Виктор Суворов
Рассказы освободителя

© Виктор Суворов, 1978–2015.

© ООО «Издательство «Добрая книга», 2015 – издание на русском языке, оформление.

* * *

Неутомимому борцу за мир, Генеральному секретарю Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Председателю Президиума Верховного Совета СССР, Председателю Совета обороны СССР, Маршалу Советского Союза, лауреату Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами», лауреату Ленинской премии по литературе, четырежды Герою Советского Союза, Герою социалистического труда, кавалеру ордена «Победа», восьми орденов Ленина, двух орденов Октябрьской революции, двух орденов Красного Знамени, орденов Богдана Хмельницкого, Отечественной войны и Красной Звезды, трижды Герою Чехословацкой Социалистической Республики, трижды Герою Германской Демократической Республики, трижды Герою Народной Республики Болгария, Герою Монгольской Народной Республики, Герою труда Монгольской народной республики, Герою Народно-Демократической Республики Лаос, Герою Республики Куба Брежневу Леониду Ильичу свой скромный труд посвящает автор

Редкой подлинности картина жизни и быта советской военщины.

Издательство YMCA-Press

Суворов рожден писателем, он напишет много хороших книг, сегодня он представляет нам свой первый шедевр.

Газета Times о первом издании книги Виктора Суворова «Освободители»[1] (Великобритания, 1981 г.)

Придет время, и манеру Суворова будут копировать, ему будут подражать. Эта перспектива не должна его смущать – он неподражаем.

Виктор Некрасов (Париж, 1982 г.)

Мы имели счастье много лет наблюдать Советскую Армию с близкого расстояния, мы многое о ней знали, о многом догадывались. Книга Суворова «Освободители», казалось бы, не открывает ничего нового. И все-таки – как интересно!

Gazeta Wyborcza (Польша)

Он [Виктор Суворов – Прим. ред.] обрисовал Советскую Армию скупыми мазками мастера.

Газета «Rzeczpospolita» (Польша)

Преподаватели побаивались его [Виктора Суворова – Прим. ред.] каверзных вопросов… Лично я, читая книгу «Освободитель»[2], был поражен, с какой точностью автор изобразил киевскую гарнизонную гауптвахту. Не скрою, самому мне пришлось там отсидеть в общей сложности пятьдесят с лишним суток.

Полковник Валерий Симонов, бывший начальник разведки 8-й гвардейской армии, однокашник Виктора Суворова по Киевскому высшему общевойсковому командному училищу (Газета «Московская правда». 31 июля 1994 г.)

Никто прежде не говорил о Советской Армии с такой откровенностью, отвергая любую цензуру, внешнюю и внутреннюю.

Виктория Шохина

Предисловие к первому изданию на русском языке

[3]

Ленин был врагом. Не простым врагом, но подлым, коварным, глубоко законспирированным вражиной. Обратим внимание на ленинское окружение, на тех проходимцев, с кем будущий вождь мирового пролетариата пил пиво в женевских кабаках и лондонских пабах, с кем дружбу водил, с кем в шалашах ошивался, с кем совершил государственный переворот и захватил власть.

В октябре 1918 года, в канун первой годовщины государственного переворота, массовым тиражом была издана почтовая открытка с портретами двенадцати главных вождей РСФСР – этакий парадный иконостас: Ленин в центре, одиннадцать апостолов вокруг[4].

Вот кем впоследствии оказались ленинские приспешники.

Свердлов – подписал постановление о красном терроре, то есть о массовом истреблении всех неугодных. Убит (не исключено, что по приказу своих ближайших соратников).

Троцкий – изгнан из Политбюро и ЦК ВКП(б), исключен из партии, выдворен из страны и лишен гражданства, обвинен в организации убийств, терроризме, шпионаже, пособничестве фашистам, вредительстве. Смертельно ранен агентом НКВД.

Зиновьев – как следует из приговора советского суда, самого справедливого суда в мире, «организовал террористический центр для совершения убийств руководителей коммунистической партии и правительства СССР, подготовил и осуществил злодейское убийство Кирова». Ясно, что враг такого калибра был осужден и расстрелян.

