле зрения появились города-спутники Парижа – Витри и Шуази-ле-Руа, а равнина Берси начала расширяться в северном направлении. Он стоял на передней палубе, глядя вперед, как капитан корабля, молчаливый и серьезный, среди поросят и кур в корзинах и играющих у его ног детей. Он почувствовал, как судно подхватило течение зеленых вод реки Марны при ее впадении в Сену у Алфорта, и коричневая река стала широким и величественным водным путем. Отсюда были издали видны первые шпили Парижа, а глубокие воды еще не загрязнились канализационными стоками и фабриками. По реке плыли длинные плоты из сплавляемого леса, которыми управляли люди дикого вида в плащах из волчьих шкур, и судна, которые везли пассажиров и булыжник из Фонтенбло. На берегах стали появляться прачки. Молодой человек увидел обсаженную деревьями дорогу, по которой ехали экипажи, и длинные деревянные сараи, из которых подкатывали бочонки с вином из Бургундии и центра Франции к ожидавшим повозкам.

На этот раз он знал, что видит город, который вырос, как тысяча деревень, задушенных привилегиями и мелкой конкуренцией. Вместо того шаткого причала должен был бы быть надлежащий порт, который мог соперничать с Лондонским портом. Властям следовало бы построить огромные зернохранилища и склады, которые снабжали бы людей продовольствием в трудные времена. Город, который едва умел поддерживать жизнь в своем населении, не имел права сравнивать себя с древним Римом, а еще меньше – пренебрежительно относиться к провинциалам.

Теперь по обоим берегам тянулись низенькие дома. Пароходик вошел в канал к югу от необитаемого острова Лувьер, заваленного грудами дров, словно галльские леса только недавно были расчищены. За ним были видны высокие дома острова Сен-Луи, а позади них из речного тумана и дыма, поднимавшегося из труб, высилась укрепленная контрфорсами масса собора Парижской Богоматери, подобно корме огромного корабля.

Лейтенант сошел на берег с другими пассажирами на набережной Турнель и указал на свой чемодан носильщику из гостиницы, в которой он собирался остановиться. Затем, предварительно изучив карту и пройдя по маршруту по памяти, он перешел по мосту Понт-о-Дубль и вступил в средневековый лабиринт острова Сите. Заблудившись среди тупиков, он нашел другой берег реки и направил свои стопы через людные улицы к востоку от Лувра. Он пересек улицу Сент-Оноре – главную магистраль, протянувшуюся с востока на запад по правому берегу реки, и свернул на улицу Фур в том месте, где сильное речное зловоние сменили овощные запахи рынка Ле-Аль.

На улице Фур располагались отели с меблированными комнатами, постояльцами которых были преимущественно мужчины, приехавшие заключать сделки на центральных рынках. Лейтенант отправился в отель «Шербур», находившийся рядом с кафе «Ша-ки-пелот». В гостиничном журнале регистрации постояльцев (который уже давно исчез) значилось, что он остановился в комнате номер 9 на третьем этаже и написал свое имя на родном итальянском языке, а не на французском, как стал делать позднее.

Когда его чемодан был доставлен, он заселился и в этом городе, насчитывавшем шестьсот тысяч человек, стал наслаждаться одиночеством. В доме, где он снимал квартиру в Балансе, люди устраивали ему засады, когда он покидал свою комнату каждое утро и когда возвращался вечером; они крали его время и рассеивали его мысли вежливыми разговорами. Теперь он получил возможность свободно думать и проводить исследования, сравнивать свои собственные впечатления с книгами, которые он прочитал, и решать для себя, заслуживает ли Париж своей высокой репутации.

Даже без письменного отчета, который составляет основу этого рассказа – краткого, неполного описания приключения, произошедшего за одну ночь, – было бы легко угадать главный объект, который возбуждал любопытство лейтенанта. В те времена было лишь одно место, которое хотел увидеть каждый приезжий в Париже; и любому путешественнику, который опубликовал рассказ о своей поездке и не упомянул его или сделал вид, что обошел его, как гнездо разврата, нельзя доверять. Говорили, что улицы в его окрестностях – самые оживленные в Европе. По сравнению с ним другие достопримечательности Парижа – Лувр и Тюильри, собор Парижской Богоматери и Сент-Шапель, Бастилия, Дом инвалидов, великолепные площади и сады, мануфактура гобеленов – были почти безлюдны.

В 1781 г. герцог Шартрский, ищущий удовольствий либеральный двоюродный брат короля, который испытывал хронический недостаток наличных денег, начал превращать территорию своей королевской резиденции в удивительный базар, на котором процветала экономическая и эротическая деятельность. Вдоль одного из пассажей были возведены деревянные галереи, образовавшие великолепный дворик. Они выглядели как железнодорожный вокзал (если бы он существовал), вживленный во дворец. Лавочники, шарлатаны и артисты заняли эти галереи еще до того, как их постройка была закончена в 1784 г., и почти мгновенно Пале-Рояль превратился в волшебный город в городе, который никогда не закрывал своих ворот. Если верить Луи-Себастьяну Мерсьеру, «узник мог жить там не испытывая скуки и начинал мечтать о свободе лишь спустя несколько лет». Это место полушутя называли «столицей Парижа».

Ни один человек, который видел Пале-Рояль в 1787 г., не мог сомневаться в прогрессе промышленности и преимуществах современной цивилизации. Там были театры и кукольные шоу и каждую ночь в садах запускали фейерверки. Галереи и пассажи вмещали свыше двухсот магазинов. Не пройдя и нескольких сотен футов, человек, которого не заботила цена или честность лавочников, мог купить барометр, резиновый плащ, рисунок на оконном стекле, экземпляр самой последней запрещенной книги, игрушку, чтобы порадовать самого деспотичного ребенка, коробку румян для его учительницы и какую-нибудь вещь из фланели для жены. Он мог рыться в горах лент, маркизета, помпончиков и атласных цветов. В медленно движущейся толпе он мог оказаться прижатым к незнакомой привлекательной женщине, голые плечи которой сияли при свете ламп, и отправиться дальше спустя мгновение – уже с совершенно пустыми карманами. Если человек был достаточно богат, он мог проиграть свои деньги в игорном доме на первом этаже, заложить свои золотые часы и пиджак с вышивкой на втором и утешиться с одной из женщин, которые проживали в съемных комнатах на третьем.

Там имелись рестораны, достойные императоров, прилавки с экзотическими фруктами, привезенными из пригородов Парижа; а торговцы вином продавали редкие ликеры, доставленные из несуществующих колоний. Все, что делало человека красивым, можно было купить по сказочной цене: лосьоны и притирания, которые отбеливали лицо, убирали морщины или выявляли голубые вены на груди. Немощный старый шевалье мог выйти из Пале-Рояля, превратившись в подмигивающего Адониса с сияющими зубами, стеклянным глазом любого цвета, с черным фальшивым локоном под напудренным париком и молодыми икроножными мышцами в шелковых чулках. Некрасивая девушка, желавшая найти мужа, могла сделать себя желанной, по крайней мере до свадебной ночи, заполучив фальшивые плечи, бедра, ложбинку между грудей, ресницы, брови и веки.

Там были необычные бутики, где одежда игроков и распутников была выставлена в плохо освещенных стеклянных секциях, чтобы на ней не были видны пятна; ее продавали клеркам и мастеровым. Имелись и общественные уборные, где за пятнадцать сантимов посетитель мог подтереться газеткой. Пале-Рояль мог угодить любому вкусу, и говорили, что он создавал стили, которые не существовали раньше. Путеводитель, который был издан вскоре после приезда лейтенанта, рекомендовал мадам Лаперьер, проживавшей «над булочной», которая специализировалась на «стариках и хлыстах», мадам Бонди, поставлявшую иностранок и очень юных девушек (набранных из самых уважаемых монастырей), и модный магазин мадемуазель Андре, «хотя не стоит проводить там ночь, потому что мадемуазель Андре применяет принцип «ночью все кошки серы».

Несмотря на резко отрицательное отношение к этому месту, где каждый мог пялиться на любого человека, и несмотря на отвращение к толпе, лейтенант, по-видимому, уже делал какие-то предварительные набеги на дворцовые сады – возможно, это было утром, когда одетые в лохмотья женщины копались в кустах и водостоках в поисках уроненных монеток и безделушек, или в полдень, когда люди сверяли свои часы по пушечному выстрелу, который производился при помощи солнечных лучей, прошедших через мощную линзу. Во время одной из таких разведывательных вылазок он посетил любимую кофейню Жан-Жака Руссо – «Кафе де ля Режанс», расположенное на площади перед дворцом, где за мраморными столами в огромном зеркальном зале с канделябрами сидели игроки в шахматы. В Балансе он пользовался репутацией шахматиста. В «Кафе де ля Режанс» он проводил свои пешки через всю доску, блестяще вводил в дело коней, явно равнодушный к своим потерям, и всегда приходил в ярость, получив мат.

Отель «Шербур» находился через пять улиц от Пале-Рояля на улице Сент-Оноре. По пути в гостиницу из Министерства финансов, где лейтенант проводил каждый день по многу часов в вестибюле, чтобы узнать ответ на прошение, посланное его семьей, он часто проходил мимо железного ограждения, тянувшегося вдоль галерей. В конце концов он начал исследовать эти галереи (всегда в конце дня после наступления темноты), чтобы удовлетворить свое любопытство и заполнить пробелы в своих знаниях, хотя он ощущал, что этому месту уделяют слишком много внимания и обычно к нему приближаются в таком состоянии души, которое делает невозможным извлечь пользу из этого опыта. В конце концов, Пале-Рояль был тем местом, где человек с философским складом ума и здравым смыслом мог сделать некоторые ценные наблюдения. Как он написал приблизительно год спустя в очерке о счастье, посланном на конкурс, устроенный Лионской академией, «глаза Разума хранят нас от бездны Страсти». В Пале-Рояле он получил возможность своими глазами увидеть иллюзорные холостяцкие радости и опасные последствия современного неуважения к семейной жизни. Человек мог пойти в Пале-Рояль, чтобы увидеть дикарей из Гваделупы или «прекрасную Зулиму», умершую двести лет назад, но изящное тело которой превосходно сохранилось; он мог также увидеть тех цивилизованных чудовищ, которые превратили естественное стремление к здоровью, счастью и самосохранению в грубый поиск животного удовлетворения.

К ночи, о которой идет речь, лейтенант уже провел в Париже почти две недели вдали от своей семьи и товарищей. Он не продвинулся вперед в решении вопроса о субсидии на посадку тутовых рощ, хотя он получил несколько полезных идей на тему административной реформы. Он почувствовал необходимость развлечься. Он прошел мимо Пале-Рояля и Королевской библиотеки к обсаженным деревьями бульварам и театру, где актеры Театра итальянской комедии исполняли свои комические оперы. «Итальянцы» были популярны у любителей легкой музыки и юмористических намеков, а также у джентльменов, ищущих спутниц на одну ночь, которые ценили удобную возможность искать дам, уже ранжированных по цене – от дорогих балконов до дешевых амфитеатров.

В тот вечер в программе была оперетта на историческую тему под названием «Берта и Пепин». Сюжет должен был всколыхнуть воображение честолюбивого молодого офицера. Поступками поразительной храбрости миниатюрный Пепин ле Бреф производил впечатление на солдат, которые дали ему прозвище Коротышка. Он был настолько искусен в политике, что его сделали королем франков, и папа в Сен-Дени возложил на него корону. Заключив своего брата в монастырь, король Пепин покорил готов, саксов и арабов и победным маршем перешел через Альпы в Италию. Скорее Пепин, нежели его сын Карл Великий, был первым правителем европейской империи.

В основе оперетты лежала любовная интрига, имевшая место в жизни Пепина. Неосторожно женившись на властной женщине, притворившейся Бертой из Ла-она, Пепин случайно встречает настоящую Берту в лесу неподалеку от города Ле-Ман. Большеногая Берта (так ее называли из-за ее изуродованной стопы) поклялась никогда не открывать свое истинное лицо, за исключением случая, когда необходимо сохранить девственность. Угрожая лишить ее невинности, Пепин узнает, что она его настоящая королева, и парочка возвращается с триумфом в Париж. Главное, что интересовало публику, озабоченную главным образом сексом, было преследование хромоногой девушки коротышкой королем, воспылавшим к ней страстью.

К концу спектакля молодой лейтенант находился в состоянии волнения, которое легко можно было себе представить. Вечер еще не закончился, и все люди вокруг него возбужденно разговаривали о предстоящей ночи. У него не было желания оказаться в веселой компании, и все же мысль об ужине в одиночку в отеле «Шербур» была невыносима. Он вышел из театра и поплотнее закутался в свою шинель, так как по бульвару дул зимний ветер. Вокруг спешили люди и экипажи, словно день только начался. Побуждаемый внезапным решением, он направился по улице Ришелье к галереям и пассажам, где каждую ночь в свете тысячи ламп разыгрывались драмы.

Приблизительно через час он возвратился в свою комнату под номером 9 в отеле «Шербур». На этот раз он был не один. Когда его гость ушел, он сел за стол, чтобы записать свои наблюдения в большой тетради. Он так и не закончил рассказ, но в дальнейшем продолжал вести свою тетрадь, наверное, в том числе и потому, что ей он доверил событие, имевшее такое большое значение в его юной жизни.

Спустя годы, когда его жизни угрожала опасность, он положил эту тетрадь в картонную коробку, обернутую серой бумагой, и распорядился отправить ее своему дяде на хранение. По счастью, рукопись сохранилась. Столько людей посещали Пале-Рояль, и столь немногие оставили более или менее честные рассказы о том, что они там делали, что ценность рукописи как исторического документа сильно перевешивает ее биографическое значение.

«Четверг, 22 ноября 1787 г. Париж, отель «Шербур».

Я вышел из итальянской оперы и отправился гулять по улицам Пале-Рояля. Взволнованный сильными чувствами, характерными для моей души, я не ощущал холода. Но когда мое воображение остыло, я почувствовал зимнюю погоду и нашел себе укрытие от нее в галереях.

Я стоял на пороге перед железными воротами, когда мой взгляд упал на существо женского пола. По времени суток, покрою ее одежды и ее чрезвычайной молодости я без колебаний заключил, что она проститутка.

Я посмотрел на нее, и она остановилась, но не с тем воинственным видом, какой бывает у других; выражение ее лица абсолютно соответствовало ее внешнему виду. Я был поражен этим совпадением стиля и поведения. Ее робость придала мне смелости, и я заговорил с ней – я, который чувствовал острее других мужчин низость ее профессии и который всегда считал себя запятнанным одним лишь взглядом одной из подобных особ… Но ее бледность, хрупкое телосложение и мягкий голос заставили меня действовать без промедления. Я сказал себе, что либо эта женщина будет мне полезна в наблюдениях, которые я хочу сделать, либо она просто дура.

– Вы, должно быть, очень замерзли, – сказал я. – Как вы можете заставлять себя гулять по этим улицам в такую погоду?

– О, месье, надежда подгоняет меня. Я должна закончить свою вечернюю работу.

Бесстрастная манера, с которой она произнесла эти слова, и ее спокойствие при ответе на мой вопрос вызвали у меня симпатию, и я пошел рядом с ней.

– На вид вы такая хрупкая, – заметил я, – и я удивлен, что вас не тяготит это занятие.

– Но, месье, нужно же чем-то заниматься!

– Может быть, и так, но разве нет занятия, более подходящего для вашего здоровья?

– Нет, месье, нужно зарабатывать на жизнь.

Я был рад, что она, по крайней мере, отвечала на мои вопросы. Ни одна из моих предыдущих попыток не имела такого успеха.

– Чтобы так мужественно переносить холод, как вы, нужно быть родом из северных краев.

– Я родом из Нанта в Бретани.

– Я знаю эти места… Вы должны оказать мне любезность, мадемуазель, и рассказать о том, как вы потеряли девственность.

– Один офицер отнял ее у меня.

– Это вызывает вашу злость? – спросил я.

– О да, в этом вы можете быть уверены.

Когда она произносила эти слова, ее голос приобрел очарование и силу, которые я раньше не замечал.

– Будьте уверены в этом, месье. Моя сестра сейчас хорошо устроена; нет причин, чтобы и со мной не произошло то же самое.

– Как вы попали в Париж?

– Офицер, который опозорил меня и которого я ненавижу всем своим сердцем, бросил меня. Я была вынуждена бежать от гнева моей матери. Появился другой мужчина. Он привез меня в Париж, где покинул меня. Его преемником стал третий, с которым я прожила эти три года. И хотя он француз, служебные дела позвали его в Лондон, где он и находится сейчас… Давайте пойдем к вам.

– Но что мы там будем делать?

– Пойдемте, месье, мы согреемся, а вы получите удовольствие.

Меня не мучили угрызения совести. Я так спровоцировал ее, что она не убежала, когда я сделал ей предложение, которое собирался сделать; моей целью было выдумать честные намерения, которые, как я хотел доказать ей, я не вынашивал…»

В этом месте лейтенант отложил перо в сторону. Без сомнения, остальная часть вечернего приключения едва ли подходила прозаическому стилю, которому он научился в сентиментальных романах. И наверное, по мере того, как он писал и запутывался в своих фразах, он понял, что в своей пьесе главное действующее лицо – не он и в этой тяжелой профессии кроется больше, чем он предполагал.

Наблюдатель был замечен и просчитан задолго до того, как он сделал первый шаг. Она уже видела молодого человека в толпе в его синем мундире, стеснительного и гордого, не столь изящного, каким бы ему хотелось быть, и явно не парижанина. Свое целомудрие он нес, как рекламный щит. Такой мужчина оценил бы робкую юную проститутку, обладающую чувством собственного достоинства в своем затруднительном положении и готовую поддержать разговор на улице. Ему была нужна женщина опытная в искусстве любви, которая дала бы ему почувствовать, что это он ведущий в танце и учит ее всему.

Лейтенант переменил неловкое положение на стуле. В Пале-Рояле действительно надо было еще многому научиться. Своими действиями он показал больше, чем словами, что он получил пользу от уроков: слишком много времени ушло на совершенствование тактики и подготовку почвы. Он превратил потерю своего целомудрия в кампанию, тогда как на нее ушло всего несколько франков и пять минут времени.

* * *

Он остался в отеле «Шербур» еще на несколько недель. В каком-то смысле это была бесполезная поездка. Ему не удалось добиться субсидии на посадку тутовых рощ, что казалось ему предсказуемым исходом в городе лавочников и развратников. Он написал несколько писем и первый абзац по истории Корсики: «И хотя я едва достиг возраста (здесь в рукописи пробел), я испытываю воодушевление, которое более зрелое изучение людей часто вырывает из сердца». Несомненно, он лучше узнал достопримечательности Парижа, но больше никаких записей о своих наблюдениях он не оставил. Если бы он вернулся в итальянскую оперу в декабре, то увидел бы «Испытание любви, или Женщина-невидимка», а не «Английского пленника», премьера которого состоялась через два дня после того, как он поднялся на борт корабля, отплывавшего в Монтеро в канун Рождества. Возможно, он также возвращался в Пале-Рояль, но толпа людей была такой плотной, а очаровательная девушка из Бретани редко испытывала недостаток в клиентах. Маловероятно, что он еще хоть раз видел свою первую любовницу.

Сама женщина известна нам только по рассказу лейтенанта. Даже такое небольшое количество подробностей необычно. Официальная статистика показывает, что из двенадцати тысяч семисот парижских проституток, знавших место своего рождения, пятьдесят три приехали из той части Бретани, что и она. Но к цифрам не прилагаются никакие имена, кроме обычных прозвищ – Жасмин, Абрикос, Змея, Инженю и т. д. Нет ничего, что подтвердило бы ее рассказ о том, как она была опозорена и брошена. Возможно, ее спутник – если таковой существовал – возвратился из Лондона и спас ее из Пале-Рояля. Или, быть может, подобно жене бальзаковского полковника Шабера, ее подобрали в галереях, усадили в экипаж и поместили в первоклассную гостиницу. Два года спустя после приезда молодого лейтенанта, когда Пале-Рояль стал центром революционной деятельности, она, возможно, присоединилась к своим «сестрам по оружию» на историческом митинге у фонтана, когда «юные леди из Пале-Рояля» поклялись обнародовать свои обиды и потребовать справедливого вознаграждения за свои патриотические труды:

«Союзники изо всех уголков Франции, собравшиеся в Париже, не имеющие причин жаловаться на нас, сохранят приятные воспоминания о том, на что мы шли, чтобы оказать им радушный прием».

Ее положение было лучше, чем положение других проституток в других частях города, и могло помочь ей пережить эти тяжелые годы. Когда Франсуа-Рене де Шатобриан вернулся из ссылки в Англию в 1800 г. и проехал по разоренным землям мимо безмолвных церквей и чернеющих фигур в заброшенных полях, он был поражен, обнаружив, что в Пале-Рояле по-прежнему звучит веселье. Маленький горбун стоял на столе, играл на скрипке и пел гимн генералу Бонапарту, молодому первому консулу Французской республики.

Своими достоинствами и обаянием
Он заслужил быть их отцом!

Если на момент встречи с лейтенантом ей было восемнадцать, то тогда она бы приближалась к концу своей профессиональной карьеры. (Большинство парижских проституток были в возрасте от восемнадцати до тридцати двух лет.) После революции жизнь стала тяжелее. Всякий раз, когда генерал Бонапарт посещал Театр Франсе и оставлял свою карету у Пале-Рояля, солдат посылали «чистить» бордели, чтобы первый консул не подвергся приставаниям, которые привели бы его в замешательство. Еще позже, когда молодой лейтенант уже завоевал пол-Европы, женился на австрийской принцессе и сделал свою мать самой богатой вдовой Франции, проституток из Пале-Рояля стали штрафовать, сажать в тюрьму, подвергать медицинским осмотрам или отправлять с позором в их родные провинции.