Каменев – вместе с Зиновьевым «организовал террористический центр для совершения убийств вождей пролетариата». Осужден и расстрелян.

Рыков – обвинен в измене Родине, шпионаже, совершении диверсий, терроризме и вредительстве. Осужден и расстрелян.

Бухарин. На судебном процессе Генеральный прокурор СССР охарактеризовал его так: «Шпион и убийца, орудует философией, как толченым стеклом, чтобы запорошить своей жертве глаза перед тем, как размозжить ей голову разбойничьим кастетом». Осужден и расстрелян.

Радек, как следует из приговора, «вступал в сношения с иностранными государствами в целях организации совместной борьбы против Советского Союза, систематически занимался шпионажем и вредительством». Получил тюремный срок и был убит уголовниками в тюрьме (по приказу из Кремля).

Крыленко – обвинен во вредительстве и терроризме, осужден и расстрелян.

Покровский – умер своей смертью, однако впоследствии выяснилось, что «школа Покровского»[5] была «базой вредителей, шпионов и террористов, ловко маскировавшихся при помощи вредных антиленинских исторических концепций».

Луначарский – умер своей смертью до начала Очищения, иначе был бы причислен к той же шайке злодеев, шпионов, террористов и вредителей.

Коллонтай – до самой смерти в 1945 году оставалась на дипломатической работе. Скептически относилась к семье, полагая, что женщины должны служить интересам класса, а не обособленной ячейке общества. «Судебная и психиатрическая медицина давно знает этот (ангелоподобный) тип среди прирожденных преступниц и проституток» – писал о Коллонтай в своем дневнике Иван Бунин[6].

Все они – Зиновьев и Каменев, Троцкий и Рыков, Радек и Бухарин, – на поверку оказались мразью, гнусными предателями, подлыми вредителями. Они залили страну реками крови, истребив миллионы своих сограждан. Это удалось им только потому, что они вознеслись на вершины ничем не ограниченной власти.

Кто же их вывел туда?

Сами пролезли. Под руководством Ленина.

Ленинских приспешников, всю так называемую «ленинскую гвардию» пришлось уничтожить: кому пулю в затылок, кого головой о бетонный пол, кому ледорубом по черепу.

«Зловонная куча человеческих отбросов» – так самый справедливый в мире советский суд охарактеризовал ближайших соратников вождя революции.

Кем же в таком случае был Ленин? Получается, что он был центром и вершиной зловонной кучи. На процессах над врагами народа было неопровержимо доказано, что большинство тех, кто делал революцию вместе с Лениным, были агентами иностранных разведок. Выходит, Ленин был главарем этой гнусной шайки, шпионским резидентом.

Три десятка лет с врагами народа боролся товарищ Сталин. Он истребил несметные толпы вредителей и шпионов. Но чем больше врагов уничтожал Сталин, тем больше их становилось. Да и сам Сталин оказался кровавым тираном. Он был убит своими верными учениками и соратниками. Коммунистическая партия Советского Союза на своих исторических съездах развенчала культ личности Сталина. По решению лучших представителей коммунистической партии, собравшихся в Кремле на съезд, тысячи памятников Сталину, гранитных и мраморных, бронзовых и чугунных, железобетонных и гипсовых, были разбиты, раздроблены, переплавлены, его портреты порезаны, его сочинения сожжены, а его труп вынесен из мавзолея.

После убийства Сталина вдруг выяснилось, что ближайший друг и соратник «гения всех времен и народов», Маршал Советского Союза Берия Лаврентий Павлович, главарь всех истребителей врагов, сам оказался врагом. Берию и всю его шайку пришлось расстрелять.

Кстати, предшественники Берии на посту верховного борца с врагами тоже все оказались врагами. Их пришлось изводить целыми поколениями: дзержинцев и менжинцев – руками Ягоды, «ягодинское отродье» (это не ругательство, а официальный юридический термин) – руками Ежова, ежовцев – руками Берии.

О том, насколько органы борьбы с врагами народа были заражены шпионажем и вредительством, говорит такая статистика. В 1935 году в НКВД были введены специальные звания. Для высших руководителей НКВД были установлены звания комиссаров Государственной безопасности 3-го, 2-го и 1-го ранга, для самого главного – звание Генерального комиссара Государственной безопасности. Звания комиссаров ГБ, от 3-го ранга до Генерального включительно, в тот момент получил 41 высший руководитель НКВД. Из них:

• один бежал в Манчжурию и позже был убит японцами,

• один был убит боевыми товарищами в кабинете старшего начальника,

• один сошел с ума и умер в сумасшедшем доме тюремного типа,

• трое покончили жизнь самоубийством (Мазо, Погребинский, Каруцкий),

• 35 человек расстреляны по обвинению в шпионаже, организации заговоров и террористической деятельности.

Врагов надо ликвидировать. С этим не поспоришь. Проблема в том, что и те, кто врагов ликвидировал, вновь и вновь на поверку оказались врагами родной коммунистической партии и советского народа, проходимцами, развратниками, примазавшимися карьеристами, беспринципными интриганами, волюнтаристами, о которых даже стыдно вспоминать.

Сотни миллионов людей во времена Ленина и Троцкого, Сталина и Берии, Маленкова и Хрущёва считали, что служат своей Родине, своему народу. Вы ошибались, дорогие товарищи. Вы служили врагам народа, вы служили мерзким ничтожным людишкам, предателям и шпионам. Вы выполняли явно преступные приказы врагов Отечества.

А потом наступила другая эпоха. Проходимцев и карьеристов разогнали, и на вершину власти поднялся великий политик, блистательный полководец, выдающийся борец за мир товарищ Брежнев Леонид Ильич.

Все любили Брежнева, и я любил.

Все кричали «ура», и я кричал.

Потом, почувствовав неладное, сбежал.

Теперь выясняется, что это было правильное решение. Оказывается, Леонид Ильич действительно был политиком ленинского типа, то есть вершиной и центром кучи зловонных человеческих отбросов, главарем преступной шайки, которая погрязла в роскоши и коррупции, доведя страну до экономической катастрофы.

Некоторые удивляются моей проницательности: как же я смог понять, что Брежнев был проходимцем, во времена, когда все его так любили? Никакого секрета: я его вычислил.

И если ты, мой читатель, сейчас служишь новым вождям, то вот тебе мое предсказание: настанет время, и очень скоро, когда те, кому ты служишь, окажутся в длинном списке врагов нашего народа.

Не веришь? Тогда сам займись статистикой. Копни архивы области, в которой живешь, загляни в архивы своего родного города или деревни, полка, в котором служишь, завода или колхоза, где работаешь, и увидишь, что все, кто правил, с ленинских времен, оказались врагами. Это следует из протоколов их собраний и съездов, из газеты «Правда».

Кстати, «Правду» во все времена издавали враги народа. В каждой роте и батарее была ленинская комната, а в ней – огромный портрет Ленина: прищурив лукавые глазенки, вождь читает «Правду».

Уже за одно это вождя можно было бы к стенке ставить, ибо он читал антисоветчину: в то время «Правду» возглавлял и редактировал отпетый вражина Бухарин, позже разоблаченный и расстрелянный. Ленин проявил полное отсутствие революционной бдительности и политическую близорукость, читая и нахваливая то, что ему подбрасывали враги.

Я был комсомольцем. Любопытства ради я собрал сведения обо всех руководителях Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи и понял, что эта организация всегда находилась в руках врагов. Рывкин и Щацкин, Смородин и Чаплин, Мильчаков и Косарев, Шелепин и Тяжельников – все в конечном итоге оказывались иностранными агентами, авантюристами, карьеристами и проходимцами.

Я пошел в армию и с ужасом обнаружил, что ее создал злейший враг пролетариата Лев Троцкий.

Я вступил в партию и ради все того же интереса собрал сведения обо всех, кто носил титул члена Политбюро. Оказалось, что в этой грязной шайке уровень самоубийств выше, чем в любой другой социальной группе на нашей планете.

Куда бы меня ни бросала судьба, я постоянно попадал в организации врагов и вредителей. Я обнаружил, что все, кто стоял над нами, с ленинских времен в конечном итоге непременно оказываются врагами. Чтобы не выполнять их преступных приказов и не наносить вред своему народу, я и бежал от врагов.