Но даже Наполеон Бонапарт имел маленькое влияние на «столицу Парижа». Если верить одному английскому путешественнику, Пале-Рояль остался «водоворотом разгульной жизни, затянувшим в себя многих молодых людей». Его слава распространилась по всей империи и за ее пределами. В глубине России казаки говорили о нем как о легендарном месте, и, когда армии с востока пересекли границы рушащейся империи, офицеры вдохновляли своих солдат рассказами о Пале-Рояле, утверждая, что, не увидев этого дворца распутства и не вкусив его радостей, ни один человек не может называть себя мужчиной или считать свое образование законченным.

Человек, который спас Париж

1

Хотя это произошло в городе, каждая извилистая улочка и закрытое ставнями окно которого могли рассказать свою историю, можно было ожидать, что цепочка катастрофических событий, начавшихся 17 декабря 1774 г., оставит долго не стирающийся след в истории Парижа. На протяжении нескольких лет они угрожали затмить все войны, революции, эпидемии чумы и случаи массовой резни, которые когда-либо омрачали двадцать квадратных километров, расположенных между Монмартром и улицей Монтань-Сент-Женевьев. И все же прошло почти двести лет с того момента, когда историк хотя бы упомянул о них. Возможно, это окажется уроком: так много людей предпочли жить в городе, который поэты обычно называли адом, потому что он предлагал бесценный дар забвения. Бесконечная парижская суета унесла с собой все, подобно дождю, который смыл отбросы ста тысяч домов в Сену.

Первый признак чего-то нехорошего появился в субботу днем, за неделю до Рождества 1774 г. Главные таможенные ворота на южной окраине города были, как обычно, запружены транспортом. Париж наполнял свои рынки и магазины для предстоящего праздника, и даже в конце года путешественники вынуждены были долго ждать, прежде чем им удавалось войти в этот ад и начать окончательный спуск к шпилям, скрытым за завесой дыма.

Таможенники взимали плату за все, что попадало в город. Каждое транспортное средство, пассажир и предмет багажа должны были быть обысканы с целью «не пропустить любую вещь, запрещенную указом короля». Торговцы вразнос и молочницы, усталые пешие крестьяне, тянущие ручные тележки, груженные зимними овощами, обляпанные грязью пассажиры из направляющегося на север дилижанса – все они были вынуждены ждать в общей очереди.

Некоторые из них сидели в саду близлежащей мельницы и пили не облагаемое акцизом вино; другие стояли у заграждения и обменивались новостями и сплетнями. В тот день собралась группа людей, чтобы наблюдать за разгрузкой винных бочек с телеги. Колесный мастер нагревал кузнечный горн, чтобы починить сломанную ось. Возчик, который выехал из Орлеана еще до зари, попал в большую яму на дороге на последнем отрезке пути до Парижа. В любом другом месте во Франции выбоина на дороге – даже такая глубокая, что в ней могла бы утонуть лошадь, – осталась бы незамеченной, но эта яма появилась внезапно на большой дороге, ведущей на юг, в Орлеан. В далекие времена, когда Париж был небольшим городом, расположенным на острове посреди реки Сены и застроенным хижинами, по дороге курсировали быстроходные колесницы галлов, и, двигаясь по этой же великолепной улице, легионы Лабиена (Тит Лабиен – древнеримский полководец, легат Юлия Цезаря во время Галльской войны. – Пер.) нанесли сокрушительное поражение армиям племени паризиев в 52 г. до н. э. Теперь, в 1774 г., это был самый оживленный отрезок дороги в королевстве. Иногда, когда движение не задерживалось домашним скотом, более десяти транспортных средств проходили через таможню за час.

Огромное значение для всех очевидцев события имело то, что эту часть дороги называли улицей Денфер, Адовой улицей (Rue d’Enfer). Никто не знает, как эта улица получила свое зловещее название. Возможно, изначально это было галльское слово, означающее «ярмарка», или оставшееся в языке словесное обозначение чего-то сделанного из железа – быть может, ворот, которые отмечали границу города. Многие говорили, что эта улица известна как Адова, потому что в этом квартале раздавалось много криков и ругани, но другие замечали, что тогда такое название должны были бы носить почти все улицы Парижа. Третьи, веря в то, что названия говорят о будущем и прошлом, связывали его с древним пророчеством, которое гласило, что однажды все храмы, таверны, монастыри и еретические школы Латинского квартала поглотит бездна преисподней. Однако образованные люди предпочитали более научное происхождение названия:

«Этимологи утверждают, что во времена римлян улица Сен-Жак называлась Via Superior («верхняя дорога»), тогда как эта улица, располагаясь ниже, носила название Via Inferior или Infera. Путем искажения и сокращения название превратилось в Enfer»[1].

Около трех часов дня толпящиеся у таможенного шлагбаума люди увидели зрелище, которое могло бы решить вопрос раз и навсегда: крыши зданий Парижа слегка изменили угол наклона по отношению к горизонту. Мгновением позже раздался звук, будто делает вздох и потягивается великан. Скот, который проходил через ворота, охватила паника, и животные стали пятиться к шлагбауму. Все увидели бегущего мужчину, на голову которого был натянут капюшон. Позади него на дороге вздымалось облако, а дома, расположенные за улицей Денфер, внезапно стали видны. Вдоль восточной стороны самой улицы Денфер, протянувшись к центру Парижа, как оказалось потом, на четверть мили, разверзлась трещина и поглотила все дома.

Как и ожидалось, расщелина была названа «вратами ада», и ввиду случившегося только самый педантичный этимолог мог бы сомневаться в поистине сатанинском происхождении названия этой улицы.

2

Спустя чуть более двух лет после случая на улице Денфер по улице Гренель через предместья Сен-Жермен двигался, колыхаясь, портшез с роскошной обивкой. Ночью выпал небольшой дождь и превратил песчаные улицы в грязь. Новый инспектор каменоломен спешил на свою первую условленную встречу. Он глядел в окошко заляпанного грязью паланкина, вспоминая дни, когда он ходил по аристократическому предместью пешком. Он изучал эти великолепные фасады, останавливаясь, чтобы зарисовать фриз или круглое окно, поражаясь, как архитектор сумел изогнуть конюшни и служебные помещения в ромбовидную фигуру и создать двор, достаточно широкий для того, чтобы любой гость оробел, прежде чем доберется до парадного входа. Он делал наброски карнизов и портиков, на которые брызгала вода, льющаяся из пастей медных дельфинов, под высокомерными взглядами привратников, одетых по-королевски.

Для Шарля-Акселя Гийомо, взгляды которого нам известны по его многочисленным памфлетам и характер которого является в некоторых отношениях ключом к последующим событиям, Париж всегда был городом закрытых дверей. Его гербом – а это был корабль с девизом, позаимствованным у старинной корпорации лодочников Сены: Fluctuat пес mergitur («Зыблем, но не потопйм») – вполне могли быть ворота вместо корабля: прочная преграда из дуба и железа с девизом из «Ада» Данте: «Оставь надежду, всяк сюда входящий!»

Когда он был молодым архитектором в Риме, его не раз с улицы затаскивал к себе какой-нибудь аристократ, который хотел показать профессиональному взгляду художника сокровища, которые скрывались за осыпающимся фасадом. В Париже человека, который просил разрешения войти, чтобы рассмотреть шедевры домашней архитектуры, но у которого не было необходимого – титула и пары белых манжет, – надменный слуга с благословения своего хозяина без разговоров прогонял. Иногда он видел смешную маску из румян и свинцовых белил, насмешливо улыбающуюся из верхнего окна.

Италия доказала свое превосходство, объявив художественные конкурсы для всех народов Европы и наградив его, Шарля-Акселя Гийомо, призом Рима в области архитектуры, когда ему было всего двадцать лет. Хотя его родители были французами, случайное рождение в Стокгольме, где его отец торговал, лишили его права на любую стипендию, которую могли получать французы. Он был вынужден пробивать себе дорогу из безвестности лишь с помощью таланта и решительности. Его иностранное происхождение, по крайней мере, оградило его от нелепой заносчивости, которая заставляла французов полагать, что собор, который нужно было подпереть, как разваливающийся сарай, не уступает греческому храму. Не было простым совпадением то, что его архитектурные изыскания лучше всех оценил человек, который был вынужден жить в изгнании. «Ваши наблюдения доставляют такое же удовольствие, сколь они поучительны, – написал ему Вольтер в письме. – Мне по-прежнему интересен Париж, как могут быть интересны старые друзья, которых любишь со всеми их недостатками, – город с кривыми улочками, рынками посреди дороги, домами и даже фонтанами без воды! Утешительно знать, что монашеские ордена имеют необходимую для них территорию. Без сомнения, все наладится в течение следующих пяти-шести веков. А тем временем я желаю вам успеха, которого заслуживает ваш огромный талант».

Портшез обогнул зеленые от тины стены церкви Сен-Сюльпис и стал подниматься вверх по улице Турнон к Люксембургскому дворцу. Это не было частью Парижа, в которую он лично сделал заметный вклад, и он мог почувствовать негодование при виде явных дефектов некоторых памятников. На этой поздней ступени его карьеры работой, принесшей ему самую большую выгоду, было ухаживание за мадемуазель Ле Блан, чье бесспорное очарование заключалось в том, что она была дочерью главного архитектора города. Даже будучи зятем господина Ле Блана, Гийомо изо всех сил старался сделать себе имя. Он уже построил несколько роскошных загородных домов в провинциях и аббатство на развалинах монастыря в Везелее, но в Париже он был известен главным образом как архитектор казарм. Его талант поддерживать вычурную работу других людей принес ему немалые, но бесславные заказы.

Он женился на мадемуазель Ле Блан шестнадцать лет назад. Теперь, когда ему было хорошо за сорок, это был высокий мужчина с каменным лицом и головой, которую легко можно было назвать черепом. Он носил парик, сильно сдвинув его назад, наверное, для того, чтобы продемонстрировать в полной мере свой высокий лоб. Эффект был несколько отталкивающим, но при определенном освещении можно было увидеть намеки на робость и угрюмость, навевающие мысли о глубоких и частых раздумьях и даже определенном благородстве духа, которое нуждалось только в признании, чтобы расцвести. Его душевные волнения были скрыты слишком глубоко, чтобы их можно было разглядеть, и он редко выражал их, за исключением изданных в печатном виде. У него имелись две дочери, несколько протеже и могущественные связи, и он не видел необходимости иметь друзей в профессиональной сфере.

Даже в этот день, открывавший новый этап в его жизни, Шарль-Аксель Гийомо был больше задумчив, чем взволнован. Он был полностью готов к тому, что его планам будут мешать недалекие люди и скромные бюджеты. «Несчастлив творец, – написал он, – так как даже еще до того, как его идея достигнет совершенства, она искажается невежеством и завистью». Он уже набросал план разгромного памфлета «О вреде, причиняемом архитектуре невежественными и чрезмерными нападками на расходы на строительство общественных памятников» и испытывал не только воодушевление при мысли о должности, которую собирался принять. Дурным знаком было то, что портшез поставили на землю в конце улицы Вожирар. Что-то впереди мешало движению. Король назначил его на должность 4 апреля. Благодаря невероятной медлительности министерства сейчас было уже 24 апреля, и ему явно было суждено опоздать на свою первую встречу.

Его цель состояла в том, чтобы исследовать место обрушения, которое произошло в 1774 г., и оценить надежность работ, выполненных одним из королевских архитекторов месье Дюпоном. На следующий день после открывшихся «врат ада» на улице Денфер Дюпон лично спустился в расщелину на глубину двадцати пяти метров. При свете факела он увидел коридор, протянувшийся на север вдоль улицы по направлению к Сене. Оказалось, что это древняя каменоломня, вырытая горняками, которые ничего не знали об искусстве ведения земляных работ. В нескольких местах коридор перегораживали обвалы, которые образуются, когда свод подземного коридора проваливается. По мере насыпания камней в сводчатое пространство образуется конус из булыжников, который поднимается вверх. Округлую верхушку груды камней, известной как cloche[2], обычно можно увидеть только тогда, когда карстовую воронку пробивают и когда любое строение, выглядевшее прочным, внезапно исчезает с поверхности земли.

Стены из булыжника укрепляли каменщики, которые висели на длинных канатах. Только один человек упал вниз, но, проведя три часа в темноте, в течение которых он воображал себе то, что в принципе не могло существовать, он был поднят наверх с помощью лебедки и через несколько дней поправился. Улица была вновь открыта для проезда транспорта через поразительно короткое время, и Дюпон получил поздравления с быстро сделанной и эффективной работой. Новый «Словарь города Парижа» посвятил ему специальный раздел, используя слова, которые кому-то могли показаться неумеренными:

«Такие люди, как господин Дени [они имели в виду Дюпона], являются драгоценным даром для общества. На своем примере он доказал, что неустрашимость при защите граждан – прерогатива не только военных и что другие люди тоже готовы ступить в провал, чтобы сохранить жизнь своих соотечественников».

Там, где кончалась улица Вожирар, площадь, в которую вливалась протянувшаяся от Сены улица Ла-Арп, была заполнена экипажами. Улица Денфер была перекрыта полицией, и даже портшез не смог бы проникнуть за кордон. Шарль-Аксель вылез из портшеза и стал протискиваться сквозь толпу. В месте слияния улиц Сен-Гиацинт и Денфер он показал жандарму копию королевского указа. В нем говорилось, что «господин Гийомо» должен «посетить и провести разведку в каменоломнях, вырытых в городе Париже и прилегающих районах, чтобы составить заключение о масштабах вмешательства и проведения раскопок, которые могут нанести вред прочности фундаментов зданий». Жандарм убедился, что у господина имеется соответствующий мандат – он был одет в вышитый сюртук и источал приятный цветочный запах, – и провел его за заграждение.

Несколько человек собрались на восточной стороне улицы, как раз напротив монастыря Фойан-дез-Анж-Жардьен. Любому человеку, обладай он опытом Гийомо, не нужно было спрашивать, что произошло. В воздухе висел слабый запах, который он сразу же узнал: словно впервые за много веков открылась дверь погреба. Стены вдоль улицы, казалось, были целы, но на другой стороне от ворот просевшие фасады из крепких стеновых блоков были безошибочным признаком. Он вошел во двор и увидел аккуратную карстовую воронку диаметром около шести метров. Подойдя к ее краю, он стал всматриваться вниз. Он оценил глубину провала – пять метров. Сам провал мог протянуться еще на двадцать – двадцать пять метров.

И только когда он увидел инженеров, с которыми договорился встретиться на месте более раннего провала, его поразило значение новой карстовой воронки. Она появилась по крайней мере на километр ближе к центру Парижа, чем провал, появившийся в 1774 г. Это был не какой-то щебневый район, застроенный лачугами и ветряными мельницами, у таможенного шлагбаума; это был сам Париж с его памятниками и шпилями. Оттуда, где стоял, он мог увидеть купол церкви Валь-де-Грас, башни полудюжины церквей и дальше вниз по улице, на границе старой Римской дороги – купол Сорбонны и башни собора Парижской Богоматери.

Возможность провала улицы Денфер под землю была поразительна сама по себе, не говоря уже о том, что геологические породы под улицей дождались, так сказать, того самого дня, когда он занял должность инспектора каменоломен. Суеверный человек мог бы вообразить, что эти проволочки со стороны министерства были подстроены какой-то неизвестной силой, а постепенное развитие трещины и провал каждого последующего пласта были приурочены к тому, чтобы вызвать катастрофу 24 апреля 1777 г. Но Шарль-Аксель Гийомо прожил в Париже достаточно долго, чтобы знать, что совпадения случаются каждый день. Источник его волнения был скрыт внутри, в памяти о тех долгих годах, когда его талант задыхался в заточении. Он стоял на краю дыры и, видя быстро падающие в темноту камни, размышлял о зияющей ране в основании города, подобно исследователю, пристально вглядывающемуся в берега нового материка.

3

Несколько дней длились предварительные исследования каменоломни под улицей Денфер. Гийомо не удивился, когда один из горнорабочих сказал ему о загадочных следах. В одной из сводчатых пещер ровный слой вековой пыли был нарушен, как будто на ней оставил свой след длинный хвост. Рабочий, который носил на шее саше с раздавленным чесноком и камфарой (у горняков проверенное средство защиты от ядовитого газа), рассказал Гийомо о фигуре с неясными очертаниями, которую он видел убегавшей по тоннелю. За собой она оставила «странный запах». Другие горнорабочие впоследствии говорили, что эта фигура «зеленого цвета» и «очень быстрая», из чего был сделан вывод, что это существо могло видеть в темноте.

Даже случившееся не так давно событие всегда, кажется, можно связать с древней легендой. И хотя о подземном существе уже сообщали раньше, стали говорить, что всякий, кто видел «зеленого человека», непременно умрет или потеряет родственника в течение года. Дядя одного из горнорабочих умер спустя месяц после начала работ, так что эта легенда, очевидно, была правдивой…

На первом этапе укрепления грунта он разделил своих рабочих на три команды. Команда «раскопщиков», состоявшая из рабочих-мигрантов, должна была расчистить коридоры от булыжников. Затем команда «каменщиков» начала бы укреплять своды столбами, используя камень, извлеченный раскопщиками. Смотровые колодцы с улицы были проложены через регулярные интервалы, вызывая закрытие дорог и всеобщее негодование. И наконец, «картографическая» команда должна будет составить карту подземного лабиринта в масштабе 1:216 – это означало, что карта заброшенной каменоломни должна была быть более подробной, чем когда-либо сделанная любая карта улиц Парижа.

Самыми серьезными препятствиями были многочисленные груды осыпавшихся камней. Удаление одной из таких возвышающихся груд булыжников было рискованным делом, и поэтому каменщики, следуя архитектурным планам, предоставленным природой и усовершенствованным господином Гийомо, превращали каждую такую груду в красивый закрученный конус каменной кладки, который, возможно, был скопирован с какого-нибудь необычного, перевернутого вверх ногами собора. Менее выдающийся архитектор заполнил бы пустоту камнями и песком; Гийомо создавал просторные своды и портики. Грубо вырубленные тоннели были украшены песчаником и облагорожены стенами, облицованными известняком. На гладких поверхностях, которые могли бы стать украшением залитого дневным светом проспекта, были вырезаны выпуклые рамы и вставлены надписи – нарисованные или выгравированные, – которые указывали место в последовательности проводимых работ, имя архитектора работ (буква «Г» означала «Гийомо») и дату:

До конца 1777 г. и на протяжении следующего года Шарль-Аксель Гийомо приводил в соответствие свои тоннели и улицы над ними. Он прорыл одинаковые коридоры под фасадами домов по обеим сторонам улицы, предоставив укрепление зданий их владельцам. (Это было отчасти потому, что хозяин дома по закону владел землей под своим домом: он мог, если хотел, попытаться выкопать подвальный этаж до самой преисподней.) Но зеркальное отражение улиц и создание подземного образа города давало также определенное удовлетворение. Названия улиц были выгравированы на каменных плитах; цветок лилия указывал на близость монастыря или церкви. Только в нескольких удаленных кварталах были пронумерованы дома (для расквартировки войск), так что Гийомо разработал свою собственную систему нумерации и применял ее столь последовательно, что в том не населенном людьми мире, где на каждой стене значился инициал G, любой человек мог найти дорогу легче, чем в перенаселенном лабиринте наверху.

Впервые со студенческих лет в Риме он обнаружил у себя состояние близкое к удовлетворению. Раньше он боялся, что должность инспектора каменоломен окажется чуть значительнее должности прославленного каменщика, но по мере продвижения работы он видел вокруг себя неразрушимые свидетельства своего собственного таланта. Находясь в двадцати пяти метрах под Латинским кварталом, он познал тихую радость человека, который посвящает себя душой и телом одной-единственной страсти.

Ввиду обвинений, которые вскоре были выдвинуты против него, следует также отметить, что он был верным другом любого человека, каким бы скромным ни было его происхождение, разделявшего его страсть. Дважды в день горнорабочим позволялось подышать воздухом и ощутить солнечное тепло. Один из горнорабочих, старый солдат, предпочел проводить свободные часы под землей, вырезая точную копию форта Маон, во взятии которого он участвовал в 1756 г. Однажды, когда он работал с долотом над своей моделью, рухнуло перекрытие. Гийомо приказал в память о нем возвести памятник:

«Здесь, после тридцати лет яростных битв, встретил свой конец этот храбрый ветеран; он умер, как и жил, служа королю и своей Родине».

Одному поэту было поручено написать хвалебную речь работам по укреплению грунта. Так как работа была далека от завершения, можно было сказать, что инспектор каменоломен искушает судьбу. Все же темой панегирика был не сам архитектор, а благотворное искусство, творцом которого он был:

Без этого искусства, великая сила которого несет его вес,
Огромная столица и все ее каменные дворцы,
Заставляющие свой древний фундамент скрипеть и стонать,
Исчезли бы в недрах земли, откуда они и возникли.

Вероятно, невежество и зависть неизбежно должны были попытаться разрушить его работу. Дюпон, работы по укреплению грунта которого оказались недостаточными, попытался поднять среди горнорабочих бунт, сказав им, что им недоплачивают. В отзывающихся эхом коридорах Министерства финансов он нашептывал, что Гийомо проматывает общественные деньги, тратя миллионы ливров на ненужные шедевры, тогда как они могли бы быть потрачены на улучшение санитарных условий, дороги и национальную оборону.

Гийомо обращал на эти нехорошие слухи меньше внимания, чем, возможно, следовало бы. Но они достигли его ушей точно в тот момент, когда до его сознания дошла ужасная правда, по сравнению с которой махинации его соперника были просто паучьей паутиной в бездонной пропасти.

4

Когда отдельные части подземной карты были составлены вместе, Шарль-Аксель увидел прошлое города, развернувшееся перед ним как галерея художественных полотен. Галлы и римляне добывали камень для своих построек из открытых каменоломен рядом с Сеной. В конце концов они стали копать в холмах, расположенных к северу и югу, следуя древнему руслу реки. По мере того как город разрастался за пределы острова по обоим берегам, каменоломни становились глубже, и Париж начал уничтожать свой собственный фундамент – брать песок для производства стекла и плавки металлов, гипс для штукатурки, известняк для стен, зеленую глину для кирпичей и изразцов. Огромные колеса когда-то разлиновали улицу Сен-Жак: лошадь, которая проходила по кругу пять километров, могла с помощью лебедки поднять на поверхность шеститонный блок известняка. Часть самого лучшего строительного камня, который пошел на возведение собора Парижской Богоматери, Пале-Рояля и особняков в квартале Маре, была взята из-под улицы Денфер. Горнорабочие добыли там столько камня, насколько им хватило смелости, оставив его в достаточном количестве для того, чтобы поддерживать кровлю выработки. Спустя годы другие горняки обнаружили выработанные каменоломни и стали копать глубже до пластов, залегавших ниже. Основание каждой выработки тогда становилось кровлей для последующей выработки, так что теперь, вместо того чтобы найти прочный камень под полом тоннеля, Гийомо неожиданно столкнулся с обширными пустотами, поддерживаемыми лишь несколькими качающимися кучами камней.

Находясь глубоко под поверхностью земли, он мог услышать грохот экипажей наверху. Наверное, в такой момент он осознал весь ужас ситуации: огромный вес всех улиц и домов на левом берегу Сены не держался ни на чем, кроме тонких столбов известняка.

Непоправимое разрушение половины Парижа было бы катастрофой, соперничающей с великим Лиссабонским землетрясением (произошло в 9.20 утра 1 ноября 1755 г. – Пер.). Но была и другая угроза – личного характера. Во время долгих часов, проведенных под землей, его понимание своей задачи изменилось. Теперь его собственные архитектурные чудеса поддерживали город. Они тоже будут уничтожены, если те слабые подпорки не выдержат.

В таких обстоятельствах его можно было извинить за то, что он отмахивался от препятствий, чинимых на его пути завистливым Дюпоном.

Будучи человеком, который мог спасти Париж, Гийомо имел возможность призвать на помощь полицейских и шпионов. Некоторые горняки и вдовы горняков, которые поддались на уговоры и обратились с прошением к королю повысить заработную плату, были отправлены в тюрьму. Сам Дюпон оказался под надзором. Был проведен обыск в его доме, а ему пригрозили ссылкой в дальнюю провинцию. Ему предложили обдумать, насколько неприятна перспектива «быть оставленным гнить в подземной тюрьме Бастилии». Когда он почувствовал, что земля уходит у него из-под ног, он подписал документ, который был, по словам Гийомо, «написан его собственной рукой, без принуждения и в своем собственном доме»; в нем он объявлял о своем немедленном уходе в отставку и признавал, что Шарль-Аксель Гийомо – человек безупречной честности.

* * *

На протяжении следующих десяти лет даже в самых глубоких и опасных коридорах горняки иногда видели высокую фигуру господина Гийомо, обходящую безмолвные улицы своего подземного царства; его лицо было бледно, словно покрытое свинцовыми белилами. Никто не подвергал сомнению его решения и не пытался сократить финансовую смету. Каждая линия, которую он проводил на листах бумаги, превращалась в прочную реальность. В то время как непокорные королевские министры ворчали на продолжающиеся расходы Версаля, Гийомо, не привлекая общего внимания, строил самый большой архитектурный ансамбль в Европе. Если бы все эти коридоры можно было соединить в один, он достиг бы Центрального Французского массива, находящегося на расстоянии трехсот километров. Для составления карты подземного мира было привлечено больше картографов, чем те, которые работали над картой всего королевства под руководством Кассини. Когда он обнаружил часть римского акведука длиной в полтора километра, который питал водой бани на улице Ла-Арп, он перестроил и усовершенствовал его, соединив с отремонтированным акведуком Медичи, который шел к Люксембургскому дворцу и Пале-Роялю. Он украсил его карнизами прекрасной формы и создал во тьме проспект для триумфального течения в город пресной воды.

Находясь вдали от дневного света, Гийомо достиг такого состояния профессиональной исполнительности, при котором само понятие счастья стало неуместным. Его понимание прошлого Парижа теперь выходило за рамки той информации, которую можно было найти в книгах. Он собрал коллекцию забавных каменных зверушек и несколько загадочных образований, которые он принял за окаменелые фрукты. Он не сомневался в том, что там, где он ходил, когда-то был океан. Один из горнорабочих, моряк из Бретани, утверждал, что узнал остатки корабля в пласте спрессованного ила. Наверное, более двух тысяч лет назад сильное наводнение принесло с собой глыбы порфира и гранита с юга. Люди, которые жили там задолго до галлов, должно быть, видели, как их поселение было уничтожено невообразимой катастрофой.

Он увидел собственными глазами, как мало осталось от города, который римляне называли Лютецией (древнее поселение паризиев на месте современного Парижа. – Пер.), – разрушенный акведук, несколько кирпичных стен и фонтанов, немного монет и разбитые бюсты. Он знал, что его собственное творение переживет город. Когда века превратят Лувр и Тюильри в пыль, труды Шарля-Акселя Гийомо будут единственным свидетельством того, что Париж когда-то был велик.

Его подземному королевству не хватало населения.

Однажды жители расположенной на другом берегу реки улицы Де-ла-Ленжери обнаружили в своих погребах разлагающиеся трупы. Кладбище Невинных появилось в IX в. за пределами города. Им пользовались в течение девятисот лет. По мере его заполнения землю медленно распирало, и наконец одна из сохранившихся стен не выдержала.

Гийомо сразу же порекомендовал перевезти все останки девятисотлетней давности в склеп, который он предложил установить в укрепленных каменоломнях. План был принят. Вдобавок было решено, что все другие трупы, загрязняющие окружающую среду города, тоже будут перенесены в это же место.

За шлагбаумом таможни на улице Денфер находилась улица под названием Ла-Томб-Исуар. Своим зловещим названием она была обязана древней надгробной плите, которую местные жители считали могилой сарацинского великана по имени Исуар, который угрожал Парижу во времена Крестовых походов. Под этой улицей Гийомо подготовил место площадью двенадцать тысяч квадратных метров со входом с улицы Денфер. В память о Риме он назвал этот склеп Катакомбами.

Самое масштабное перемещение умерших парижан началось в 1786 г. Больше года жителям нескольких кварталов не давали спать горящие факелы, поющие священники и повозки, с которых иногда падали на землю части человеческих тел вдоль всего их маршрута. Этот процесс длился пятнадцать месяцев, в течение которых была представлена вся история Парижа. Там были монахини с монастырских кладбищ и прокаженные, которые когда-то были захоронены за пределами городских стен. Жертв Варфоломеевской ночи сваливали в одну кучу вместе с католиками, которые их убивали. Некоторые из самых древних костей были привезены с незарегистрированных кладбищ. Это были останки мужчин и женщин, которые умерли прежде, чем святой Дионисий крестил город в III в. Говорили, что количество скелетов, совершивших переезд в Ла-Томб-Исуар, было в десять раз больше, чем живое население Парижа.

Гийомо ждал прибытия миллионов тел умерших, прежде чем закончить свой шедевр. В Монруже (южный пригород Парижа. – Пер.), за пределами улицы Денфер, скелеты свалили в одну яму. Болтающаяся цепь разбрасывала кости при их падении и не давала им загромоздить шахту. На дне их расставляли в колонны и ряды. Там были стены из больших берцовых и бедренных костей, декоративные фризы из черепов и «другие декоративные композиции в соответствии с характером указанного места». Архитектурное великолепие некрополя было таково, что ужас перед смертью заглушался множеством скелетов.

Через несколько лет после этого великого переселения умерших революция превратила Париж в ад на земле, и Катакомбы приняли безымянные кости аристократов, которые погибли в этом колоссальном перевороте. Сам Гийомо провел какое-то время в тюремной камере, став жертвой клеветы недовольных рабочих и своей тесной связи с бывшим режимом. Но его не покидала радость оттого, что он знал: его достижения будут жить вечно. Он был освобожден из тюрьмы в 1794 г. и, продолжая оставаться на посту инспектора каменоломен, занял пост директора фабрики по производству гобеленов, на котором трудился до самой смерти в 1807 г. Половина его взрослой жизни была посвящена спасению Парижа.

Он был похоронен на кладбище Святой Катерины на востоке города между улицей Гобеленов и улицей Денфер, но когда в 1883 г. стали производить раскопки на оставшихся кладбищах Парижа, надгробный камень с могилы Гийомо исчез. Его кости были собраны вместе со всеми другими, отнесены в склеп, который он построил, и вставлены в стены. Сейчас где-то там, в этом огромном храме кальция и фосфата, Шарль-Аксель Гийомо по-прежнему не дает Парижу исчезнуть в пустоте.

5

Человек, который спас Париж, умер двести лет назад. Почти столько же лет о нем не упоминалось ни в одной истории Парижа. Люди, которые разрушили или вызвали разрушение больших частей города, увековечены в названиях улиц и статуях, но нет мемориалов, посвященных работе Шарля-Акселя Гийомо. Боковая улочка рядом с Лионским вокзалом носит имя Гийомо, но она была так названа в честь местного землевладельца и никак не связана с Шарлем-Акселем.

Он мог бы оценить это как неблагодарность или как молчаливое признание того, что долг невозможно возвратить. Но, возможно, город Париж просто не хочет напоминать своим жителям и гостям о том, что лежит у них под ногами.

Часть улицы Денфер (Rue d’Enfer), провалившаяся в 1777 г. в первый рабочий день Гийомо в новой должности, в 1859 г. была включена в новый бульвар Сен-Мишель. В 1879 г. оставшуюся часть улицы переименовали в Денфер-Рошро (Rue Denfert-Rochereau) в честь полковника, который защищал Бельфор от пруссаков. Комиссия по присвоению названий понимала, что железнодорожный терминал должен носить менее зловещее название, чем «Париж – Денфер» (Enfer – Преисподняя в переводе с франц. – Пер.). Или игра слов d’Enfer\Denfert была попыткой спрятать следы старой Адовой улицы, не отказывая полностью дьяволу в его доле.

Когда в 1879 г. улица Денфер была переименована, ни у кого не было причин бояться повторения тех инфернальных бедствий. Появление трещин, которые повредили три дома в тот год, неподалеку от места провала грунта в 1774 г. было отнесено на счет железнодорожных составов, которые с грохотом въезжали и выезжали из терминала Денфер. Далее на улице – по направлению к центру Парижа – геологи и минерологи продемонстрировали свою уверенность в подземных укреплениях грунта, перенеся Горный институт на край Люксембургского сада – напротив места провала 1777 г.

Однажды в апреле 1879 г. в шесть часов вечера лекторы и студенты, выходившие из института, с удивлением увидели цирюльника, который жил на другой стороне бульвара, сидящим в своей столовой на виду у прохожих. Он держал нож и вилку, глядя на еду, лежащую на тарелке, которая стояла на верхушке груды обвалившихся камней, завершившей свой долгий путь из глубин наверх. Фасады домов под номерами 77, 79 и 81 по бульвару Сен-Мишель отделились от остальной постройки и исчезли. На этот раз горожане были более склонны сваливать это несчастье на Департамент дорог и мостов, нежели на дьявола.

Такие инциденты в настоящее время сравнительно редки. Общественные улицы и любое здание, которое принадлежит городу Парижу, могут не страшиться провалиться вниз. Каждый год появляется всего лишь около десяти карстовых воронок. Большая их часть совсем маленькие, и в результате погибли только несколько человек. С дырами большего размера поступают в соответствии с современными технологиями, и людей, которых затронули происшествия подобного рода, переселяют в другие дома за счет города. Обширная полость, которая появилась под Северным вокзалом в 1975 г., была вскоре заполнена двумя тысячами пятьюстами кубометров цемента. Считается, что практически весь Париж, кроме Монмартра и некоторых кварталов к востоку от площади Денфер-Рошро, в настоящее время находится в безопасности.

Заблудившиеся

Вы не можете себе представить интриги, которые плетутся вокруг нас, и каждый день я делаю необычные открытия в своем собственном доме.

Мария-Антуанетта, письмо к Габриэль де Полиньяк, вторник 28 июля 1789 г.

Не так давно это место прекрасно служило ей в качестве временного жилья. Когда она посещала Оперу и спектакль заканчивался поздно, было благословением провести ночь в Париже и избежать долгой поездки домой по пыльной дороге. Теперь, когда она была вынуждена сделать его своим постоянным домом, его недостатки стали очевидны. Даже когда жильцы были выселены, а их квартиры подновлены, здесь возникало ощущение тесноты и чрезмерной усложненности. Она занимала первый этаж с антресолью с одной стороны здания; ее муж и дети находились этажом выше. Если бы все было иначе, то она и некоторые дамы могли бы радоваться тому, что живут в городе, но в эти дни она редко возвращалась домой после наступления темноты, и ей не доставляла удовольствия мысль о том, что ее муж, сидя на троне в комнате для занятий географией, смотрит в подзорную трубу на то, как ее экипаж въезжает во двор.

Она привыкла к неудобству: все ее дома были строительными площадками. Иногда она ловила себя на том, что завидует крестьянину, который за день может построить себе лачугу. Были комнаты, план которых она составила и которые она никогда не увидит, разве только в виде акварельных набросков и картонных моделей. После свадьбы ее первая спальня была усыпана конфетти из хлопьев штукатурки и золотой краски. Желая поскорее заселиться, она приказала покрасить потолок простой белой краской, но его высочество настоял на полном ремонте и чтобы картины с изображением толстых нимф были вставлены в позолоченную штукатурку. По мере того как она узнавала историю расходов и финансов семьи, этот режим бесконечной перестройки, по крайней мере, позволил ей навязать свой собственный вкус. Частично сады выглядели почти так, как она хотела. Старый лабиринт был выкорчеван и заменен английской рощей, в которой она почти могла представить себя дома. Но теперь, в новой резиденции, каждое «улучшение» было продиктовано обстоятельствами.

Плотники установили раздвижные двери за полками в некоторых шкафах. Секция из деревянных панелей за гобеленом скрывала другую потайную дверь, которая выходила на небольшую лестницу. Ложные двери, которые были добавлены с уже забытой целью, не давали составить впечатление о доме в целом. Ее дом превратился в лабиринт. Чтобы добраться до двора, ей пришлось бы выйти из своих апартаментов с задней стороны, пройти по коридору мимо пустых комнат, а затем спуститься по еще одной лестнице. Ничто не было бы просто в таком месте, и она не испытывала огорчения оттого, что приходится оттуда уезжать.

Окна ее апартаментов выходили не на двор, а на сады и реку, расположенную левее. Когда с того направления дул ветер и швырял в оконное стекло дождь, она не видела ничего, кроме неясных аллей деревьев, вытянувшихся в направлении площади Людовика XV.

Днем в садах было более шумно, так как туда пускали солдат, слуг и бедно одетых людей. Ночью они были закрыты для публики и, очевидно, пусты, но раздавались звуки, к которым она недавно привыкла, – огромный и неясный звуковой фон, образованный далекими стенами и набережными, которые, казалось, ловили шепот города.

За оградой и линией деревьев, к которой относились так, будто терраса находится где-то на задворках деревни, парижане научились плавать в своей реке под деревянными навесами и участвовали в других малопонятных занятиях, включающих размахивание с криками длинными шестами. На дальнем берегу смотреть было не на что. Она знала от некоторых своих друзей и исповедника своего мужа, что людям оттуда открывалась более красивая перспектива (ее дом составлял часть вида), хотя им мешали звуки, доносившиеся с дровяных складов, портивших вид берега. Если бы груды дров загорелись, ее друзья оказались бы вынужденными бежать через комнаты слуг в паутину улиц позади величественных фасадов домов, стоящих на нынешней набережной Вольтера. Она знала, что некоторым из них в любом случае пришлось бы спасаться бегством.

Будучи замысловатым на бумаге, план, очевидно, оказался бы простым в исполнении. Она сама организовала поездку до Шалона, но ее муж проявил живой интерес к мельчайшим деталям. После кошмарного бегства из Версаля мимо выставленных на пиках голов гвардейцев в напудренных париках это было утешительным хобби. Муж был человеком, который любил возиться с замысловатыми механизмами. Не раз его заставали стоящим на коленях у дверей в различных частях здания и пытающимся открыть замок отмычкой. Его увлекала мысль о современном доме, набитом любопытными хитроумными изобретениями. Некоему господину Гийомо, родственнику ее друга господина де Ферсена, было поручено спроектировать подземную крепость для нового дома, которая, как она предполагала, едва ли будет учитывать декоративную сторону вопроса.

Пока она сидела в своей гостиной и обсуждала, что должно быть положено в дорожный сундук (бриллианты, грелка, серебряный тазик и т. п.), король разговаривал с группой мужчин, которые собирались отправиться в большую экспедицию по Франции от побережья Ла-Манша до Средиземного моря. Их цель состояла в том, чтобы определить точную линию парижского меридиана, который проходил в нескольких метрах от того места, где она сидела, через площадь Пале-Рояль и лабиринт улочек между Тюильри и Лувром. Математическая точность должна была заставить их пройти через малонаселенные, нетронутые цивилизацией районы к югу от Луары, жители которых никогда не слышали о Париже. По окончании работы они получили бы возможность составить карты с беспрецедентной точностью, которые наряду с другими вещами завладели бы вниманием его высочества на несколько недель кряду.

Их собственная экспедиция требовала такой же степени точности, но она обещала быть значительно опаснее. Господин де Ферсен распорядился, чтобы специальная карета для дальних путешествий ожидала их за пределами города у заставы Сен-Мартен. Тем временем генерал де Буийе расставлял верные войска в различных ключевых точках вдоль всего маршрута до восточной границы. Ничто не было оставлено без внимания. В экипаже был запас продовольствия, плитка для готовки и ложный пол, который можно было превратить в обеденный стол. Помимо этого и большого размера экипаж был совсем обыкновенным. Король лично отобрал трех гвардейцев, которые должны были помогать при отъезде. Ему посоветовали взять людей, которые умели находить выход из трудных ситуаций – жандарма, солдата и вышедшего на пенсию почтмейстера, который, как говорили, знал «каждую дорогу в королевстве», – но его величество пожелал продемонстрировать большое уважение к телохранителям и попросил их начальника выделить ему трех человек, не открывая характера их миссии.

Чтобы не вызвать подозрений, они должны были выехать четырьмя отдельными группами. Гувернантка должна была отвести наследника престола и его сестру на близлежащую улицу Де-Лешель, где у оживленной гостиницы их будет ожидать господин де Ферсен, переодетый в возницу экипажа. Через три четверти часа к ним присоединится сестра короля мадам Элизабет, а после окончания церемонии укладывания короля в постель – и сам король, переодетый лакеем. (Каждую ночь на протяжении последних двух недель лакей, рост и круглый живот которого придавали ему удивительное сходство с королем, выходил через главную дверь, и часовые привыкли видеть, как он проходит мимо.) Королева должна была выйти из дворца самой последней с одним из верных телохранителей господином де Мальденом.

Путь из ее покоев до угла улицы Де-Лешель был достаточно короток, чтобы представлять какие-то трудности. Дворец Тюильри образовывал бы западную сторону огромного прямоугольника, если бы строительство Лувра было закончено. Он был отделен от площади Карусель и участка средневековых трущоб, которые занимали большую часть этого прямоугольника рядом с тремя обнесенными стенами дворами. Двором, ближайшим к реке и ее апартаментам и самым дальним от улицы Де-Лешель, был Кур-де-Принс. Оказавшись за пределами дворов, человек мог считать, что покинул дворец. Затем оставалась площадь Карусель, угол королевских конюшен и ромбовидные остатки площади перед улицей Де-Лешель. Все расстояние составляло менее пятисот метров.

Во дворах всегда было много адвокатов, послов, слуг и – они появились недавно – грубых на вид людей, профессия которых была известна только им самим. Кебы и экипажи стояли в очереди, ожидая, когда их пассажиры появятся из дворца и близлежащих гостиниц. Мало кто верил слухам, распространявшимся некоторыми истеричными журналистами о том, что королевская семья собирается бежать, но господин де Лафайет удвоил на всякий случай стражу и приказал, чтобы дворец освещался, как для знаменательного случая. Королева должна была надеть шляпу с широкими полями, чтобы скрыть лицо, – ненужная предосторожность, как она думала, так как даже некоторые ее друзья не узнавали ее после того, как она поседела. В маловероятном случае, если бы ее остановил часовой, она должна была назваться мадам Бонне, гувернанткой. Однажды жители Парижа, введенные в заблуждение негодяями, скажут, что их королева хорошо подходила для этой роли.

Будучи чужестранцем в Париже, как и она сама, господин де Ферсен, шведский дворянин, был, наверное, лучше подготовлен к выполнению этого задания, чем местный житель. Французский аристократ не смог бы поддержать случайный разговор, как это умел господин де Ферсен, на сленге возниц, и он не догадался бы запастись дешевой табакеркой, чтобы предложить своему докучливому собеседнику понюшку табака. Благодаря своему искусному перевоплощению он сумел проявить стойкость и дождаться перед постоялым двором, пока не появится мадам Турзель с дочерью короля и спящим дофином, одетым как маленькая девочка. Не дожидаясь сестры короля, Ферсен тронулся в путь со своим драгоценным грузом, проехал вдоль набережных, повернул направо через площадь Людовика XV и возвратился по улице Сент-Оноре, чтобы снова встать в очередь кебов на улице Де-Лешель.