О своей жизни, о своей стране и ее армии я написал несколько книг и продолжаю писать. Эта книга – самая первая. Ее опубликовали на английском языке в 1981 году. Затем она выходила в свет на многих языках мира, даже на японском. Эта книга давно проникла за железный занавес и вернулась туда, откуда я бежал. Ее издавали на польском языке в подпольных типографиях не покорившейся коммунистам Польши, ее читают в Венгрии и Чехословакии. Теперь, наконец, в Париже книга выходит и на русском языке. Этого момента я ждал много лет. Книгу писал прежде всего для своих соотечественников, которые все еще находятся под властью врагов, не подозревая об этом.

Свято верю, что наступит день, когда наш народ сбросит врагов и освободится от их власти. Режим проходимцев и вредителей когда-нибудь неизбежно рухнет.

К этому делу я тоже приложил руку.

Виктор Суворов. Лондон, 13 сентября 1986 года

Часть первая

Губа

Контрольно-пропускной пункт Киевского высшего общевойскового командного дважды Краснознамённого училища имени Фрунзе. 25 марта 1966 года

1

– Служивый!

– Ну?

– Хвост гну! Вставай.

Закрываясь рукой от слепящего солнца, стараюсь оттянуть момент пробуждения.

– Я ночь в наряде стоял, мне сон по уставу положен – четыре часа.

– Хрен тебе в карман положен. Вставай, говорю. Арестовали нас всех.

Сообщение об аресте не произвело на меня решительно никакого впечатления. Я лишь отчетливо осознал, что добрых полтора часа как компенсация за бессонную ночь для меня безвозвратно потеряны. Сел на твердой кушетке. Потер лоб и глаза кулаком. Голова раскалывалась от недосыпа.

Зевнул, потянулся до хруста в суставах, вздохнул глубоко, чтобы окончательно рассеять сон, и, вертя головой, чтобы размять шею, поинтересовался:

– Сколько дали?

– Тебе пять.

– Повезло тебе, Витя. Нам с Сашком по десять суток припаяли, а Толяну, сержанту, все пятнадцать.

– Хреновая у нашего брата сержанта в училище жизнь: получаешь на пятерку больше, а сношают на четвертной.

– А автомат-то мой где? – хватился я.

– Да все уж в роте: и автоматы, и подсумки, и штыки. Сейчас старшина принесет вещевые и продовольственные аттестаты, в баньку, на стрижку и вперед!

В основной комнате контрольно-пропускного пункта срочно снятые с занятий первокурсники принимали документацию, пересчитывая папки с инструкциями. Их сержант деловито и сочувственно слушал нашего, участливо кивая головой.

– Глаз с него не спускал, команду проорал насколько глотки хватило, и ворота мои соколики открыли борзо, и глазами его пожирали аки львы рыкающие. Так на ж тебе, ни за хвост собачий пятнадцать всадил, а соколам по десятке. Ну, ладно, Коля, служи!

Наши ребята из караула зашли за нами и под конвоем повели на стрижку и в холодную баню.

2

В «приемном покое» Киевской гарнизонной гауптвахты чистота ослепительная. Вызывали по списку, в котором я оказался первым.

– Товарищ младший лейтенант, курсант Суворов для отбытия наказания на гарнизонную гауптвахту прибыл!

– Сколько?

– Пять суток ареста!

– За что?

«Тьфу ты, черт! – мелькнуло в голове. – И в самом деле, за что же это меня?»

Младший лейтенант с необычно широким лицом и удивительно маленькими ногами нетерпеливо буравит меня свинцовыми глазками.

– За что? – повторил он.

– Не могу знать!

– А кто арестовал?

– Не могу знать!

– У меня узнаешь, – ласково пообещал младший лейтенант. – Следующий!

Вошел мой сержант.

– Товарищ младший лейтенант, сержант Макеев[7] для отбытия…

– Сколько? – оборвал мордастый.

– Пятнадцать суток ареста!

– Кто дал?

– Первый заместитель командующего Киевским военным округом генерал-полковник Чиж!

– За что?

– Мы охраняли контрольно-пропускной пункт училища.