Пока они ждали в ужасном молчании, какая-то женщина обошла кеб. Дверца открылась, и в экипаж забралась мадам Элизабет, наступив на маленького дофина, который был спрятан под юбками мадам де Турзель. Волнуясь, она объяснила, что прошла в самой близи от кареты господина де Лафайета, которая везла его для присутствия на церемонии укладывания короля в постель. Затем они стали ждать, когда из дворца появятся их величества.

С угла улицы Де-Лешель можно было увидеть несколько верхних окон дворца, ярко освещенных снаружи, словно ожидалось начало какого-то грандиозного зрелища. Колокола соседних церквей стали отбивать полночь, но король по-прежнему не появлялся. И только когда удалились сановники – несколько позже, чем ожидалось, – а камердинер помог его величеству умыться, раздеться и лечь между простыней, полный слуга, который отзывался на имя Дюран, спокойно спустился вниз по лестнице главного входа и прошел через будку часового во дворе Тюильри. Когда слуга начал пересекать площадь Карусель, внимание часового привлек звон медной пряжки с башмака о камни мостовой. Он увидел, как слуга подобрал пряжку, встал на колено, ловко вставил ее на место и снова пошел в направлении улицы Де-Лешель.

И хотя непредвиденная задержка заставила пассажиров кеба испытать мрачные предчувствия, король, усевшись на свое место напротив дам, выразился насчет того, что эти маленькие неудачи были всего лишь непредвиденными затруднениями, которые доказали правильность всего плана. Даже в часовом механизме имеются несовершенные детали, которые, компенсируя дефекты друг друга в хорошо отрегулированной системе противовесов и анкерных механизмов, добиваются, чтобы все устройство создавало видимость точной работы. Поэтому его не сильно обеспокоило отсутствие королевы.

К тому времени, как и планировалось, королева уже пешком вышла из дворца с господином де Мальденом. Они прошли без помех через пост охраны Кур-де-Принс и собирались пересечь площадь Карусель, когда сбоку к ним стал приближаться яркий свет. Они вовремя юркнули в узкую калитку в воротах на выходе с площади, и, когда экипаж громыхал мимо, она отчетливо увидела в окне лицо господина де Лафайета. Импульс, который был сильнее инстинкта самосохранения, побудил ее попытаться стукнуть экипаж тростью. По словам одного из телохранителей, господин де Мальден попытался переубедить королеву, хотя кажется более вероятным, что это королеве пришлось переубеждать своего спутника и пытаться внушить ему смелость, которая приходит с осознанием судьбы и долга. Через несколько минут они уже будут в безопасности в фиакре господина де Ферсена, мчащемся на встречу с экипажем у заставы Сен-Мартен.

Именно тогда произошло что-то, по видимости, экстраординарное, но на самом деле совершенно обычное. В последующие годы это было описано несколькими участниками указанных событий, включая генерала де Буийе. Самый подробный и точный по времени самого инцидента отчет принадлежит ее священнику господину де Фонтанж, который записывал позднее свои беседы с королевой. Некоторые современные историки усомнились, что такое вообще могло случиться, но они живут в век, когда в городах полно всяких указателей, помогающих ориентироваться в пространстве, а улицы Парижа можно в несколько слоев покрыть картами города.

Когда экипаж исчез в ночи, королева и ее телохранитель покинули Тюильри через калитку, в которой они укрывались. Из указаний короля они знали, что должны повернуть налево, выйдя из дворца. Они также знали, что пойти в неправильном направлении невозможно и что, несмотря на мимолетное смятение, вызванное появлением экипажа Лафайета, они находятся всего в нескольких сотнях метров от места встречи.

Перед ними за парапетом была река, а чуть правее в свете зеркальных ламп – очертания моста Понт-Рояль, который вел на левый берег. Несколько фонарей горели в больших домах на противоположном берегу, но набережные были пусты, так что, не тратя больше времени даром, они перешли мост Понт-Рояль и поспешили на улицу, которая начиналась с противоположного конца моста.

Никто не знает наверняка, вел ли их господин де Мальден или, защищая королеву, он просто шел за ней. Двое других гвардейцев оставили свои личные отчеты об этом ночном приключении. Франсуа-Мелыии-ор де Мустье помнил только, что королева испугалась вида Лафайета и отделилась от своего проводника. Франсуа де Валори написал более подробный рассказ, но его записки были потеряны, и, когда он стал заново излагать эту историю в 1815 г., то обнаружил, что его воспоминания поблекли. Однако он все же вспомнил, что ему говорили, будто королева «сразу же отпустила руку своего сопровождающего и побежала в противоположном направлении, а телохранитель побежал вслед за ней, стараясь держаться поближе к ней». Третий гвардеец, который мог бы поставить все точки над «i», никогда не писал мемуаров по причине, о которой можно догадаться. Сама королева в беседах со своим священником снисходительно разделила вину: «Проводник знал Париж даже еще хуже, чем она… Они повернули направо вместо того, чтобы повернуть налево, и пошли по мосту Понт-Рояль».

В идеальных обстоятельствах разумный человек мог бы остановиться, чтобы обдумать ситуацию и понять, что если избранный маршрут правилен, то дворец Тю-ильри должен быть расположен на острове… Но обстоятельства не способствовали спокойным размышлениям, а так как нужная улица находилась приблизительно на той же линии, что и дворец, и улица Де-Лешель – хоть и в противоположной стороне, – то маршрут смятенному уму казался внушающим достаточное доверие.

Они попали на улицу Дю-Бак, получившую свое имя по названию парома, который раньше перевозил камни, из которых был построен Тюильри. Но уличные указатели были все еще редкостью: лишь в 1805 г. префект Парижа разобрался с путаницей, распорядившись написать названия улиц на желтых фарфоровых табличках – красными буквами названия тех улиц, которые шли параллельно Сене, и черными названия тех, которые уходили от нее.

Они прошли одну улицу, затем другую, ожидая в любой момент увидеть фиакр господина де Ферсена, стоящий на углу. Дорога слегка изогнулась направо и пошла между высокими стенами больших гостиниц, а затем между монастырем и часовней. Возможно, это было аристократическое предместье провинциального городка. Вычисляя их местонахождение с учетом возможных задержек, знания маршрута и того, что двигались они со скоростью около семи километров в час, они, вероятно, шли по улице Дю-Бак до тех пор, пока надежда найти улицу Де-Лешель не иссякла. И они не дошли до того места, где причитания и случайный крик мог заставить прохожего вообразить, что он наткнулся на тайное чистилище на краю города: улица Дю-Бак заканчивалась в районе, который когда-то был предназначен для прокаженных – между заведением для неизлечимо больных и лечебницей Птит-Мезон, в которой запирали сумасшедших.

Только теперь они повернули к реке. Но вместо того чтобы идти по своим следам, они избрали другой маршрут, будто в добавление к тому, что заблудились, они все еще не понимали, что их главной ошибкой было то, что они перешли через реку.

Здесь следует обратить внимание на господина де Мальдена. Вопрос о том, что он намеренно привел королеву не в то место, не встает. Он просто был человеком, привыкшим исполнять приказы, который оказался на незнакомой улице ночью с женщиной, которая кидается на проезжающие экипажи и имеет удивительную способность потеряться в нескольких метрах от собственного дома; более того, с женщиной, которой ввиду своего высокого положения могло не понравиться, когда ей противоречат.

Вполне возможно, что королева упрекнула своего сопровождающего в некомпетентности. Она могла даже предлагать ему способы подготовки к путешествию длиной менее пятисот метров. На кону стояли не только ее собственная жизнь, но и жизнь ее детей и мужа, не говоря уже о будущем цивилизованной Европы.

Промах господина де Мальдена, который состоял в том, что он не взял карту или не изучил ее заранее, является, наверное, не таким достойным порицания, каким он показался генералу де Буийе, когда тот писал свои воспоминания и возмущался «немыслимым невежеством» телохранителя королевы. (Он был слишком вежлив, чтобы критиковать саму королеву.) Но чтобы точно объяснить, как господин де Мальден сумел заблудиться, потребуется длительный экскурс в историю, которая сама по себе является долгим отступлением. Достаточно сказать (все же краткого отступления, в конце концов, не избежать), что господин де Мальден был человеком своего времени: он мог следовать велениям Разума, но он мог искать просвещения только там, куда Разум пролил свет.

В 1791 г. в Париже не было хороших карт города. Существовала одна или две красиво выгравированные карты, на которых были показаны улицы в надлежащих пропорциях. Эти карты были известны армейским офицерам, библиотекарям, королям и богатым коллекционерам; и немногие извлекали из них практическую пользу. Чужестранцам обычно советовали взобраться на какой-нибудь памятник, если они хотели, чтобы у них сложилось впечатление от города в целом. На грубых планах, которые продавали книготорговцы, было показано приблизительное местонахождение главных достопримечательностей и проспектов, но мало что еще. Карта должна была быть комплиментом городу, а не грубой демонстрацией его средневековых извилистых улочек и тупиков. На карте Куантеро «Париж сегодня» (1798) старательно пропущены все маленькие улицы, «так как иначе карта представляла бы собой настоящий хаос».

Жители Парижа, включая Марию-Антуанетту, неплохо обходились и без карты с тех времен, когда город был ограничен островом. Большинство людей никогда не покидали своего квартала, а для тех, кто выезжал за пределы города, существовали фиакры. «Парижане, – сказал Луи-Себастьян Мерсье, – берут фиакры даже для самой короткой поездки». Это можно было отнести как на счет здравого смысла, так и на счет лени. «Даже жители столицы не могут похвастаться знанием ее улиц», как было отмечено в энциклопедии «Лярус» в 1874 г. Знания топографии самих возниц фиакров представляют собой загадку. Во все века в правилах, относящихся к наемным фиакрам, нет ни одного упоминания о необходимости знать улицы. Есть сотни правил, касающихся скорости и трезвости возницы, подвески и интерьера фиакра, кормления лошадей, нежелательности загромождения мостовых, езды поперек шествий, оскорблений пешеходов, дурного обращения с пассажирами женского пола и снятия одежды в теплую погоду, но нет ни одного правила, которое требовало бы от возницы знать кратчайший путь из одного пункта в другой. Но так как на фиакрах со временем появились фонари разных цветов, показывающие, какую часть Парижа они обслуживают, можно предположить, что знания возниц всегда были ограниченны в любом случае, и выбор точного маршрута часто был предоставлен лошади фиакра.

Спустя полвека после того, как Мария-Антуанетта заблудилась на левом берегу Сены, польза карт города была все еще не столь очевидна даже для людей, которые печатали их. В 1853 г. руководство для наборщиков, «которые не знают столицу», но желают найти в ней работу, содержало список из шестидесяти типографий, который представлял собой необыкновенно длинный прозаический отрывок, должный служить маршрутом. Безработный наборщик должен был добраться до типографии на улице Де-Риволи («бывший дом номер 14 по улице Де-Фоссе-Сен-Жермен, лестница справа после первого двора»), а затем, «покинув это учреждение, повернуть налево по улице Риволи и ехать до улицы Сен-Дени, где следует повернуть направо и ехать до конца этой улицы, пересечь площадь Шателе и мост Менял и двигаться по улице Барийери (Бочарная), которая обращена к вам, до первой улицы справа – улицы Сент-Шапель, где в доме номер 5 находится месье Букен».

Вся поездка «при условии, что человек проведет две минуты в каждой мастерской, займет семь с половиной часов» – после чего незадачливый наборщик мог обратиться к списку «всех типографий в радиусе 100 км от Парижа».

Случилось так, что в тот вечер понедельника, возможно, недалеко от улицы Дю-Бак над одним из величайших шедевров современной картографии работал человек, который лучше всех был способен направить королеву на правильный путь. Где-то в этом большом, сбивающем с толку городе Эдм Вернике, прищурившись, смотрел в подзорную трубу, измеряя угол улицы при свете фонаря, который держал его слуга. (Он и члены его команды – шестьдесят геометров – всегда делали измерения ночью. Так они могли работать в обстановке, когда их не толкают со всех сторон, не донимают собаки или не давят экипажи.) Он мечтал составить первую совершенно достоверную карту Парижа в масштабе, который показывал бы каждую изогнутую стену и кривую нишу. Он начал работу над ней за свой собственный счет еще пятнадцать лет назад, и до завершения работы все еще оставалось несколько лет.

Король благословил этот проект, но новое правительство оказалось менее заинтересованным. Когда была направлена просьба о финансировании этого предприятия, некий депутат потребовал, чтобы это дело было отправлено на обсуждение комиссии, «чтобы определить, нужна ли действительно такая карта».

Если бы королева и ее спутник могли, как Эдм Вернике, увидеть Париж с птичьего полета, они бы увидели, что улица, по которой они шли, была внешним краем паутины улочек, сходящихся на перекрестке Алого Креста. Некоторые из этих улочек были обнадеживающе прямыми, но они пересекались с другими улицами под странными углами, образуя площади в виде параллелограммов и трапеций, которые, казалось, день ото дня менялись. Время на тех асимметричных улицах протекало на какой-то неопределенной скорости. Могло пройти и пять минут, и полчаса с того момента, когда они перешли по мосту на левый берег реки.

Случайно или по запаху они нашли дорогу назад через улицу Сен-Пер или какую-нибудь другую, соседнюю, вышли к реке и оказались на набережной, но выше по течению от моста Понт-Рояль. С противоположного берега на них смотрели стены Лувра. Набережные были по-прежнему безлюдны, но часовой занял свой пост на дальнем конце моста. Слева, словно по памяти, королева могла увидеть свое крыло дворца Тюильри и, наверное, впервые догадалась о его месте в большом плане города. На небольшом расстоянии от него ее муж и дети сидели в фиакре, считая минуты и задавая себе вопрос, когда обнаружится отсутствие короля и арестована ли уже королева как предательница или нет.

Наверное, это было спокойствие, которое приходит с отчаянием, или, быть может, просто нетерпение человека, который, укутавшись для долгого путешествия, вынужден заняться энергичными упражнениями. Будто все приключение было только маскарадом, и больше нет необходимости притворяться, королева и ее спутник теперь подошли к часовому на мосту и спросили, как пройти к гостинице «Гайярдбуа» на улице Де-Лешель.

Допуская, что часовой знал дорогу, вряд ли он мог направить двух пеших горожан прямым путем через дворец, и они вряд ли проигнорировали его указания, что объясняло, почему невольное исследование королевой Парижа привело ее в лабиринт трущоб, сохранявшихся веками у самого порога королевского дворца.

Квартал Дуайен был пережитком средневекового города. На небольшом пространстве извивались почти три мили зловонных улочек; некоторые из них едва можно было отличить от канализационных труб. Там были трущобы, которые, вполне возможно, когда-то были аббатствами, а также любопытные откосы и холмики, которые представляли собой памятники без надписей сводам и улицам более древних веков. Некоторые тупики заканчивались небольшими пустырями, заваленными камнями, предназначенными для Лувра. Ночью все выглядело так, словно сам Лувр находится в процессе разрушения, а древние хибары посреди него сохранились в состоянии перманентного обветшания.

Когда они пустились в путь по неосвещенным улочкам, церковный колокол пробил четверть или половину часа. В маленьком городке они могли бы теперь определить свое местонахождение, но в Париже сложилась своеобразная ситуация. Самые старые храмы, вроде собора Парижской Богоматери, были обращены на восток-юго-восток вдоль реки, согласно христианской традиции, чтобы восходящее солнце освещало окно позади алтаря. Но спрос на площадь был таков, что другим церквям приходилось умещаться как придется. Церковь Сен-Сюльпис, заложенная в 1б4б г., была, вероятно, последней церковью Парижа с правильной ориентацией в пространстве; теперь же они были обращены во все стороны. Из четырех церквей, расположенных на двухстах метрах, которые прошли королева и ее спутник, только одна смотрела на восток. Если смотреть сверху, то казалось, что огромный флот, состоящий из церквей, стоит на якоре в оживленной гавани, полной судов меньших размеров, каждое из которых идет по своим делам. К концу XVIII в. только человек со знаниями Эдма Вернике мог обращаться к парижским церквям как точкам ориентации на местности, забираясь на их шпили и используя их в качестве пунктов триангуляции.

Так как несколько рассказов об истории бегства расходятся в деталях, невозможно точно сказать, насколько большую часть этого лабиринта они исследовали или сколько времени прошло, когда они вышли на улицу Сент-Оноре и прошли по ее освещенным тротуарам сотню ярдов, чтобы найти других членов королевской семьи, находящихся вне себя от душевных страданий. Король, если верить рассказу гувернантки, продемонстрировал любовь, которая часто изо всех сил старалась выразить себя в годы, когда вокруг царила роскошь и главенствовал протокол. Он обнял свою королеву, страстно поцеловал ее и несколько раз воскликнул: «Как я счастлив видеть вас!»

Господин де Ферсен, знавший, какие шутки могут сыграть улицы, вместо того чтобы попытаться добраться до северо-восточной границы города, проехав через Париж в самом широком его месте, направил фиакр на восток вдоль улицы Сент-Оноре и по извилистому предместью Сент-Антуан, все время правя в направлении Бастилии, где он повернул налево и поехал вдоль бульваров, пока наконец после путешествия длиной более пятнадцати километров не добрался до выезда из города у заставы Сен-Мартин. Он мог, конечно, повернуть налево гораздо раньше, у церкви Сен-Мерри, и двигаться по удобной прямой гипотенузе, которой являлась улица Сен-Мартин. Но легко давать указания после свершившегося события. Все говорили, что вся операция проходила гораздо лучше, чем могла бы. Когда построенный по специальному заказу экипаж промчался через лес Бонди и выехал на равнины Брие и Шампани, минуя точку, когда вести из Парижа могли бы догнать их, король заявил, что он весьма доволен. Он представил себе тот эффект, который произведет его обращение к «французам и прежде всего парижанам» на Национальное собрание и с неприкрытой радостью известил других пассажиров экипажа: «И вот я вырвался из Парижа, где мне пришлось проглотить столько желчи. Могу сказать вам, что, как только я снова окажусь в седле, вы увидите человека, совершенно отличающегося от того, которого видели до сих пор!»

Его оптимизм на данном этапе поездки был полностью оправдан. На самом деле, если бы не долгие задержки в Париже, они добрались бы до Понт-де-Сом-весль, расположенного в ста восьмидесяти километрах к востоку, раньше, чем верные королю войска оказались вынужденными сняться с лагеря под давлением что-то заподозрившей толпы. И им не пришлось бы привлекать к себе внимание жителей города Сен-Менеульда, один из которых – сын почтмейстера – узнал короля по изображению на монете. Это случилось в восемь часов вечера 21 июня 1791 г.: путешествие едва ли продолжалось шесть с половиной часов. Приблизительно в это же время один из тех неутомимых парижских острословов, которых было полно даже в самые тяжелые времена, прилепил к стене дворца Тюильри листок бумаги:

«Жителям сообщают, что толстяк бежал из Тю-ильри. Всякого, кто встретит его, просят – в обмен на скромное вознаграждение – привезти его домой».

16 октября 1793 г.

Вид, открывавшийся с площади Революции (бывшей площади Людовика XV), был одним из самых красивых в Париже. Солнце во второй половине дня светило через кроны деревьев на Елисейских Полях и окунало площадь в глубокие тени и розовый свет, – вот почему лицо Шарлотты Корде выглядело разрумянившимся, когда ее голова была показана толпе. Это явление, которое наблюдали несколько тысяч человек, дало толчок официальному научному исследованию вопроса о сенсорной живучести, а так как мадемуазель Корде была красиво одета, как было принято в ее родном Кане, то появилась мода на кружевные нормандские шляпки без полей.

Мужчины и женщины, которые приехали на площадь в открытых повозках, продемонстрировали поразительное спокойствие. Несмотря на жестокие злорадные речи ярых республиканцев, едва ли найдется хоть один рассказ о том, что какой-то аристократ опозорил себя проявлением трусости. Слова тех, которые стояли на высоте десяти метров над площадью и смотрели вокруг себя на сцену хаоса, сдерживаемого солдатами в форме и самой архитектурой города, производят впечатление почти всюду:

– О, Свобода! Какие преступления совершаются от твоего имени! (Обращено к гипсовой статуе, возведенной на площади.)

– Пусть моя кровь скрепит счастье французов.

– Извините, месье. Я не нарочно. (Сказано палачу, которому наступил на ногу.)

Они ехали в самосвальных тележках из Консьержери (бывший королевский замок и тюрьма, расположенный на западной оконечности острова Сите недалеко от собора Парижской Богоматери. – Пер.) через реку по улице Сент-Оноре. Это было путешествие длиной около трех километров. Некоторые из них, вылезая из тележки и взбираясь по деревянным ступеням, впервые в жизни понимали, где они находятся и как они попали туда. В конце своей поездки по Парижу мадам Ролан попросила перо и чернила, чтобы записать последние минуты своего путешествия и «предать бумаге те открытия, которые она сделала на пути из Консьержери до площади Революции».

И хотя казалось, что королева молча размышляет и собирает все свое мужество, она временами замечала происходящее вокруг нее. Несколько свидетелей видели, как она изучает революционные надписи на стенах и трехцветные флаги, которые развевались из окон. Она должна была слышать полуденный выстрел пушки в Пале-Рояле. Когда повозка повернула с улицы Сент-Оноре на площадь, было замечено, что она смотрит поверх садов на дворец Тюильри. «Признаки глубокого волнения» увидел на ее лице официальный репортер.

С того выигрышного места город имел почти счастливый вид. Несколько из главных триангуляционных пунктов Вернике были видны с площади Революции, а еще несколько, если наблюдатель находился на возвышении, – купол Тюильри, северная башня церкви Сен-Сюльпис и вершина Монмартра. По какому-то необъяснимому замыслу изгиб Сены, казалось, выпрямился, так что глаз мог бы провести непрерывную линию вдоль дворцовых стен и реки до холмов за городом. Колоннады Тюильри, высокие дома, которые уходили на восток, и лавина облаков, лежащих на крышах, давали возможность представить себе: то, что казалось хаосом, созданным веками, было на самом деле моделью небесного города. Из центра площади можно было видеть далеко и быть увиденным с большого расстояния. Человек, который стоял в тот день перед дворцом Тюильри и, услышав шум толпы, взобрался на пьедестал статуи, с расстояния почти полумили совершенно отчетливо увидел, как упало лезвие гильотины.

Возвращение

Эта история закончилась где-то в Англии в 1828 г. Пожилой человек лежал в постели, умирая от болезни, которая оставила его разум достаточно ясным, чтобы чувствовать бремя греха, цепко держащего его бессмертную душу. Рядом с кроватью за письменным столом с кипой бумаг сидел католический священник. Сцена, подобная этой, наводит на мысль о Сохо, где жило большинство французских эмигрантов и экспатриантов. Аббат П. (известен только его инициал), вероятно, слышал уже дюжины исповедей на смертном одре, в которых недавняя история Франции была перепутана в рассказах о потерях и предательствах, однако рассказ этого человека был длинным и путаным даже по меркам эмигранта. К счастью, эту историю он рассказывал самому себе мысленно столько раз, что получалась простая диктовка.

Он добрался до конца рассказа о своем бегстве из Парижа и приезде в Лондон. Тогда аббат вручил ему это признание и подержал свечу, пока умирающий царапал свою подпись на каждой странице. Несколько дней спустя он умер, и аббат П. сдержал свое обещание: он отправил подписанное признание префекту полиции Парижа. В сопроводительном письме аббат объяснил, что он и его прихожанин полагали, что «полицию следует известить о ряде ужасных событий, в которых этот несчастный был и действующим лицом, и жертвой».

Могло бы состояться короткое расследование, чтобы связать концы с концами, но события, о которых идет речь, произошли более десяти лет назад, и у парижской полиции были более неотложные заботы. Только что был назначен новый префект полиции, который был занят наведением порядка в городе: господин Дебеллем распорядился регулярно подметать и обрызгивать водой улицы; он получил финансирование от правительства на санитарные осмотры проституток; он приказал травить бродячих собак и запретил шарманщикам петь непристойные песни; он также распорядился, чтобы всем иногородним нищим были выданы паспорта и деньги, и отправил их по своим городам и деревням. Следуя примеру сэра Роберта Пила, он одел своих дотоле незаметных полицейских в ярко-синюю форму с блестящими пуговицами, на которых был изображен герб Парижа, и треуголки.

Признание было отправлено в архив, где и исчезло бы навсегда, если бы не человек, который поистине должен стать героем этой истории. Когда письменное признание прибыло под своды префектуры, оно было немедленно проглочено одним из самых жадных умов, которым когда-либо давали свободу в архивах. До недавнего времени Жак Пеше был главным архивариусом парижской полиции. Это была та работа, о которой он мечтал, награда за храбрость и двуличие, которые он проявил в мрачные дни революции. Когда ему было слегка за тридцать, Пеше был избран представителем Парижской коммуны, но ему стало отвратительно насилие, совершаемое толпой. За одну ночь он стал тайным роялистом. Выдавая себя за кроваво-красного революционера, он получил работу, связанную с ищущими спасения эмигрантами, несговорчивыми священниками и рояли-стами-заговорщиками. Таким образом, по его утверждению, он имел возможность спасти многих людей от гильотины. «С волками жить, – позднее говорил он своим друзьям, – не значит по-волчьи выть». Конечно, чтобы удержаться на работе в такие ужасные времена, он, вероятно, пожертвовал несколькими людьми, чтобы спасти многих. И даже при этом опасность всегда ходила рядом. Печально известный Бийо-Варенн, который требовал казни короля «в течение двадцати четырех часов», предостерегал Пеше: «Будь осторожен, друг. У тебя лицо человека, фанатично придерживающегося умеренных взглядов».

Каким-то образом этот фанатичный человек умеренных взглядов остался жив. Жак Пеше появляется в столь многих местах, что трудно поверить, что это был один человек. Поиски в любой период времени между падением Бастилии и падением Наполеона могли обнаружить его прячущимся в сельской местности к северу от Парижа, управляющим городом, расположенным в шести километрах к востоку от него (и посылающим только нескольких его жителей на гильотину), томящимся в тюрьме, выходящим на свободу с помощью друга, редактирующим две официальные газеты и, позднее, подвергающим цензуре прессу. Он также составил две энциклопедии и статистический обзор по провинциям Франции.

В конце концов он оказался в архивах префектуры полиции. После того как он много лет глядел на мир через глазок политики, он увидел его во всей его выпуклой реальности. Те деревянные полки и ящики под сводами префектуры были улицами и жилищами мегаполиса тайной информации. Всякого, кто когда-либо жил в Париже, можно было найти здесь – богатого и бедного, невинного и виноватого. Он думал, что это единственный источник, по которому можно проследить полную картину человеческой натуры. Систематизируя архивы, он упорядочивал «бездонный хаос» в человеческой истории. В этой бурлящей массе подробностей он обнаруживал «таинственную картину частной жизни» и раскрывал ее миру в многотомном труде.

На протяжении одиннадцати лет каждое утро Пеше переходил по мосту у собора Парижской Богоматери и прятался от солнечного света, чтобы вести тщательные поиски в хаосе. Каждый вечер он выходил на свет божий, и его голова была забита заговорами, преступлениями и полнилась растущим чувством познания. Но человек с темным прошлым и жаждой правды неизбежно имеет врагов. Кто-то – завидующий коллега, полицейский, записи о проступках которого хранились в архиве, забытый человек, уцелевший в тяжелые дни компромиссов, – распустил слух, что Пеше – неисправимый революционер. Можно ли было доверять такому человеку грязные тайны государства? Очевидно, нет, особенно потому, что все время появляются все новые грязные тайны. Как сам Пеше написал в своей книге, префект полиции господин Делаво позволял своим офицерам «крышевать» махинации, игорные притоны и бордели.

Пеше сняли с его поста. В городе, в котором было двадцать шесть тысяч государственных служащих, читающих о продвижениях и понижениях по службе друг друга в ежедневной газете, это было публичное унижение. В своих воспоминаниях Пеше солгал, сказав, что передал свою любимую работу другому человеку. В приватных беседах он называл свое увольнение «смертельным ударом». К нему подкралась загадочная болезнь. Он ощущал ее развитие и винил в ней своих врагов. На протяжении трех лет он унижался и упрашивал, поднимал старые связи, использовал в личных целях свою репутацию, и, когда новый префект Дебеллем вступил в должность в 1828 г., ему дали работу в архивах, но более низкую должность. Прослужив государству сорок лет, в возрасте шестидесяти восьми лет он оказался на должности младшего клерка.

Именно тогда из Англии пришло письменное признание. Своим энциклопедическим взглядом Пеше увидел в тех листках бумаги огромную ценность. Они демонстрировали, что может случиться, когда население не контролируется должным образом полицией. Они также содержали некоторые детали, которые напомнили ему о его собственном затруднительном положении. Он сделал подробные и точные записи и добавил их к огромной кипе документов у себя дома.

Теперь он уже работал днем и ночью, превращая сырой материал в прозу. Но его враги тоже упорно трудились. Появился слух, что Пеше страдает от душевной болезни и представляет собой угрозу национальной безопасности – его следует отослать подальше умирать безобидной смертью.

С каждой нападкой на свою репутацию он чувствовал, как его болезнь набирает силу. Он начал использовать книгу, которую он писал, как дневник, что не является добрым знаком для историка, если только он, возможно, не ощущал, что его собственная правда является частью большей картины. Последние страницы его рукописи содержат несколько страшных записей:

«Сегодня у меня такие боли, что я подумывал о том, чтобы броситься в Сену, если бы у меня хватило сил.

Сегодня, 5 марта 1830 г., в канун моего дня рождения, я чувствую себя таким больным и упавшим духом, что откладываю перо, чтобы приступить к работе позже, если я когда-нибудь выкарабкаюсь из этой пропасти».

Через несколько месяцев смерть освободила его от физической боли; его враги злорадствовали. По крайней мере, его утешало знание того, что его работа практически закончена, – и это было очень хорошо, потому что сорок лет спустя префектура полиции сгорела, подожженная анархистами из Парижской коммуны. За несколько часов архивные свидетельства пятисотлетней истории Парижа, включая подписанное признание, исчезли в небесах над островом Сите.

Пеше оставил своей жене пенсию госслужащего и незаконченное magnum opus[3], которое взывало о публикации. Появились издатели с контрактами. После нескольких лет пребывания в нерешительности вдова Пеше продала рукопись Альфонсу Левавассеру, который ранее опубликовал первую книгу Бальзака.

Стиль Пеше был суховат на современный вкус, но его рассказы о заговорах и убийствах, несмотря на несомненную правдивость, были чрезвычайно ходким товаром. Левавассер убедил вдову, что памяти ее мужа будет отдано должное, и сделал то, что сделал бы на его месте любой разумный издатель – нанял умелого обработчика текстов, который умел превращать скучную документальную информацию в неплохие рассказы. Уйдя в отставку с государственной службы, барон Ламот-Лангон стал специализироваться на написании мемуаров людей, которые никогда не писали их. Его публикации включали шеститомные «Воспоминания графини Дюбарри, написанные ею самой», «Воспоминания Леонарда, парикмахера Марии-Антуанетты» и несколько многотомных романов, вроде «Вампир, или Дева Венгрии» и «Отшельник таинственной гробницы». Незабываемое описание бароном масштабной охоты на ведьм во Франции XIV в. (в его хорошо принятой публикой «Истории инквизиции во Франции») создавало у историков сильно искаженное впечатление об этом периоде, пока в 1972 г. не было доказано, что все это сущие выдумки.

Барон оставил большую часть написанного господином Пеше нетронутым, но дал себе волю в некоторых рассказах, особенно в признании. Он добавил диалоги и пикантные подробности, чтобы потрафить читающей публике. Признание, в конце концов, вышло в печать через десять лет после того, как оно было продиктовано священнику в Англии, приукрашенное, искаженное и невероятное. Его можно найти в пятом томе «Воспоминаний, взятых из архивов парижской полиции», написанных господином Ж. Пеше, полицейским архивариусом (1838). Имя барона не значится на титульном листе – вот почему историки, которые вынуждены использовать «Воспоминания» вместо превратившихся в пепел архивов, часто называют Жака Пеше халтурщиком, фантазером и выдумщиком.

Отрывки из книги были перепечатаны в журналах и альманахах. В 1848 г. Карл Маркс прочитал главу о самоубийствах и абортах и процитировал ее так, что Пеше выглядел как марксист. Признание, озаглавленное «Алмаз мести», было прочитано популярным романистом, который счел его «смешным», но увлекательным. «В той устрице, – написал он, – я увидел жемчужину – грубую, не имеющую ни формы, ни ценности, но жемчужину, которая просто требовала руки ювелира». Он взял сюжет и превратил его в великолепную, фантастическую приключенческую историю в ста семнадцати главах. Этой жемчужиной был «Граф Монте-Кристо».

Жемчужина была, разумеется, творением Александра Дюма. Он использовал основные элементы сюжета и выбросил устрицу, которая с тех пор оставалась лежать на мусорной куче литературной истории. Но, возможно, если бы эти остатки забытого признания можно было очистить от добавлений барона и подвергнуть испытанию исторической достоверностью, они могли бы еще открыть кусочек той «таинственной картины», которой Пеше посвятил последние годы своей жизни.

1

Слепой, идущий на ощупь с палочкой по лабиринту улиц между Сеной и кварталом Ле-Аль, легко мог на краткое мгновение представить себя в сотнях километров отсюда на юге Франции. Рабочие-мигранты всегда селились в определенных районах, где они могли говорить на своем языке и есть блюда своей кухни. В квартале Сент-Опортюн вблизи рынков находилась растущая колония переселенцев-католиков из Нима (город на юге Франции. – Пер.). В Ниме все самые лучшие должности занимали протестанты, но в Париже можно было заработать на жизнь независимо от вероисповедания. Если для человека наставали трудные времена, сеть родственников и соотечественников позаботилась бы о том, чтобы он не голодал. Естественно, те многолюдные урбанизированные деревни не были уютными гаванями, которыми их представляли себе люди посторонние: они не учитывали конкуренцию провинциальных городов, где прибыль одной семьи означала убыток другой. И все-таки лучше было знать соседей, чем бросаться слепо в этот человеческий океан.

У каждой общины мигрантов было свое кафе, которое служило местом встреч. Как таковые они были хорошо известны полиции, и любой владелец кафе, который заботился о своих прибылях, старался быть в хороших отношениях с местным комиссаром полиции. Кафе нимской общины находилось на улице неподалеку от площади Сент-Опортюн вблизи центральных рынков. В день, о котором пойдет речь (воскресенье, 15 февраля 1807 г.), владелец кафе Матье Лупиан слушал сплетни даже еще более внимательно, чем обычно.

Сапожник из Нима по имени Франсуа Пико, красивый и трудолюбивый молодой человек, пришел, чтобы поделиться хорошими вестями с завсегдатаями кафе. Он только что обручился с местной девушкой Маргерит де Вигору, которая была, если верить «Воспоминаниям», «свежа, как маргаритка, миловидна и привлекательна» – во всяком случае, наделена той красотой, которой одарена девушка с большим приданым. Соотечественники Пико скрыли свою зависть и поздравили с его удивительно большой удачей. Если учесть, что двадцать тысяч сапожников Парижа соревновались за полтора миллиона ног, то понятно, что нечасто простому сапожнику удавалось так удачно жениться. Когда Пико вышел из кафе, Лупиан и его постоянные посетители сделали то, что должны были делать знакомые жениха – они попытались придумать способ, с помощью которого можно было сделать последние холостяцкие дни счастливчика как можно более затруднительными.

Помимо Лупиана, в то воскресенье в кафе сидели три человека. Их имена (неизвестные сапожнику в то время) были Антуан Аллю, Жерве Шобар и Гийом Солари. Ни одного из этих людей нельзя достоверно идентифицировать, но их имена стоит упомянуть как признак подлинности рассказа. Все эти имена встречались в окрестностях Нима, но не так часто, чтобы они были типичными для этого региона.

Наилучшая идея пришла в голову самому Лупиану. Он назвал ее «небольшой проказой». Они скажут комиссару полиции, что Пико английский шпион, и будут весело хихикать, пока Пико будет пытаться выбраться из камеры в полицейском участке, чтобы успеть на свою свадьбу. Это показалось Шобару и Солари отличным планом, но Антуан Аллю отказался участвовать в этом. Похоже, его мотивы были скорее из области благоразумия, нежели благородства. Вероятно, он знал, какая опасность таится в играх с полицией, и боялся, что Пико не оценит шутку. Он также подозревал владельца кафе в том, что он имеет виды на Маргерит: Лупиан потерял первую жену и искал себе другую; миловидная Маргерит стала бы великолепной буфетчицей, сидящей на стуле с красной бархатной обивкой перед позолоченным зеркалом, выкладывающей кусочки сахара на блюдечки, отдающей распоряжения гарсонам и флиртующей с посетителями. Такая девушка стоила нескольких тысяч франков в год.

Аллю был прав, ведя себя осторожно. И все же он не сделал ничего, чтобы предупредить Пико. Он покинул кафе и отправился домой, чтобы заняться своими делами. По крайней мере, его совесть была чиста.

В те времена комиссары полиции были профессиональными писателями. Они сочиняли драмы и повести, успех которых определяли не довольные читатели и хорошие рецензии, а тюремный срок или казнь. В тот день комиссар 13-го квартала закрыл дверь своей приемной и расчистил место среди удостоверений, паспортов и конфискованных листков с песнями. Он сел за стол, имея всего несколько деталей – сапожник, католик, уроженец Нима, возможный английский шпион, имя достаточно обыкновенное, чтобы быть вымышленным. И ко времени, когда солнце зашло, перед ним лежало мастерское раскрытие заговора с целью сокрушить империю. Даже если Лупиан и был не прав насчет английского шпиона, сапожники были известными зачинщиками всяких беспорядков. Они страдали от болезней печени (слишком много сидят), которые ввергали их в меланхолию, и от запоров (та же причина), которые делали их недовольными и политически активными. Как всякий, кто пережил революцию, он знал, что сапожники всегда источник бед.

Комиссар отправил свой рапорт министру полиции, который размышлял над вестями, пришедшими с запада Франции. С 1804 г. в Вандее (департамент на западе Франции. – Пер.) происходили новые движения. Время от времени вблизи берега можно было увидеть английские корабли. Шпионы докладывали о связях между мятежниками на западе и роялистами на юге. В голове министра полиции, работавшей как часы, подробности сложились в еще больший заговор. В Ниме благородные католики-эмигранты, вернувшиеся из ссылки в Англию, обнаружили, что протестанты все еще сильны. Они были опасно разочарованы в Наполеоне. Теперь, когда император был далеко, сражаясь в Пруссии, паутина мятежа протянулась от Средиземного моря до атлантического побережья.

Почти не имело значения то, была ли информация, переданная комиссару, достоверной и правильной во всех деталях. Сомнения либо были, либо нет. В этом случае сомнения были. Даже если Пико был не виноват, он все равно был виновен в том, что на него донесли. И было достаточно сходства между Франсуа Пико и безвестно отсутствующим подозреваемым по имени Жозеф Люше, чтобы служить основанием для немедленных действий.

В ту ночь за сапожником пришли и увели, не побеспокоив соседей. В течение следующих двух месяцев Маргерит де Вигору отчаянно наводила справки, но никто не знал или не мог сказать ей, что случилось с ее женихом. Подобно многим людям в те неспокойные времена, Пико исчез ни с того ни с сего. Лупиан, который был одним из последних, кто видел его, утешал Маргерит как только мог. Раз уж события приняли слегка неожиданный оборот, было бы безумием признаваться комиссару. Только сумасшедший попытался бы спасти падающего человека, прыгнув вслед за ним со скалы. Да и, возможно, в конце концов, полиции было что-то известно о Пико?

Прошло два года без каких-либо вестей или слухов. А затем в один прекрасный день Маргерит утерла слезы и вышла замуж за Лупиана. Благодаря ее приданому и доходам от кафе они получили возможность уехать из этих мест с их экономными посетителями и печальными воспоминаниями. В красивом новом квартале можно было начать жизнь заново. Новые лица и проезжающие по бульвару экипажи, играющие в карты офицеры и потягивающие лимонад дамы, составляющие каждодневную панораму большого города, помогут забыть прошлое.

2

За горными вершинами, которые обозначают границу между Францией и Италией, в одной из самых безлюдных долин Коттийских Альп к почти вертикальному утесу прилепился, как паразит, комплекс крепости Фене-стрель. Его бастионы когда-то преграждали дорогу, которая вела во Францию, – если нехоженое, усыпанное камнями ущелье можно было назвать дорогой. Согласно ученым того времени, название «Фенестрель» означает или «маленькие окна» (finestrelle), или «конец земли» (finis terrae). Оба толкования подходят. Из двора нижнего форта узник мог смотреть на орлов, парящих над заснеженными пустынями, и следить взглядом за большой стеной Альп, которая взбирается на протяжении трех километров по горе Орсьер. Находясь внутри за заколоченными окнами, он мог слышать завывание ветра и волков. Эта итальянская Сибирь была ужасным местом для жизни и смерти, и было бы трудно объяснить – разве что безумием или глубокими религиозными убеждениями, – почему у старика, который готовился уйти в свой последний путь в тот январский день 1814 г., удовлетворенно блестели глаза.

Крепость Фенестрель была одним из самых крепких звеньев в цепи тюрем Наполеона. Вместо того чтобы перестраивать Бастилию, «этот дворец возмездия», как назвал ее Вольтер, «где заперты и преступление, и невиновность», он использовал крепости, которые уцелели в революцию: Ам на севере, Сомюр на Луаре, замок Иф в Марсельском заливе. Это были Бастилии нового века: вместительные, неприступные и расположенные далеко от Парижа. Сама крепость Фенестрель была подобна человеческой антологии последних десяти лет империи. Наполеон время от времени писал своему брату Джозефу, королю Неаполя: «Ты можешь отправлять в Фенестрель всех, кого считаешь опасными» (февраль 1806 г.); «Туда следует отправлять только аббатов и англичан» (март 1806 г.); «Я распорядился арестовать всех корсиканцев, находящихся на службе Англии. Я уже отослал многих из них в Фенестрель» (октябрь 1807 г.). В Фенестрели головорезы из трущоб Неаполя сидели вместе с римской знатью; епископы и кардиналы, которые отказались присягнуть Французской республике, проводили тайные мессы со шпионами и убийцами в роли алтарных служек.

Даже в Фенестрели сохранились социальные различия. Узник, который собирался совершить побег в смерть в ту зиму, был миланским аристократом, который когда-то занимал в церкви высокую должность. Его камера, можно предположить, не была совсем пустой: имелись кое-какие предметы мебели, взятые напрокат в деревушке Фенестрель, несколько шатких стульев, тонкая занавеска, грубый деревянный стол, который был чуть лучше скамейки сапожника. (Так один узник, кардинал Бартоломео Пакка, секретарь папы Пия VII, описал удобства этой камеры.) Некоторые кардиналы ухитрились устроить так, что с ними в камере сидели их камердинеры; другие нашли себе слуг среди обычных заключенных. Для большинства тех людей внешний мир прекратил существовать: бедствие, постигшее Великую армию во время отступления из Москвы, было всего лишь слухом; а единственными достоверными сводками новостей, которые достигали их слуха, был шум в горах – грохот лавины, землетрясение, которое прочертило трещину в стене, как дорогу на карте. И все же раз в стенах крепости сидели в качестве узников так много богатых и могущественных людей, неудивительно, что она оказалась не такой уж и непроницаемой, в конце концов. Даже в этом альпийском медвежьем углу деньги, как вода, могли найти себе дорогу сквозь камни.