– А, – понимающе улыбнулся младший лейтенант. Он-то знал, да и все три армии округа знали манеру генерал-полковника Чижа арестовывать наряды контрольно-пропускных пунктов. Злые языки утверждали, что он арестовывал только наряды КПП, но арестовывал всегда, при любом посещении любого училища, батальона, полка, дивизии, любого полигона, стрельбища, склада – чего угодно; везде, где генерал-полковник Чиж проезжал контрольно-пропускной пункт, он непременно арестовывал весь наряд. И сроки давал стандартные: начальнику смены – пятнадцать суток ареста, бодрствующей смене – по десятке, спящим – по пятерке. Продолжалось это долгие годы. Все три армии и многочисленные отдельные части, подразделения, военные учреждения и организации подозревали, что заместитель командующего добивается для себя какой-то не предусмотренной Уставом церемонии встречи, но чего ему хочется, никто догадаться так и не сумел за все годы его пребывания на этом высоком посту.

На пороге приемного покоя появились два совершенно звероподобных ефрейтора, и прием начался.

– 10 секунд… Раздевайсь!

Сапоги, ремни, шапки, шинели – все мгновенно полетело на пол. И вот мы в чем мать родила встали перед мордастым.

– Кру-гом! Наклонись! Раздвинь! – младший лейтенант Советской Армии исследует наши задницы. На губе курить нельзя, злостные курильщики иной раз, завернув обломочек сигареты в бумажку, надеялись пронести его на губу в заднице. Хитрость эта давно известна губному руководству и пресекается немедленно и беспощадно.

Звероподобные ефрейторы завершили тем временем краткий, но предельно тщательный осмотр нашей одежды и обуви, брошенной на пол.

– 15 секунд… Одевайсь!

Если тебя арестовали не в городе, а в части или в училище, и ты проходишь стандартную подготовку к отбыванию наказания – получаешь продовольственный и вещевой аттестаты, идешь на стрижку и в баню, – найди пять минут, чтобы сменить свои сапоги на бо́льшие. Любой, зная, что тебя ждет, отдаст свои. Взяв твои меньшие, он будет страдать, может, не меньше тебя, терпеливо дожидаясь твоего возвращения. Но большие сапоги – спасение на губе. Если ты с трудом натягиваешь сапоги, то не поспеть тебе в те секунды: одевайсь! Раздевайсь! И пять суток ареста могут превратиться в десять, а то и в пятнадцать. Это явление обычное и именуется оно «дополнительный паек», или ДП для краткости.

– Документы на стол!

– Ефрейтор, примите ремни!

На губе все живут без ремней, чтоб не удавились. Правда, в истории Киевской губы был один очень изобретательный узник, который в одиночной камере, где не было ничего, кроме привинченной к полу табуретки, оторвав нижний прошитый рубчик гимнастерки, смастерил себе короткую и тонкую, но очень прочную веревочку. Все это он делал очень осторожно, под почти постоянным наблюдением выводных, которые круглосуточно патрулируют в коридоре. После этого он сделал маленькую петельку, конец которой привязал к ножке табуретки. Минут десять он катался по полу, закручивая петлю. А все ж таки удавился!

– Деньги, часы?

Нет, мы такое на губу не берем, все равно отберут, а потом чужие, поломанные выдадут. Жаловаться некуда.

– Ефрейтор Алексеев[8]!

– Я!

– Первым делом всех этих служивых на дровишки.

– Есть, товарищ младший лейтенант!

По необычно чистому заасфальтированному двору нас провели в небольшой хозяйственный дворик, окруженный очень высокой кирпичной стеной.

Первое, что сразило меня, – ослепительный порядок. Все дрова, уже напиленные, были сложены настолько аккуратно, что их торцы образовывали почти идеально ровную стенку. Каждое поленце отрезалось точно по эталону – 28 сантиметров, и отклонение в 3–4 миллиметра считалось браком, который жестоко пресекался. Все эти поленья через день все равно пойдут в печку, и такая точность их нарезки никому не нужна, но порядок есть порядок.