Одно из ближайших последствий вторжений Наполеона состояло в отправке огромных денежных сумм по финансовым каналам Европы. Спасающиеся бегством принцы доверяли свои миллионы людям вроде Майера Ротшильда из Франкфурта. После вторжения французов в Италию договор Толентино собрал пятнадцать миллионов франков в валюте и еще пятнадцать миллионов в бриллиантах, которые обогатили некоторые карманы по дороге из Рима в Париж. Картины и произведения искусства были отложены про запас или проданы до того, как их перевезли в Лувр. Один из кардиналов, который был изгнан вместе с папой – Браски-Онести, племянник Пия VI и Великий приор Мальтийского ордена, – возвратился в Рим после падения Наполеона, и «ему посчастливилось найти в целости сокровища, которые он спрятал перед своим отъездом».

Короче, не было ничего необычного в том факте, что миланский аристократ-церковнослужитель, заключенный в Фенестрели, поместил большие суммы денег в банки Гамбурга и Лондона, продал большую часть своего имущества и вложил вырученные деньги в банк в Амстердаме, или в том, что где-то в Милане или его окрестностях у него лежали «сокровища», которые были предусмотрительно разделены на бриллианты и валюту различных государств. Его мотивы были необычны. Он умирал, веря в то, что его дети бросили его и хотят потратить его состояние. Тюремный охранник или слуга из деревни тайком пронес на волю записку к его адвокату, в которой он распоряжался лишить наследства всех членов своей презренной семьи.

Возможно, у него всегда было такое желание, но во время своего долгого заточения в Фенестрели он нашел превосходное орудие для своей мести. В качестве слуги он взял себе молодого французского католика, простого, но горячего человека, в котором увидел образ своего собственного несчастья. Он тоже был брошен и предан, и в его страданиях было что-то насильственное и ужасное. Он узнал страшную правду о том, что у пытки есть свои тонкости, о которых его мучитель не знает. Его гонители не просто сделали его несчастным; они лишили его способности ощущать счастье.

Между этими двумя людьми столь разного возраста и происхождения образовалась привязанность более прочная, чем узы между отцом и сыном. Можно было предполагать, что служитель церкви будет наставлять своего слугу в христианских добродетелях. Вместо этого он рассказывал ему о займах и процентных ставках, паях и консолях, а также учил его искусству играть в азартные игры с полной уверенностью в успехе. Он сделал своего слугу единственным наследником своих богатств и сокровищ, и в ту зиму, когда бури хлестали стены Фенестрели, а Европа готовилась к еще одному великому перевороту, он умер в своей камере таким счастливым, каким мог быть покинутый человек.

Два месяца спустя, весной 1814 г., потерпевший поражение император подписал отречение и отплыл на остров Эльба, который расположен в пятидесяти километрах севернее острова Монтекристо в Тосканском архипелаге. По всей Европе мужчины и женщины выходили из тюрем и убежищ, щурясь на свет новой зари. Короли возвращались во дворцы, а путешественники – в Париж. В Альпах Северо-Западной Италии тридцатишестилетний мужчина, похожий на привидение, с паспортом на имя Жозефа Люше, покинул крепость Фенестрель.

Прошло семь лет – или, если быть точным, две тысячи пятьсот тринадцать дней – с тех пор, как он приехал в Фенестрель в экипаже без окон. В деревне, расположенной ниже крепости, он вошел в таверну и увидел незнакомца, глядящего на него из зеркала. Выходя из ворот Фенестрели, он ощутил потрясение освобождения, внезапный крах уверенности и привычки. Теперь, когда он разглядывал эти изнуренные черты лица, он почувствовал что-то еще: сверхъестественную свободу человека, который больше не был самим собой. Кем бы он ни был раньше, Жозеф Люше был теперь духом, но духом, который, словно по какой-то нелепой ошибке Вселенной, сохранил способность действовать в материальном мире.

Он прошел по долине реки Шисон, полноводной от потоков тающего снега, и добрался до широкой зеленой равнины реки По. В Пинардо он выбрал дорогу на Турин, с которой ледяные зубцы Альп выглядели как далекий сон.

Человек в лохмотьях, вошедший в банкирский дом в апреле 1814 г., представлял собой зрелище, посмотреть на которое должны были сбежаться констебли. Бродяга, документы которого были в порядке и который имел законное право на суммы слишком большие, чтобы оказаться просто украденными, был, вероятно, ссыльным или эмигрантом. По мнению же банкирского дома, он пришел в великолепном облачении.

По причинам, которые станут очевидными, следующие несколько месяцев пропущены. Вероятно, Люше отправился в Милан, где, должно быть, посетил адвоката и подписал некоторые бумаги. Возможно, он совершил короткую поездку в загородное поместье или безлюдный лес. Какими бы ни были указания, которые он получил в Фенестрели, они, очевидно, были точными и привели к нужному результату. Вскоре он уже имел возможность оценить ситуацию и изучить новую карту, которую сдала ему судьба.

Деньги, которые хранились в Гамбурге и Лондоне, добавленные к доходу от банка в Амстердаме, составили семь миллионов франков. Сами сокровища состояли из более трех миллионов франков в валюте и одного миллиона двухсот тысяч франков в бриллиантах и других мелких предметах – усыпанных драгоценными камнями украшениях и камеях, которые не посрамили бы Лувр. Используя уроки, которые получил в Фенестрели, он оставил при себе бриллианты и миллион франков и вложил оставшееся в банки четырех разных стран. При ставке равной шести процентам это дало ему ежегодный доход в размере шестисот тысяч франков. Этого было достаточно, чтобы удовлетворить почти любую прихоть или желание. Если сравнить: низложенный Наполеон высадился на Эльбе с четырьмя миллионами франков, что дало ему возможность построить королевскую резиденцию, несколько новых дорог и канализационную систему и организовать свое возвращение во Францию. Все состояние Люше – что-то чуть больше одиннадцати миллионов двухсот тысяч франков – приблизительно равнялось совместному ежегодному доходу всех парижских сапожников.

Любому другому человеку это могло показаться удивительной удачей. С такими колоссальными деньгами человек мог делать все, что захочет. Но как могут просто деньги переписать историю, которая прокручивалась в его голове миллион раз? Его благодетель и товарищ по несчастью научил его узнавать и ненавидеть своих врагов. Но тут было что-то помимо ненависти – желание какого-то абсолютного утешения, такая жажда справедливости, чтобы события, приведшие к его смерти заживо, никогда не могли бы случиться.

Никакого намека на это не увидел владелец больницы, в которую Люше лег в феврале 1815 г., и был бы удивлен, узнав, что его пациент – один из самых богатых людей во Франции. Люше распорядился доставить себя в тихий пригород Парижа с небольшим количеством багажа; своих слуг он с собой не взял. Он заплатил за питание и проживание и остался, чтобы выздороветь и набраться сил после того, что он назвал длительной болезнью. На склонах холмов вокруг города были построены клиники с лучшей лечебной базой, верандами и небольшими садиками. Прежде чем в 1838 г. были приняты специальные правила, частные клиники принимали почти любого, кто мог платить. Это означало, что постояльцы обычно представляли собой смешанную публику: инвалиды, восстанавливающиеся после хирургических операций, беременные женщины, немощные старики, безобидные душевнобольные и богатые ипохондрики. Обитатель респектабельной клиники мог ожидать, что у него будет больше уединения и свободы действий, чем у того, кто живет на улице с соседями и консьержкой в доме.

Сначала господин Люше, по-видимому, быстро начал поправляться. Но потом, приблизительно тогда, когда Наполеон, сбежав с Эльбы, вернулся в Париж и ввел свои войска, его состояние, казалось, ухудшилось. В течение ста дней, когда Париж снова стал столицей империи, господин Люше оставался в постели, будучи в силах только принимать пищу и читать газету. И только тогда, когда Наполеон потерпел поражение при Ватерлоо и был сослан на остров Святой Елены, он почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы отважиться выйти на улицу и посмотреть некоторые достопримечательности Парижа.

3

Тысячи эмигрантов, которые возвратились в Париж тем летом и увидели сводчатые галереи прямой, как стрела, улицы Риволи, в безупречном порядке устремленные к далекой Триумфальной арке, и каменные набережные, в которые оделись изгибы Сены, вероятно, задавали себе вопрос, могут ли за несколько лет несколько архитекторов и особняков изменить характер города. За десять военных лет Париж изменился больше, чем за полвека мирной жизни. В нем появились новые мосты и каналы, рынки и фонтаны, склады и зернохранилища, отвечающие гигиеническим требованиям кладбища на северной и восточной границах города; улучшилось уличное освещение. В нем появились недостроенное здание фондовой биржи, которое напоминало греческий храм, и колонна на Вандомской площади, которая оказалась бы к месту на Форуме в Риме. Наполеон превратил Париж в декорации своей имперской драмы. Теперь сцену заняла новая труппа актеров. Реставрация отомстила корсиканскому диктатору тем, что его дворцы заняли другие люди и пользовались его публичными местами для гуляния, что в конце концов и означает «месть»: декларировать законное право или предъявлять права на что-то, что было отнято.

Самое большое изменение не было очевидно сразу. Район Сент-Опортюн, расположенный неподалеку от квартала Ле-Аль, был по-прежнему головоломкой из улиц и тупиков, как и в Средние века. Но люди, которые вдохнули в этот квартал жизнь, были другими. Тысячи жителей из одного этого района уехали из него или погибли в войнах. Даже если бы его лицо и манера себя держать не изменились так радикально, Люше был бы абсолютным чужаком.

В этом квартале был магазин, в котором молодой человек с ножом в руке резал кожу и прилаживал ее к колодке для обуви. Там было кафе с неизвестным для него названием, написанным над его дверью… Возможно, какая-то крошечная искорка надежды теплилась в нем в эти годы тьмы. Если это было так, в то утро она угасла. Люше выяснил, что прежний владелец кафе, господин Лупиан из Нима, купил новое дело на бульваре, а женщиной, которая разделяла с ним его удачу и постель в течение этих последних шести лет, была Маргерит де Вигору. Никто не мог назвать ему имена приятелей Лупиана, что было весьма досадно, потому что, по его словам, он был должен одному из тех людей немного денег. К счастью, какой-то человек случайно вспомнил имя Антуана Аллю. Но, насколько ему было известно, Аллю возвратился на юг Франции много лет назад, и с тех пор о нем ничего не было слышно. Люше вернулся в клинику и заплатил по счету.

Конечная станция Королевской почты располагалась не слишком далеко – на улице Нотр-Дам-де-Виктуар, где каждый день функционировало междугороднее сообщение с Лионом и югом, которое рекламировали как сточасовое путешествие, что звучало менее угрожающе, чем четыре дня. И хотя в почтовой карете могли уехать лишь восемь пассажиров, вокруг нее всегда собиралась толпа носильщиков, взволнованных провожающих, туристов, воров-карманников и полицейских. В суматохе никто не обратил внимания на пожилого священника, который сел в почтовую карету, чтобы отправиться в Лион. Нам случайно известна фамилия аббата – Бальдини, что означает «бесстрашный». Это имя распространено в Италии и на юге Франции.

Почтовая карета выехала из Парижа через заставу Гобелен и помчалась по мощеной дороге в Фонтенбло. В Вийжюиф на вершине холма пассажиры часто выходили из кареты у пирамиды, которая символизировала парижский меридиан, чтобы посмотреть назад на дорогу, на которой выстроились в ряд башни собора Парижской Богоматери. Вот как описывает вид туристический путеводитель: «С этой высоты взгляд охватывает Париж, который выглядит как огромный и сероватый курган из башен и домов неправильной формы, которые образуют этот город и тянутся налево и направо почти так далеко, как может охватывать глаз».

Участники таких долгих путешествий хорошо узнавали друг друга, но вряд ли какой-то пассажир в том конкретном экипаже узнал намного больше об аббате Бальдини, когда тот покинул его в Лионе. Он сел на речной пароход, который шел вниз по течению быстрой Роны в Понт-Сен-Эспри, а затем в экипаж, совершавший рейсы по пыльной почтовой дороге вдоль подножия Севенн (горы во Франции, юго-восточная окраина Центрального Французского массива. – Пер.) и жарким лесам департамента Гард. Он добрался до Нима – французского Рима – через неделю после отъезда из Парижа, зарегистрировался в лучшей гостинице (это означает, что у него должен был быть паспорт на имя Бальдини) и провел несколько дней, наводя справки. Наконец он оказался в плохо обставленной комнате в районе города, пользующемся дурной репутацией, где перед ним стоял один из тех людей, лица которых он видел последними в своей предыдущей жизни.

История, которую предстояло рассказать аббату Бальдини (история, которую мы знаем гораздо подробнее, чем части настоящей истории Жозефа Люше), показалась бы невероятной любому, только не Антуану Аллю. Аббат был узником Кастель-дель-Ово в Неаполе, где услышал предсмертную исповедь француза по имени Пико. Услышав это, у Аллю вырвался сдавленный крик, и аббат поднял глаза к небу. Какими-то загадочными путями (аббат назвал это «гласом Божьим») Пико узнал или выудил из памяти имя человека – Аллю, – который должен знать имена тех людей, которые его предали. Будучи истовым католиком с почти сверхчеловеческой нравственной силой, Пико простил людей, разрушивших его жизнь. Его единственным желанием – несколько странным, но понятным желанием умирающего человека – было запечатлеть имена своих убийц на свинцовой пластине, которая будет помещена на его могиле. Чтобы вознаградить Аллю или побудить его назвать имена, аббат должен был предложить ему вещь, которую Пико получил от такого же, как и он, узника по имени сэр Герберт Ньютон.

Если бы Аллю или его жена читали романы, печатающиеся по частям в газете, они тут могли почуять неладное, но аббат достал большой блестящий бриллиант, который – во всяком случае, для жены Аллю – стал полным и неопровержимым доказательством честности аббата. Забывшись на мгновение, она обняла худощавого аббата Бальдини. Она не понимала, почему ее муж колеблется, принять ли бриллиант. Разрываемый жадностью и страхом и подстрекаемый женой, Аллю преодолел свои сомнения, и аббат записал в небольшой блокнот имена Матье Лупиана, Жерве Шобара и Гийома Солари.

Через несколько часов аббат Бальдини садился в почтовую карету, отправляющуюся из Нима на север.

После своего ухода он оставил мятущуюся душу. Антуан Аллю страдал от того, что показалось ему ужасной несправедливостью. Он жил в страхе, который усилился с приходом аббата, за то, что позволил обречь на смерть невинного человека. Теперь он оказался вынужденным выдать своих бывших друзей. Что еще хуже, местный ювелир продал бриллиант за цену, вдвое превышающую ту, которую он заплатил за него Аллю. Аллю находился в таком душевном состоянии, что почувствовал противоестественное облегчение, когда в конце концов совершил реальное преступление и убил ювелира.

Это не было хорошо спланированным преступлением. Жандармы обрили его голову и дали ему зеленую шапочку с оловянной табличкой с выгравированным на ней его номером. Зеленая шапочка означала пожизненное заключение. Когда он стоял с цепью на ноге и чугунным шаром, прикованным к цепи, на фабрике в Тулоне и плел веревки и когда он лежал без сна на деревянной скамье без одеяла, ему, должно быть, казалось, что Франсуа Пико отомстил ему из могилы.

4

Матье Лупиан благоденствовал – не так, чтобы это выходило за пределы его самых смелых фантазий, но в достаточной мере, чтобы иметь возможность предложить своим соотечественникам время от времени выпивку в баре. (Они теперь едва могли позволить себе это из-за установленных им цен.) Применяя при ведении дел хитрость, известную как слепая удача, он приобрел новое кафе в самый нужный момент. Париж периода Реставрации был полон денег. За объединенными войсками, которые оккупировали город, сюда хлынули толпы жаждущих туристов. Обнадеживающе сдержанное и дорогое Английское кафе было не единственным заведением, процветавшим на потоке иностранной валюты, который тек по бульварам.

Лупиан был человеком того сорта, который, будучи богатым и успешным, не считал зазорным наклониться и подобрать монетку, упавшую в сточную канаву. Так что, когда ему было сделано неожиданное предложение, он быстро ухватился за предоставленную возможность. Безукоризненно одетая пожилая дама, которую он никогда не видел в квартале раньше, пожелала говорить с владельцем заведения. Она объяснила, что ее семья спаслась от ужасной катастрофы – то ли удалось избежать скандала, то ли непутевому сыну помогли не попасть в полицию. Их спасителем был человек, который с тех времен потерял все свои сбережения, но оказался настолько благороден, что отказался от помощи. Единственным желанием господина Проспера было найти работу официанта в приличном кафе.

Отчаявшись отплатить своему благодетелю, благодарная семья решила разыграть его. Ничего не говоря господину Просперу, они будут платить владельцу кафе сто франков в месяц, если тот согласится взять его на работу и закрыть глаза на тот факт, что он уже человек не первой молодости. Пятидесятилетний мужчина не был идеальной кандидатурой для работы парижского официанта, требовавшей выносливости. Но так как сто франков равнялись ежемесячной зарплате двух официантов или розничной цене двухсот пятидесяти маленьких чашек кофе с сахаром и стаканчиком коньяка, Лупиан согласился помочь.

Проспер оказался настоящей находкой. Нельзя сказать, что он очень располагал к себе, и в нем было что-то такое, что беспокоило мадам Лупиан. На самом деле его истинный характер был загадкой, но тогда это часто было признаком хорошего слуги, который всегда предпочитает держаться в тени и умеет приспосабливаться к желаниям клиента. Он был совершенно невозмутимым и хорошо справлялся со всеми небольшими неприятностями, которые случаются в кафе. Он также обладал способностью все подмечать. Именно Проспер дал комиссару полиции полное описание посетителя, которого видели кормящим печеньем охотничью собаку Лупиана в день, когда у нее случился смертельный сердечный приступ. И именно Проспер обнаружил кучку горького миндаля и петрушки, когда попугай мадам Лупиан умер ужасной смертью.

Это были трудные времена для честных людей, когда даже домашний попугай не мог спать спокойно в своей клетке. Король снова был на троне, но тридцать лет войны, тирании и беспорядков нельзя было стереть несколькими указами и казнями. Наполеоновские армии мародеров не просто исчезли в пушечном дыму у Ватерлоо. На тротуаре у кафе сидели искалеченные нищие в оборванной военной форме и приставали к посетителям. Банды головорезов, которые огнем и грабежами прокладывали себе дорогу через Европу именем славной империи, делали улицы небезопасными, и новый префект полиции был слишком занят анархистами-провокаторами и роялистами-контртеррористами, чтобы заниматься этими бандитами. Газеты, которые лежали на подставке у входа в кафе, были полны наводящими ужас рассказами о насилии и преступлениях.

Однажды утром, когда Проспер выкладывал газеты, чтобы аккуратно сложить их и положить на место, Лупиану случайно попалось на глаза знакомое имя: Жерве Шобар, его соотечественник из Нима. Днем раньше в кафе приходил Гийом Солари. В кои-то веки с ним не пришел Шобар, и консьерж не видел, чтобы тот возвращался домой накануне вечером. Газета все объясняла. Еще прежде, чем занялась заря, на новом пешеходном мосту рядом с Лувром был найден Жерве Шобар со смертельной ножевой раной в сердце. Любопытная деталь привлекала к этому убийству внимание читателей газеты – нож был оставлен в ране, а на его рукояти кем-то был приклеен небольшой клочок бумаги с напечатанными знаками: «№ 1».

И хотя не сохранились никакие официальные записи об этом убийстве на мосту Искусств, оно, вероятно, заставило поломать голову служащих сыскной полиции. Подозрение, вероятно, упало на наборщиков, которые, будучи грамотными членами низших сословий, всегда представляли собой угрозу общественной стабильности, хотя, конечно, убийца мог просто вырезать эти знаки из титульного листа газеты. Единственным вероятным мотивом была кража. Тот факт, что в карманах у погибшего мужчины было несколько монет, очевидно, означал, что убийце помешали и ему пришлось убежать, оставив нож.

Узнав об убийстве Шобара, Лупиан почувствовал что-то похожее на намек на какую-нибудь болезнь, но он был слишком занят и растерян, чтобы беспокоиться о несчастьях других людей. Человек, который поднялся из провинциальной безвестности и стал владельцем одного из лучших кафе в Париже, теперь обдумывал перспективы, о которых его земляк из Нима мог только мечтать.

У Лупиана была шестнадцатилетняя дочь от первого брака. Это было милое создание, озабоченное своими расцветающими прелестями и взволнованное возможностями, которые она видела в глазах мужчин. На деньги родителей она была одета почти безукоризненно. Мадемуазель Лупиан была особым блюдом, ожидавшим особого клиента. В те дни перемен даже дочь Лупиана могла мечтать выйти замуж за лорда.

На нее было потрачено столько денег, что казалось должным и правильным, когда мужчина с блестящими манерами и внешностью заявил о своей заинтересованности вполне недвусмысленно. Он раздавал чаевые официантам, как английский путешественник, и подкупил гувернантку девушки сказочной суммой. Мадемуазель Лупиан получила доступ к его кошельку, а в обмен позволила ему познать вкус будущего счастья. И только тогда, когда блюдо было не только продегустировано, но и съедено, она призналась своим родителям. Они слишком поздно увидели свою ошибку. Им не следовало доверять человеку, который переплачивал официантам.