Те дрова, что нам предстояло с такой же точностью порезать и сложить, были привезены день-два тому назад, но и они не были свалены в кучу, но сложены с неописуемой любовью и даже, я бы сказал, искусством. Прежде всего, они были рассортированы по толщине: самые толстые – внизу, на них – все более и более тонкие, а на самом верху поленницы – самые тоненькие. Но те, кто поленницу складывал, обладали, видимо, тонким художественным вкусом. Они учли и цвет поленьев: те, что справа, были самыми темными, дальше, по мере перехода влево, располагались все более и более светлые. Нам предстояло это произведение искусства развалить, все дрова нарубить и нарезать по эталонам и вновь уложить.

Тут же, во дворе, лежала совершенно немыслимой формы коряга, похожая на все что угодно, кроме дерева. Это было фантастическое переплетение канатов или шлангов, или чего-то еще очень гибкого. Сучья были переплетены настолько затейливо, что с трудом верилось в способность природы создать такое чудо. При всей сложности переплетения сучьев, живо напоминающих клубок змей, коряга сохраняла предельно высокую твердость и прочность всех своих элементов. Она лежала во дворе, видать, не одно десятилетие, о чем свидетельствовали тысячи старых и совсем свежих надрезов пилой.

Каждый, кто проявлял строптивость, не до конца осознав, куда он попал, получал задачу нарезать дровишек, то есть распилить корягу. Вдобавок ко всему задачу эту ставили только одному человеку, никогда двоим сразу; и этот один получал для работы длинную, гибкую, но предельно тупую пилу, которой могут работать только два человека, но не один. Через час кто-нибудь из руководства губы приходил проверить, как идут дела, удивлялся, что еще ничего не сделано, после чего следовало наказание.

Когда мы вошли во двор, какой-то чернявый солдатик тщетно пытался сделать на поверхности коряги хотя бы один надрез. Его забрали минут через двадцать как не желающего работать.

В зависимости от настроения руководства действия неудачливого лесопильщика могли быть квалифицированы любым образом – от нежелания работать и пререкания с руководством (если он попытается доказать, что напилить дров такой тупой пилой невозможно) до категорического отказа выполнять приказы командования и даже попытки подрыва экономики страны. После этого начальник гауптвахты или его заместители могут сотворить с несчастным все, что им придет в голову.

А коряге этой выпала долгая жизнь. Я уверен, что она и сейчас лежит на том же самом месте, и какой-то несчастный тщетно пытается ее распилить. Закусил он губу, на глаза слезы навернулись, лицо перекошено. А время истекает…

Начав пилить дрова по эталону 28 сантиметров, мы узнали еще об одном очень интересном правиле. Мы-то хотели все напилить, наколоть, разложить поленья по толщине и по цветам, а уж потом подмести все опилки.

– Не-е-ет, так дело не пойдет! У нас так не принято! Порядок должен быть всегда!

Так и пошло. Отпилишь одно поленце – собери опилки, руками. Отпилишь второе – снова все собери. Ни веников, ни метелок нам не давали.

А к уникальной коряге конвой тем временем все водил и водил строптивых по одному: а напили-ка, брат, дровишек!

Часам к семи двор зашумел. Прибывали машины с губарями, которые весь день на морозе работали на бесчисленных объектах: кто на танкоремонтном заводе ленты гусеничные таскал, кто эшелоны со снарядами разгружал. Замерзших, мокрых, голодных, смертельно уставших, всех их по прибытии немедленно ставили в строй, ибо после работы положены занятия – три часа без перерывов. В общий строй поставили и нас; именно с этого момента и начинается для губаря отсчет времени, весь рабочий день до этого момента – лишь разминка.

Киевская губа знает только два вида занятий – строевую подготовку и тактику. Я не говорю здесь о политической подготовке оттого, что она не каждый день, а лишь два раза в неделю по два часа, и не вечером, а утром, перед работой, но о ней рассказ впереди. А пока строевая и тактика.

Полтора часа строевой – занятие совершенно изнурительное. Примерно сотня губарей в колонну по одному по кругу не идет, а именно рубит строевым шагом, задирая ногу на немыслимую высоту. Во дворе, кроме губарей, никого – ни начальников, ни конвоя, – но двор содрогается от их мощного топота.

Изредка кто-нибудь из штатных звероподобных ефрейторов выглянет на крылечко:

– Эй ты, ушастый! Да не ты, вот ты! Фильм «Обыкновенный фашизм» видал? То-то. А вот что-то у тебя, голубь, не получается так ходить, как люди-то в фильме строевым выбивали! Ну-кась потренируйся пока на месте.

Ушастый должен выйти в центр двора и топать на месте так, чтобы колени поднимались чуть ли не к груди. После такого распоряжения все, кто продолжает отбивать шаг по периметру внутреннего двора, рвение удваивают. Дело в том, что в центре двора асфальт несколько ниже, чем по краям, – это личная инициатива маршала Гречко в ту пору, когда он еще был генералом, командующим Киевским округом. Идея проста и гениальна: во время дождя и таяния снега посреди двора губы всегда образуется большая глубокая лужа. В летнее время, когда нет дождей, воды туда добавляют под предлогом поливания двора. Тот, кто оказался в центре двора, должен маршировать прямо в луже. Если там собирается человек пять, то они не только сами по уши вымокнут, но и брызгами порядочно намочат всех остальных, марширующих вокруг. Сушиться на губе негде, и топят ее только днем, когда губари на работе; к вечеру, когда они возвращаются в камеры, печки (а батарей там нет) давно уже холодные. «Гречкин бассейн» я испытал на собственной шкуре в марте, когда днем снег таял, а по ночам скрипели морозы.

Строевая подготовка проводится каждый день без выходных при любой погоде и при любой температуре, как, впрочем, и все другие «мероприятия». Полтора часа строевой подготовки при нашем стандартном темпе 60 шагов в минуту – это 5400 шагов, и каждый из них с максимальным подъемом ноги и невыносимым оттягиванием носка, ибо в центр-то двора никому неохота. За это строевая подготовка и именуется «индивидуальным зачетом». А за ним следует «коллективный зачет» – тактика.

Тактика в отличие от строевой подготовки базируется не на личном страхе каждого, а на социалистическом соревновании коллективов, и оттого она выматывает куда больше, чем строевая.

Занятия по тактике сводятся к отработке одного тактического навыка – переползания по-пластунски, то есть так, чтобы и голова, и все тело были максимально прижаты к грунту, в нашем случае – к асфальту. Руки и ноги должны двигаться проворно, а все тело – извиваться, как тело ящерицы.

Итак, переползание. Каждая камера сейчас – стрелковое отделение.

– Ориентир – береза! Отделение, к ориентиру по-пластун-ски… вперед!

Секундомер выключается, когда к ориентиру приползет последний из отделения, и если время отделения окажется неудовлетворительным, то последнему ночью камера устроит битие, ибо в социалистическом мире битие определяет сознание.

– Ну что ж, время неплохое, – чумазые, мокрые от пота, задыхающиеся губари, высунув языки, улыбаются, – но придется отделению время не засчитать: вот этот красавец задницу слишком оттопыривал, всё на карачках ползти пытался.

Что ж, красавцу ночью битие обеспечено – за то, что подвел коллектив камеры в социалистическом соревновании.

– Ну-кась, отделение, еще разок попробуем. На исходный рубеж бегом… арш! Ориентир – береза! Отделение, по-пластунски к ориентиру… Вперед!

– А вот на этот раз время хуже! Что ж, потренируемся.

В конце занятий начальник губы или его заместитель подводят итоги, худшей камере объявляют сперва фамилию того, из-за кого она сейчас примет испытание, затем следует команда:

– Ориентир – дуб…

Дуб – это значит надо ползти прямо через центр плаца, прямо по ледяной воде, прямо через водную преграду, изобретенную гениальным полководцем Гречко. Горазд был на выдумки товарищ Гречко!

3

Солдат Советской Армии кормят хуже, чем любых других солдат в нормальных странах, и в первый день на губе, после того, как целый день голодным он провел на морозе, после немыслимых нагрузок даже привыкший ко всему солдат не может все-таки побороть в себе отвращения к тому, что на губе принято называть ужином.

В первый вечер он не может прикоснуться к тому, что называется пищей. Он еще не готов смириться с тем, что есть надо не из отдельной, пусть даже собачьей, миски, а из общей кастрюли, куда налито месиво, отдаленно напоминающее суп или кислые щи. И пока в нем борются голод и чувство отвращения, следует короткая команда: «Встать! Выходи строиться!» После короткого гнусного мероприятия под названием «ужин» следует вечерняя поверка.