Поэтому в доме Лупиана почувствовали огромное облегчение, когда этот господин, который оказался маркизом, объявил о своих честных намерениях, представил доказательство своего происхождения и состояния и заказал свадебный банкет на сто пятьдесят гостей в «Кадран Блё» – самом дорогом ресторане Парижа.

Сказка стала былью. Маркиз женился на дочери Лупиана, вызвав глубокое волнение на банкете тем, что прислал посыльного с извинениями за свое опоздание: король вызвал его к себе, но маркиз предполагал освободиться к десяти часам вечера, а пока семья Лупиан и их гости должны были приступать к еде. Вино лилось так быстро, но не так дешево, как оно течет во время урожая в Провансе, и, хотя невеста пребывала не в лучшем настроении, банкет имел огромный успех. Переменили несколько блюд, прежде чем очередь дошла до десерта. На столы были поставлены чистые тарелки, а затем на каждую тарелку – письмо, в котором объявлялось, что жених – это осужденный, бежавший из заключения. К тому времени, когда гости прочитали письмо, он уже покинул страну.

Финансист, который видит, как его основные вложения внезапно теряют свою ценность, не мог быть в большем смятении, чем Матье Лупиан. К счастью, рядом оказался Проспер, который дал совет. По его предложению семья Лупиан провела следующее воскресенье за городом, чтобы стереть болезненные воспоминания и порадоваться своей удаче. Кафе по-прежнему приносило доход, счет из «Кадран Блё» будет оплачен в течение года, а мадемуазель Лупиан, хоть и утратила безвозвратно свою невинность, была по-прежнему молода и могла еще понравиться иностранному джентльмену или богатому посетителю, не знакомому с этим кварталом.

Пока Лупианы дышали загородным воздухом и планировали светлое будущее, в городе, где-то к северу от собора Парижской Богоматери, поднялся столб дыма. Огонь разгорелся в нескольких разных комнатах над кафе. Задолго до того, как по бульвару примчались пожарные в медных касках с брезентовыми ведрами, огонь распространился на расположенное внизу кафе, и, когда с потолка упали лепные украшения и сморщились картины, шайка оборванных нищих, как будто предупрежденная кем-то заранее, прибежала на помощь. Они вынесли стулья, столы и все ценное и при этом разбили зеркала, полированную барную стойку, переколотили стаканы и фарфор. Когда члены семейства Лупиан возвратились с пикника, они на месте своего дома и заведения обнаружили пепелище.

Страховые компании обычно отказывались возмещать ущерб, вызванный «народным буйством», которое, как оказалось, стало причиной этого пожара. У владельца здания не было выбора, кроме как выставить их за дверь. Вокруг Лупианов собрались все их настоящие друзья, то есть никто, за исключением верного Проспера, который не только остался с ними, но и отказался брать плату. Утешительно было сознавать, что в мире еще есть добро. Когда несколько недель спустя жена Лупиана умерла от гиперемии мозга и нервного истощения, Проспер устраивал похороны так же добросовестно, как будто это была его собственная свадьба.

Длинная улица, которая, извиваясь как змея, вползает в сердце предместья Сент-Антуан к площади Бастилии, является продолжением прямой улицы Риволи. Человек, который разбирается в конфигурации улиц так же, как хиромант читает по линиям руки, мог бы истолковать эти коварные изгибы в качестве знака того, что в этом угрюмом пригороде, где рабочие и революционеры планировали государственные перевороты, ничто никогда не пойдет как надо.

Примерно в то же время, когда с Лупианом случилось это несчастье, молодой писатель по имени Оноре Бальзак переехал в небольшую комнату в предместье Сент-Антуан. Вот как он описал вид из окна, выходившего на боковую улочку: «Иногда тусклый свет уличных фонарей отбрасывал желтоватые отблески в тумане, показывая слабые очертания крыш вдоль улиц, соединенных вместе, подобно волнам огромного неподвижного моря. Мимолетное поэтическое действие дневного света, унылых туманов, внезапного проблеска солнца, тишина и волшебство ночи, загадки рассвета, дым, поднимающийся из каждой трубы, каждая деталь этого чужого мира стала знакома мне и развлекала меня. Я любил свою темницу, потому что я сам ее выбрал».

Если бы не воображение романиста, этот квартал казался серым и малообещающим. Согласно условиям брачного контракта, составленного тещей и тестем, Лупиан оказался вынужден выплатить сумму приданого своей жены. На остатки своего состояния он арендовал в предместье Сент-Антуан кафе, которое было чуть больше чем рюмочная. В нем была чадящая масляная лампа, мятый ковер, висел запах дешевого табака, и заходили посетители, которые считали мытье пустой тратой времени. Его прекрасная буфетчица умерла, а несвежие локоны мадемуазель Лупиан свисали, словно усики водорослей в сточных канавах. Только Гийом Солари казался довольным. Это было больше похоже на кафе из давних времен, где он мог говорить на прованском наречии, и при этом к нему не относились как к деревенщине.

Сидя в одиночестве с неизменным пивом и лимонадом, Солари мешал бизнесу, особенно теперь, когда стало известно, что после прихода в бар Лупиана с ним случились конвульсии и он умер через несколько часов, мучаясь от сильной неутолимой боли. Тем не менее посетители заведения Лупиана могли не связать эту смерть с ранее произошедшим убийством, если бы газеты не сообщили одну деталь. Перед похоронами, согласно обычаю, гроб Солари выставили в вестибюле его дома. Тело уже пролежало там какое-то время, когда кто-то заметил небольшой клочок бумаги на черной ткани, покрывающей гроб. На нем было отпечатано вот что: «№ 2». Весть об этом вызывающем суеверный страх продолжении убийства на мосту Искусств быстро распространилась по кварталу. На следующий день у Лупиана не осталось ни одного клиента. Два соломенных стула снаружи двери были постоянно пусты и пользовались вниманием только окрестных собак. Наверное, он начал подозревать, что все эти ужасные события были связаны каким-то образом, но он не мог найти причину своего краха, и, хотя второе убийство наполнило его дурными предчувствиями, у него было слабое представление о его мотиве.

Без верного Проспера Лупиан и его дочь оказались бы на улице. Проспер предложил им свои скудные сбережения, которые помогли бы им, по крайней мере, избежать приюта для нищих. Однако даже эта небольшая милость дорого стоила. Проспер присовокупил к своему предложению условие столь унизительное и низкое, что Матье Лупиан сам удивился, что оказался способен принять его: мадемуазель Лупиан должна была жить с Проспером как его наложница, согревать его постель и удовлетворять его старческие желания.

Было сделано все, что нужно, – поставлена двуспальная кровать, и девушка, которая должна была помочь своей семье подняться по социальной лестнице, превратилась в проститутку в доме своего отца.

Когда Лупиан лежал на своем тонком матрасе, вслушиваясь в приглушенный шум города в надежде, что звуки этого неспокойного океана заглушат шумы, доносящиеся из-за стены, он знал, что Проспер хоть и стар лицом и телом, но полон дикой энергии.

5

В солнечные дни в аллеях сада Тюильри гуляли толпы народа: дети с няньками, продавщицы и чиновники, вышедшие в обеденный перерыв, люди, выгуливающие собак, и щеголи, а также элегантные дамы, которые заполняли воздух ароматами духов и были похожи на цветы перед дворцом Тюильри. В сумерках сады больше располагали к размышлениям. Несколько одиноких фигур бродили по террасе у реки и среди деревьев, где белые статуи, казалось, манили из сумрака.

Однажды вечером мужчина плотного телосложения в темном пальто выскользнул в сад незадолго до того, как закрылись железные ворота вдоль улицы Риволи. Матье Лупиан шел домой по одной из более темных аллей, оттягивая момент, когда ему придется возвращаться мимо магазинов и оживленных кафе туда, где его ждали нищета и позор.

Перед ним появилась фигура. Когда Лупиан сделал движение, чтобы пропустить ее, он услышал имя Пико. Еще до того, как ум соединил это имя с каким-то воспоминанием, его тело застыло. Лицо человека находилось достаточно близко, чтобы он мог отчетливо его увидеть; и все же его черты, как ему показалось, не были чертами сапожника Пико; это была издевающаяся физиономия человека, который наслаждался его дочерью каждую ночь.

Краткий разговор в саду Тюильри не записан в признании. Лупиан, безусловно, узнал, что смотрит на человека, который ударил ножом Шобара, отравил попугая, собаку и Солари, выдал его дочь замуж за каторжника, устроил все так, чтобы его кафе было разграблено и уничтожено, стал причиной смерти его жены и превратил его дочь в прелюбодейку и проститутку. Он также должен был узнать, что Пико – он же Люше и, совсем недавно, Проспер – провел семь лет в аду. Вероятно, у него было достаточно времени, чтобы почувствовать, как его глаза загораются страхом и ненавистью, прежде чем нож с пометкой № 3 пронзил его сердце.

Кровь Лупиана еще расплывалась темной лужей на гравии, когда сильная рука схватила его убийцу сзади. Меньше времени потребовалось бы на то, чтобы связать ноги поросенку, а Пико с кляпом во рту был уже связан веревкой, завернут в одеяло и лежал на плечах этого человека. Ему, возможно, пришло в голову, что полиция наконец установила, что убийства совершал Проспер. Но жандарм не стал бы ни действовать в одиночку, ни принимать такие необычные меры предосторожности. И хотя он не мог ничего видеть через одеяло, запах реки, внезапная прохлада и звуки города, доносившиеся издалека, сообщили ему, что его похититель вышел из сада через ворота у реки и идет на левый берег.

В признании говорится лишь то, что мужчина нес Пико на своей спине около часа, и, когда одеяло сняли, он, все еще связанный, оказался на складной кровати в подземелье. Помимо кровати в комнате находились еще тусклая лампа и печка, труба от которой уходила в потолок. Стены были из неотесанных глыб, взятых из заброшенной каменоломни. Если парижская полиция проводила расследование после того, как получила признание несколькими годами позже, эти подробности могли дать ей возможность определить это место с некоторой точностью. Идя со скоростью приблизительно три километра в час вдоль набережной Вольтера напротив площади Одеон, похититель Пико мог через тридцать минут добраться до того места, где на картах обозначена зона древних каменоломен, поднимающихся вверх к реке. Это определило бы местонахождение помещения, в котором Пико держали в плену, – где-то у северной оконечности улицы Денфер.

Много месяцев, быть может, лет прошло со времени поездки аббата Бальдини в Ним, и многое случилось в жизни похитителя Пико с тех пор, как он сбежал из Тулонской плавучей тюрьмы. Он тоже изменился почти до неузнаваемости. Он представился как человек, жизнь которого оказалась погубленной безумной деятельностью Пико, как человек, который хоть и был менее виновен, чем другие, был отобран для особо изощренной формы наказания. Знал ли Пико, что бриллиант погубит Антуана Аллю, или нет – к делу не относится; Аллю жаждал мести. К его несчастью, он совершил ошибку, пытаясь удовлетворить две страсти одновременно.

В тюрьме Аллю понял кое-что, что должно было быть для него очевидным с самого начала: рассказ аббата Бальдини был выдумкой. Аллю был богобоязненным человеком, но мог ли он поверить в то, что «глас Божий» прошептал его имя в ухо Пико? Сбежав из тюрьмы, он мог бы легко обнаружить, что человека с именем сэр Герберт Ньютон не существует, а крепость Кастель-дель-Ово в Неаполе не использовалась в качестве государственной тюрьмы со времен императора Ромула Августа (последний император Западной Римской империи в 475–476 гг. – Пер.). Не нужно было быть гением, чтобы догадаться, кто такой на самом деле аббат, и заподозрить, что знаменитые пронумерованные убийства стали следствием той информации, которую тот получил от Аллю.

Аббат Бальдини был ненастоящим, но алмаз, безусловно, настоящий, и можно было предположить, что человек, который относится к алмазу как к разменной монете, должен быть чрезвычайно богатым. Более чем вероятно – по причине, которая станет еще понятнее Аллю в последующие годы, – Пико подтвердил его предположение: он действительно был сказочно богат и владел сокровищами, которые превосходили все фантазии.

Теперь Аллю стал воплощать в жизнь план, который, наверное, показался ему чертовски умным, когда впервые пришел ему в голову: он будет морить Пико голодом до тех пор, пока тот не будет вынужден открыть ему, где находятся сокровища. Таким простым способом он не только станет миллионером, но и отомстит Пико и избавит мир от неистовствующего маньяка. Возможно, он даже ускользнет с чистой совестью.

Рассказ о том, что случилось потом в помещении под улицей Денфер, к сожалению, несет на себе кровавые отпечатки пальцев романиста-барона, который любил время от времени вознаграждать своих читателей потоками льющейся крови, так что несколько вопросов остаются без ответа. Но так как записи Пеше о признании исчезли, это единственный источник, из которого можно взять факты.

К удивлению Аллю, Пико отказался заплатить несколько миллионов франков за корку хлеба и стакан воды. Даже после 48-часовой голодовки бывший узник крепости Фенестрель, казалось, не был озабочен своим существованием. Постепенно до Аллю дошло, что у его плана есть серьезный недостаток – если он уморит Пико голодом, сокровища будут потеряны навсегда.

Отказ Пико раскрыть местонахождение его сокровищ был, если верить признанию, внушен простой жадностью. Но в самом признании есть одна деталь, которая противоречит этому. Когда Аллю мерил шагами подземную комнату, будучи в бешенстве от разочарования и алчности, он вдруг заметил на лице Пико дьявольскую улыбку. Разъярившись от вида своего торжествующего врага, Аллю «набросился на него, как дикий зверь, стал его кусать, выколол ему глаза ножом, выпотрошил его и бежал, оставив позади труп».

Нет никаких дальнейших подробностей относительно судьбы останков Пико. Высохшее, выпотрошенное тело, привязанное к кровати в подземелье, безусловно, было бы упомянуто в газетах, и, хотя крысы ликвидировали бы труп вместе с одеждой в течение нескольких дней, запах не остался бы незамеченным. Однако никаких сообщений об убийстве такого рода не появилось.

Конец истории, как нам известно, не особенно примечателен: Аллю бежал в Англию, где жил, мучимый совестью, до тех пор, пока французский католический священник, которого мы знаем только как аббата П., «помог ему увидеть ошибку в своем поведении и почувствовать отвращение к своим грехам». (Эти слова сам аббат написал в письме префекту полиции.) Аллю продиктовал свое признание аббату, получил от него священное благословение и умер с сознанием того, что ему отпущены его грехи.

Когда аббат П. отправлял в Париж признание с сопроводительным письмом, он сделал очевидный вывод. Теперь, когда ужасы революции и империи закончились и Париж снова стал столицей католической монархии, было важно убедиться, что префект полиции понял мораль: «Люди в своей гордыне пытаются превзойти Господа. Они осуществляют месть и оказываются сокрушенными ею. Давайте почитать Его и смиренно подчиняться Его воле. Искренне ваш и т. д.».

Этот рассказ был продиктован аббату П., записан Жаком Пеше и приукрашен бароном. Даже в форме романа он содержит несколько пробелов и несообразностей, которые можно принять за признак его подлинности. Мораль – месть уничтожает мстителя – едва ли подходит к событиям, описанным в признании. Та «дьявольская улыбка» на лице Пико наводит на мысль о том, что для человека, который считал себя в каком-то смысле воскресшим из мертвых, действительно существовала такая вещь, как полное и счастливое отмщение. Есть и другие проблемы. Откуда, например, Аллю узнал так много о жизни Пико в крепости Фенестрель, точном составе его сокровищ, его убежище в Париже, планировании и осуществлении его преступлений и сотне других подробностей? И почему, если он знал так много, он так и не смог отыскать сокровища?

Барон – или, возможно, это был аббат П. – заметил эти несоответствия и нашел решение: к Аллю явился дух Франсуа Пико. «Нет человека, вера которого была бы сильнее моей, – будто бы сказал Аллю, – потому что я видел и слышал душу, отделившуюся от тела». После реставрации монархии религиозные мистические фантазии были в моде, и немногие читатели «Воспоминаний, взятых из архивов парижской полиции», почувствовали бы себя обманутыми приемом романиста, который ввел в повествование словоохотливое привидение. Многие были бы просто готовы принять это за правду.

Быть может, в один прекрасный день какие-нибудь эпизоды, описанные в признании, подтвердятся благодаря случайной находке – письму или полицейскому рапорту, избежавшему уничтожения во время пожара в архивах, но было бы слишком надеяться, что именно эта деталь когда-нибудь подтвердится. Информация, представленная бесплотными душами, не представляет ценности для историков. С разумной точки зрения был только один человек, который мог знать всю историю, и этот человек был либо убит, либо оставлен умирать на глубине двадцать метров под улицей Денфер.

Есть все основания полагать, что смерть Пико действительно была описана в изначальном признании и должным образом зарегистрирована парижской полицией. Также вполне вероятно, что ослепление и «потрошение» имели место только в варварском мозгу барона и что на самом деле Аллю оставил полумертвого от голода Франсуа Пико умирать жалкой смертью. В этой истории не хватает стольких деталей, что нельзя прийти ни к какому заключению. Свидетельства о рождении, браке и смерти – все они сгорели в 1871 г. в тот же день вместе с полицейскими архивами. Печальная ирония состоит в том, что история, которая избежала забвения и уничтожения благодаря работнику архива, искавшему спрятанную правду, полна фактов, которые невозможно подтвердить. Еще большая ирония скрыта в том, что аббат П., предоставивший парижской полиции всю эту информацию и научивший Аллю ненавидеть свои прегрешения, записал его признание и отправил в мир иной, отпустив ему грехи (что может сделать только посвященный в духовный сан священник), является по какой-то причине единственным человеком в этой истории, полное имя которого неизвестно.

Досье сыскной полиции

1. Дело Рака

Первый день нового, 1813 г., улица Грезийон

В какой-то момент ночью, когда густо повалил снег, куча мусора переместилась на другую сторону улицы и теперь лежала за несколько дверей от дома номер 13 по улице Грезийон. Эта улица, которую позднее снесли для того, чтобы построить вокзал Сен-Лазар, шла вдоль края мрачного и грязного квартала, известного как Маленькая Польша. Это был такой район, где куча мусора могла остаться незамеченной, даже если из нее время от времени вылезала шишковатая голова, которая вращалась и исчезала.

Улица Грезийон была местом, которое часто посещали таинственные трудолюбивые личности, считавшие, что им повезло жить здесь, потому что никакой землевладелец или судебный пристав не осмеливался сунуть туда свой нос. Это был Париж, но в нем не было ничего, в чем можно было бы признать Париж. Когда-то это место было границей, за пределами которой не позволялось строить никаких зданий. С одной стороны (это была старая граница города) были расположены полупустые площадки с железным ломом, грязные прачечные, бордели без окон и гостиницы без названия. Большинство здешних обитателей были выходцами из отдаленных уголков Франции, а некоторые из шатких жилищ вмещали все взрослое мужское население какой-нибудь альпийской долины. На противоположной стороне улицы – дальней от Парижа – тянулись безлюдные склоны и рвы городской свалки.

На любой другой улице куча мусора в один миг была бы разобрана старьевщиком, имеющим на это разрешение, муниципальным уборщиком или одним из незарегистрированных мусорщиков, которые сновали как тени вокруг куч отходов, наполняя кожаный мешок предметами неопределенного назначения. Но к тому времени, когда они добирались до улицы Грезийон, парижский мусор приобретал высшую степень переработки. Каждая капустная кочерыжка и кость, каждый гвоздь, осколок, обрывок и нитка, каждый бинтик и припарка из парижских больниц уже были подобраны или съедены, оставив после себя засыпанную гравием смесь грязи, сажи, волос, фекалий и все то, что десять тысяч метел собрали на улице до девяти часов вечера. В этих отбросах, оставшихся от семисот тысяч человеческих жизней, было достаточно годного для компоста материала, чтобы запустить процесс брожения. И это была удача, потому что ночь была пронзительно холодной, а обитатель кучи мусора был одет только в тонкую шерстяную куртку посыльного.

Сидящего в курящейся куче отбросов лжепосыльного согревало удовлетворение, которое всегда предвещает удачную операцию. Другие еще несколько часов назад поддались соблазну, в который ввел их круглосуточный винный магазин, но он знал, что, каким бы долгим ни было ожидание, оно себя оправдает. Для человека, известного как Одиночка, – человека, который с помощью обмана, стамески, напильника и дубинки выбирался из всех тюрем Франции, – ночь в вонючем месте на холоде, от которого сводит судорогой руки и ноги, не значила ничего. Как всем было известно, Юджин-Франсуа Видок был нечувствителен к боли. Он также обладал удивительной способностью уменьшаться в росте на десять – двенадцать сантиметров и в таком укороченном виде мог ходить и прыгать. Он умел вести обычную беседу с металлическим напильником во рту. Он не задумываясь мог измазать свое лицо соком грецкого ореха и засунуть в ноздри гуммиарабик, чтобы имитировать цвет кожи и хронический насморк преступника, известного как Простофиля. Наконец, его упорный труд и настойчивость должны были быть вознаграждены. Дело, которое привело его в ту новогоднюю ночь на улицу Грезий-он, стало бы – он был в этом уверен – последним гвоздем, вбитым в гроб его врагов в главном полицейском управлении.

Двадцать два члена шайки уже попались в его сети, включая близнецов Писсар и жестокого преступника, который был известен под кличкой Аптекарь до того, как его подвергли пыткам. Они осуществляли кражи с такой изощренной ловкостью и таким подробным знанием места совершения преступления (включая квартиру, расположенную над комиссариатом восьмого района), что было очевидно: по всей вероятности, они были служащими своих жертв. Для привлечения этих людей к ответственности Видок почти в одиночку разрушил вековую репутацию иммигрантов из Савойи как честных и надежных людей. Никто уже не станет доверять трубочисту, полотеру или курьеру, что в городе, в котором люди имели обыкновение оставлять ключ в двери и приглашать в дом незнакомых людей, могло быть истолковано лишь как поступок филантропа.

Еще один член шайки был известен как Рак, местонахождение которого оставалось таким же таинственным, как и его прозвище. (Возможно, он получил его из-за своих цепких красных рук-клешней или, быть может, достиг сноровки в потенциально полезном искусстве ходьбы задом наперед.) И хотя Рак избежал поимки, его подружка – прачка – была прослежена до улицы Грезийон, и вполне можно было предположить, что Рак попытается лично вручить ей новогодний подарок.

На заре холод уже стал спускаться на восточные пригороды, когда какая-то тень прошла вдоль фасадов домов. Дверь дома под номером 13 открылась, и фигура поспешила внутрь, оглядывая улицу в обоих направлениях, пока пятилась во двор. Минутой позже замерзшая куча грязи уже стояла в прихожей под лестницей, посвистывая на манер возниц-савойяров. Услышав сигнал, Рак появился на лестничной площадке двумя этажами выше, и состоялся следующий разговор:

– Это ты?

– Да.

– Спущусь через минуту.

– Здесь слишком холодно, чтобы ждать. Встретимся в баре на углу – и смотри по сторонам.

И только когда он поддерживал штаны одной рукой, а второй протягивал подтяжки вонючему мужику с пистолетом в руке, Рак понял, что случилось. Спустя приблизительно час, сидя на стуле – причем его лодыжки были привязаны салфетками к ножкам стула – в ресторане «Кадран Блё», он уже помогал Видоку праздновать свою поимку в отдельном номере, разглашая информацию о своих товарищах из преступного мира с наивной верой в то, что это гарантирует ему освобождение.

В то утро комиссар Анри пришел на работу как обычно, повернув с набережной Орфевр и пройдя по застекленной галерее, которая вела от реки во двор Сент-Шапель. Именно там под сенью средневековой базилики в прокуренном кабинете дома номер 6 по улице Птит-Сент-Анн месье Анри вел свою бесконечную войну с преступностью.

Как человек, проведший много приятных воскресных часов за ловлей рыбы в Сене, месье Анри знал, какое это удовольствие перехитрить скользкое создание. Этого удовольствия он был лишен как глава второго округа префектуры. Преступники, которые должны были жить своим умом, оказывались безнадежно глупы. Их жаргон был тайным кодом, который выдавал их так же верно, как и мешок с надписью «награбленное». Недавно воровка по имени мадам Бэли, узнав, что можно заработать, став информатором, сообщила полиции подробности всех квартирных краж со взломом, которые совершила, и удивилась, когда за ней пришли.

Собственные скромные способности комиссара заработали ему репутацию человека со сверхъестественным чутьем. В криминальной среде Парижа он был известен как «злой ангел»; говорили, что еще никто не вышел из его кабинета, случайно не признавшись в преступлении или не дав какой-нибудь важной ниточки, которая приводила к его осуждению. К сожалению, месье Анри был вынужден работать с командой бездельников и некомпетентных людей. Известны были случаи, когда его констебли сидели в ожидании вора-домушника в шкафу на протяжении семидесяти двух часов, в котором он их и запер на ключ, и чуть не умерли с голоду. Так что когда Видок предложил свои услуги в качестве ловца воров, а также предложил создать специальную бригаду сыскной полиции, состоящую из бывших осужденных, комиссар Анри, к завистливому негодованию своих кадровых офицеров, быстро организовал «бегство» Видока из тюрьмы Ла-Форс и отдал ему собственный кабинет с ежемесячным жалованьем сто франков и обещанием премий за каждый арест.

Видок платил за оказанную любезность тем, что выполнял распоряжения господина Анри с почти религиозной преданностью. Как ни странно, Видок умел быть мягким и податливым, как глина, и испытывал нежную привязанность к любому, кто завоевывал его уважение.

Комиссар проводил инструктаж своих офицеров, когда сильный запах заполнил комнату, вслед за которым появился заметно пьяный Видок, державший за воротник свою последнюю добычу. Увидев шеренгу полицейских, Рак стал корчиться от отвращения и изрыгать ругательства. Видок поклонился коллегам и торжественно произнес:

– Позвольте мне и моему прославленному спутнику пожелать вам Нового года!

Комиссар поглядел на этого человека с гордостью. Затем, обернувшись к полицейским, сухо сказал:

– Вот это я называю новогодним подарком! Хотел бы я, чтобы каждый из вас, господа, пришел с таким.

Рака увели в камеру, и с этого дня положение Видока как главы специального подразделения сыскной полиции выглядело неоспоримым.

2. Дело о желтых занавесках

Первый день нового, 1814 г., улица Пуассоньер

Благодаря Видоку в Париже теперь было центральное сыскное бюро вместо сорока восьми соревнующихся комиссаров, которые отказывались от погони, как только преступник заворачивал за угол улицы и покидал их квартал. Бывший уголовник не только заставил полицию работать более профессионально, но и придал некий грубый шарм подразделению, которое, как считалось раньше, занимается не очень чистой работой.

Для господина Анри Видок был просто самым результативным из всех двурушников, курсировавших между штаб-квартирой полиции и преступным миром. Для преступников он воплощал в себе нечто сверхъестественное, что лишало присутствия духа, нечто неуловимое со стальными кулаками. Его авторитет и сила зиждились на суеверии: окраины Парижа все еще наполовину растворялись в примыкающих к нему сельских районах, где оборотни и ведьмы были такой же частью повседневной жизни, как бешеные собаки и привратники. Однажды одна ничего не подозревающая дочка полицейского сказала ему, что великий Видок может превращаться в пук соломы.

– В пук соломы? Как?

– Да, месье. Однажды мой папа шел за ним, и, когда он уже собирался схватить его за воротник, он схватил только пук соломы. Это не просто слова, вся бригада видела солому; ее потом сожгли.

Однако в методах Видока не было ничего волшебного, и они заслуживают чисто рационального исследования. Во всяком случае, было бы трудно представить себе лучшего проводника по удаленным улицам Парижа, чем человека-ищейку, который вынюхивает их секреты с таким безжалостным удовольствием.

Из всех загадок, которые разгадал Видок – или лишил загадочности путем грубой силы, – немногие были такими разоблачающими, как дело о желтых занавесках.

Прошел почти год с тех пор, как был пойман в сети Рак, и месье Анри надеялся вручить министру еще один новогодний подарок. К сожалению, дело, которое лежало перед ним в тот сочельник, казалось слишком рискованным для Видока. Осужденный по имени Фоссар, специализировавшийся на изготовлении ключей по восковым оттискам и выпрыгивании из окон верхних этажей без вреда для себя, сбежал из тюрьмы Бисетр. (Бисетр, расположенный в двух милях от Парижа, был перевалочным пунктом для осужденных: оттуда, закованные в цепи, они отправлялись в плавучие тюрьмы Бреста, Рошфора и Тулона.) Очевидно, Фоссар был вооружен до зубов и поклялся убить любого полицейского, который попытается арестовать его.

Проблема состояла в том, что Фоссар знал Видока по тюрьме и, безусловно, узнал бы своего бывшего сокамерника. Поэтому месье Анри поручил эту работу кадровым офицерам, которые, должным образом отнесясь к словам «вооруженный до зубов», занялись бумажной работой и безобидным наведением справок, которые показали, что Фоссар действительно по-прежнему подделывает ключи и выпрыгивает из окон верхних этажей. Столкнувшись с малодушием и некомпетентностью, комиссар с неохотой отдал это дело Видоку и предоставил ему самые последние разведданные, которые имели форму подробного, но неубедительного отчета: «Упомянутый Фоссар находится в Париже. Он снимает комнату на улице, которая проходит между рынком и бульваром от улицы Комтесс-Дартуа до улицы Пуассоньер через улицы Монторгей и Пти-Карро. Неизвестно, на каком этаже он живет, но его окна можно узнать по желтым шелковым занавескам. В том же доме проживает швея-горбунья, которая дружит с любовницей Фоссара».

С такой скудной информацией на руках Видок отправился на поиски сбежавшего заключенного.

Четыре упомянутые улицы образовывали один извилистый отрезок дороги, которая извивалась и поворачивала так часто, что казалось, она вообще никуда не ведет. На самом деле она вела на север от центральных рынков, деля пополам бульвар и Большой канал, который опоясывал Париж. Главной ее частью была улица Пуассоньер, названная так потому, что по этому пути из портов Па-де-Кале свежая рыба попадала в столицу. В праздники эта дорога была даже еще оживленнее, чем обычно, и никто не обращал внимания на пожилого мужчину в треугольной шляпе с косицей на затылке и морщинами, нарисованными на лице. И никто не остановил его, чтобы спросить, почему он смотрит на окна и быстро пишет в небольшом блокноте.

Задание было обескураживающим. Занавески желтого цвета были популярны, а многие другие желтели от времени, и в северной части Парижа было достаточно швей, чтобы населить ими небольшой город. Допуская, что молодые люди представляют все население, медицинские сводки о новобранцах утверждали, что в Париже 6135 горбунов. Улицы Парижа имели совокупную длину четыреста двадцать пять километров, а «рыбный путь», на котором где-то скрывался Фоссар за желтыми занавесками, – девятьсот метров. Делая скидку на разную плотность населения в различных кварталах, получилось, что на указанных улицах проживают тринадцать горбунов.

Вымышленный сыщик, вероятно, расспросил бы местного галантерейщика, допросил бы информанта в качестве возможного источника копченой селедки или исследовал бы грязную улицу на предмет красноречивых следов женщины-горбуньи. Но так как это была реальная жизнь, в которой скучно-простое и невозможное, смешавшись, оставляли мало места для головоломок, Видок занес в список свыше ста пятидесяти пар желтых занавесок. Затем он с трудом поднимался и спускался по такому же количеству лестниц, стуча в двери. Результатом этого стал полезный список адресов «восхитительных» швей, но ни одной горбуньи и ни следа Фоссара.

Стало известно, что желтые занавески, должно быть, проданы, а Фоссар больше не живет на улице Пуассоньер. Однако нити общих знакомых, повседневных дел и осведомленности о делах соседей были столь густо переплетены, а Видок столь неутомимо стаптывал кожаные башмаки о булыжную мостовую, что, даже если бы в этом отчете были ложно указаны зеленые занавески и однорукая швея, он все равно нашел бы этого человека.

В конце концов он поймал Фоссара – как раз к Новому году, – благодаря тому, что задавал сотни вопросов, потратил небольшую сумму налогоплательщиков на взятки, переодевался в угольщика и в итоге набросился на Фоссара «со скоростью льва». Фоссар отправился назад в Бисетр, а оттуда в плавучую тюрьму Бреста. Без сомнения, как и большинство осужденных, он сумел бежать, но угольно-черное лицо огромного Видока вселило в него сатанинский страх, и Фоссар больше никогда не причинял беспокойства сыскной бригаде.

Разочаровывающее дело о желтых занавесках является хорошим примером того, что можно назвать первоначальным этапом расследования по методу Видока. Со времени своего детства в Аррасе (главный город французского департамента Па-де-Кале. – Пер.) он сократил способы совершения преступлений до нескольких безошибочных приемов. Свою первую кражу он совершил, используя покрытое клеем перо, просунутое через щель кассы, в пекарне своих родителей, – преступление, которое так же трудно объяснить, как и утомительно совершать. Так как с помощью пера можно было извлечь только самые мелкие из мелких монеток, он прибегнул к поддельному ключу, а когда отец конфисковал ключ, то, использовав пару щипчиков, разломал ящичек, забрал наличные и ушел «очень быстро» в другой город.

Эти простые способы хорошо подходили к поселкам городского типа, которые составляли Париж в начале XIX в. Но город рос с каждым днем: в некоторых кварталах даже консьерж или полицейский шпик едва успевал справляться с наплывом чужаков. В течение шестнадцати лет, когда Видок управлял сыскной бригадой (1811–1827), население Парижа увеличилось более чем на сто тысяч человек. Канализационная система удлинилась на десять километров, кучи мусора превратились в горы, а улицы, которые никогда не отклонялись далеко от своих средневековых истоков, добрались до сельской местности, как жилы гигантского паразита. Вскоре должно было потребоваться нечто большее, чем просто настойчивость, чтобы растянуть сеть общественной безопасности над всей столицей, охваченной преступностью.

3. Дело о шести тысячах пропавших преступников

20 июня 1827 г., улица Птит-Сент-Анн, 6

Только бюрократ с каменным сердцем не почувствовал бы жалости к пятидесятидвухлетнему мужчине, который сидел в одиночестве в своем кабинете в ту июньскую среду, согнувшись над большой конторкой, на которой оставался один-единственный лист бумаги. Эти пахнущие мускусом покои под сенью Сент-Шапель были его домом на протяжении последних шестнадцати лет, и небольшой отряд, состоявший из мужчин и женщин – секретарей, шпиков и полуисправившихся осужденных, – был единственной семьей, которую он знал с тех времен, когда мальчиком покинул пекарню своих родителей. Он научился любить вместительные картотечные полки, просторный шкаф, которому позавидовал бы бульварный театр, и маленькую кухню, где в любой час дня или ночи любовница осужденного готовила еду, которая помогала им выйти на след преступника, поддерживая их силы.

Комиссар Анри, который был ему как отец, ушел на пенсию и посвятил себя рыбной ловле, и его уход вызвал шквал административных шагов. На его место министр назначил аккуратного и опрятного молодого человека с каменным сердцем, который начал расследовать давнее и не столь давнее прошлое Видока. Вместо того чтобы ждать исхода расследования, Видок решил подать в отставку. Он подписал лист бумаги и вышел из кабинета, похоже в последний раз. Когда он проходил по застекленной галерее, волоча полный чемодан бумаг, он задавал себе вопрос, как его преемник на посту главы сыскной полиции – бывший осужденный, известный как Коко Лакур, сумеет согласовать свой внушительный список арестов.

Видок отдал в руки правосудия достаточное количество преступников, которые могли бы потопить плавучую тюрьму. Его имя было у всех на устах, и он был знаменит как мастер перевоплощений от Шербура до Марселя (что приносило некоторые неудобства). Он довел до конца так много дел, что для торговцев, возниц кабриолетов, клерков и преступников, которые читали о его подвигах в газетах, ничто не казалось таким невинным, как раньше. Вон та слабая старушка может оказаться тайным агентом по какому-нибудь делу, а та буханка хлеба, которую она несет, – импровизированным саквояжем, в котором лежат заряженный пистолет и пара наручников.

Надо отдать должное оперативности Видока: когда он ушел из сыскной полиции, большая часть тайн, которая оставалась неразгаданной, касалась самого Видока. Почему, например, его руки были испачканы кровью, когда его бывшая любовница Франсин была найдена с пятью колотыми ранами, нанесенными его ножом, который она, предположительно, взяла, как она позднее утверждала в подписанном заявлении, для попытки самоубийства? Почему бывшему осужденному, известному заядлому игроку, было поручено руководить специальным подразделением полиции, курирующим казино? И как ему удалось уйти в отставку из сыскной полиции в июне 1827 г. с почти полумиллионом франков, когда его ежегодное жалованье составляло всего пять тысяч франков?

Одно дело было столь загадочным, что, похоже, совершенно ускользнуло от внимания, и особенно печально то, что недостаток доказательств делает его самым коротким делом.

Загадка вот в чем: число людей, которых Видок арестовывал каждый год, превосходило ежегодное число осужденных за преступления против личности или собственности во всем департаменте Сены. За один год подразделение сыскной полиции арестовало семьсот семьдесят двух убийц, воров, фальшивомонетчиков, мошенников, бежавших из заключения осужденных и других негодяев. Даже если вычесть сорок шесть необъяснимых арестов, произведенных «по специальному ордеру», и двести двадцать девять «бродяг и воров», которые были высланы из Парижа, остается очень большое число преступников, которые не значатся в официальной статистике. Даже при скромной оценке за шестнадцать лет работы Видока число преступников, арестованных сыскной полицией, но не фигурирующих в официальной статистике, приблизительно равняется 6350. При таком показателе потребовалось бы не меньше пятнадцати Видоков, чтобы арестовать каждого преступника в стране.

Если бы комиссар Анри посвятил свое время на заслуженной пенсии написанию мемуаров вместо ловли рыбы в Сене, он, наверное, мог бы объяснить, что Видок был более опасен как детектив, нежели как мошенник, и что, проливая зловещий свет преступности на весь город, он создал спрос на людей, подобных себе, – узаконенных мстителей, которые возвращали бы деньги налогоплательщикам, очищая улицы от преступников. Возможно, он отвел бы Видоку должное место в истории и назвал бы его человеком, который заново изобрел борьбу с преступностью как средство контроля за безвинным населением… Но, как мог подумать Видок в то июньское утро, поставив свой чемодан на набережной Орфевр, чтобы хлебнуть бренди из фляжки, истинный гений всегда остается не признанным своими современниками.

4. Дело о таинственной неприятности

17 октября 1840 г., галерея Вивьен, 13

Через некоторое время после ухода Видока из сыскной полиции та характерная для Парижа порода людей, известная как зеваки, которые не находят ничего лучше, чем стоять и глазеть, словно любой предмет – одушевленный или нет – может стать интересным, если на него пялиться достаточно долго, начали замечать буквы «X», иногда сопровождаемые буквами «О», написанные белым мелом на стенах некоторых домов. Если бы особенно терпеливый зевака задержался неподалеку от одной из написанных букв X, он мог бы в конце концов увидеть, как какой-то мужчина или женщина берет кусочек белого мела и приписывает букву «О» рядом с «X», а затем исчезает на улице или за кирпичной колонной общественной уборной. А если бы он последовал за таинственным марателем общественной собственности, то мог бы оказаться в одном из шикарных районов Парижа под застекленной галереей, переполненной людьми, которые, как и он сам, не имели более интересного занятия, чем стоять и смотреть.

Галерея Вивьен была построена в 1823 г. как место для созерцательных прогулок. Она быстро стала одной из самых оживленных пассажей на правом берегу Сены. Летним вечером парижане, вышедшие на прогулку, оставляли ослепляющее солнце на бульваре и погружались в его мерцающие тени, чтобы порадовать себя, разглядывая шоколад, конфеты и миниатюрные десертные печенья или оборки и украшения, которые были выставлены на всеобщее обозрение, как священные реликвии, под нимфами и богинями ротонды. В дождливый день мужчина тут мог выкурить сигарету, изучая изгибы и неожиданные виды на мраморные галереи и миловидных женщин, пришедших купить нижнее белье по последней моде. Подобно изящной маркизе, галерея Вивьен была неизменно легкомысленной, а ее слава центра парижской моды распространилась далеко за пределами города. Слова «галерея Вивьен» выглядели как священный лейтмотив на прекрасно упакованных картонных коробках, которые доставляли дамам в провинциальных городах, когда их мужья отсутствовали. Короче, это было такое место, которое любая женщина могла спокойно посетить одна, не вызывая подозрений.

В тот воскресный день молодая женщина, которой придется остаться безымянной, вошла в галерею Вивьен и прошла через монументально-респектабельный подъезд дома номер 13. Она поднялась по великолепной винтовой лестнице, где окна, вставленные высоко в облицованной мрамором стене, давали возможность смотреть на лестницу и оставаться незамеченным. Она постучала в дверь, и ее провели в удобный кабинет мужчины, имя которого было написано на металлической табличке, именной почтовой бумаге и в бесчисленных рекламах – «бывший глава специального отряда сыскной полиции, который он возглавлял на протяжении двадцати лет с неизменным успехом».

Бюро универсального сыска в галерее Вивьен было первым в мире частным детективным агентством, основанным за два десятилетия до того, как Алан Пинкертон, «Видок с Запада», основал свое Национальное детективное агентство в Чикаго, которое предлагало ряд разумных услуг: «Предъявление иска и взыскание долга, сыск любого рода, наблюдение и расследования в интересах бизнеса и семьи». Появились другие агентства и стали подражать ему, но ни одно из них не стало процветающим, как охотно объяснялось в рекламном проспекте бюро:

«Все те, кто пытался подражать мне, оказались у разбитого корыта – их постигла неудача. «Набатный колокол» переплавился в тюрьмах Мезьер. «Маяк торговли» нашел свой конец в камерах Бисетр. «Светильник» пролил так много света на свои темные дела, что отправился в тюрьму на несколько месяцев. Их преемники неизбежно, в свою очередь, потерпят крах».

Для некоторых в рекламах бюро звучал оттенок угрозы. Это выглядело так, будто шантажист охватил своей деятельностью весь торговый мир Парижа…

«Некоторые бизнесмены, которые подписались на услуги моего бюро на несколько лет, а затем сочли возможным расторгнуть подписку, обнаружили, что, как только они отказались от моего опыта и советов, так сразу стали жертвой мошенников».

Но так как бюро оказывало такие полезные услуги, а либеральное правительство препятствовало полиции вмешиваться в семейные дела, оно пользовалось некоторым мощным покровительством. У него имелась огромная база данных, состоящая из регистрационных карточек на каждого известного преступника, и нескольких тысяч законопослушных граждан тоже, и команда специальных ищеек – «Циклоп», «Фавн», «Завсегдатай», и очень высокий детектив, который мог заглядывать в окна второго этажа, не нуждаясь в лестнице. Даже когда на бюро был совершен налет и более чем две тысячи старых досье сыскной полиции, относящихся к 1811–1827 гг., были конфискованы, политики страшились его системы регистрации данных так же, как преступники боялись кулаков Видока.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Урто, Магни. Исторический словарь улиц Парижа и его окрестностей. Париж, 1779– Это своеобразное объяснение уже не считается достоверным, и происхождение названия улицы в настоящее время официально «неясное».

Вернуться

2

Колокол (фр.).

Вернуться

3

Главное произведение (лат.).

Вернуться