Под потолком коридора в морозной дымке тускло мерцают желтоватые лампы. Губа построена. Губа не шелохнется. Вечерняя поверка! Губа ждет команду! И после беглой переклички команда следует!

– Десять секунд… Раздевайсь!

И откуда только в этот момент берется прыть у до смерти уставших людей? Это удивительно, но сотне человек вполне хватает десяти секунд для того, чтобы полностью раздеться догола. Правда, каждый губарь долго и тщательно готовится к этой команде. Еще во время ужина он тайком расстегнул по одной пуговице на рукавах, чтобы по команде на каждом рукаве пришлось расстегнуть не по две, а лишь по одной пуговице. Все пуговицы на вороте гимнастерки лишь кажутся застегнутыми, а на самом деле краешек каждой пуговицы уже утоплен немного в петельку: лишь дернул за ворот, а все пять пуговиц сразу и расстегнулись. Великое дело – опыт! Каждый солдат знает десяток таких хитростей.

– Первая шеренга, три шага вперед, шагом марш! Вторая шеренга, кру-гом!

Обе шеренги уперлись лицом к противоположным стенкам коридора. Голые. По бетонному полу ветер гонит редкие снежинки.

– Наклонись! Раздвинь!

И пока борзые ефрейторы, почти как на советской таможне, роются в брошенных на пол гимнастерках, брюках и грязных портянках, капитан Мартьянов, начальник гауптвахты, или его заместитель младший лейтенант Киричек проводят священный ритуал осмотра наших задниц. Операция ответственная: а вдруг кто на работе гвоздь подобрал, в заднице его пронес, а ночью кровушку себе пустит на нарах? Днем-то конвойный за ним все время смотрит, а ночью хоть камеры и освещены слепящим светом, но до беды недалеко. Или кто окурочек в задницу заначил да ночью и закурит потихоньку!

Операция эта требует особой сноровки; видать, поэтому ефрейторов к ней не допускают, пусть в грязном белье роются, а тут только офицер Советской Армии может справиться!

– 15 секунд… Одевайсь!

Губу разводят по камерам, и начинается оправка.

4

Губа – не тюрьма. Тут параша не положена.

Разница между тюрьмой и губой огромная. Тюремщики имеют много времени для воздействия на заключенного. Руководство же губы во времени ограничено, поэтому оно, естественно, стремится максимально насытить программу пребывания солдата на губе и потому использует любые или даже все без исключения естественные человеческие потребности в воспитательных целях. Для максимального усиления воспитательного воздействия отправление естественных надобностей на губе превращено в ритуал, который проводится под зорким надзором руководства.

После развода губарей по камерам конвой и постоянный состав губы, иногда включая самого начальника, занимают свои посты, и ритуал начинается. Гремя замками, в камеру входят ефрейтор и двое конвойных. Губари построились и подравнялись, как на параде. Ефрейтор нехотя тычет в грудь первому грязным пальцем:

– Пошел!

Губарь, сорвавшись с места, несется по коридорам и лестницам. Конвой на всех углах и поворотах подбадривает его:

– Быстрей!

– Быстрей!

– Быстрей!

Губаря уговаривать не надо: он-то знает, что в любой момент за недостаточную скорость его могут вернуть обратно, иногда остановив у самой заветной двери.

– Видать, не очень тебе, голубь, туда хочется, а ну кругом в камеру!

Навстречу тебе уже несется по лестницам следующий, только пятки сверкают. Закончив с одной камерой, ефрейтор с конвоем запирают дверь и отправляются в следующую камеру. Часто ефрейтор может «забыть» отправить в туалет одного-двух в камере, а иногда и пропустить всю камеру. Жаловаться, однако, некому, ибо все происходит без нарушения советских законов.

Категорически утверждаю: на советских гауптвахтах не нарушается ни одна норма закона. Взять хотя бы оправку.

Самая демократическая в мире советская конституция гарантирует всем гражданам право на труд, например. Где, как не на губе, ты можешь всласть упиваться этим правом?

Или, допустим, право на образование. Хочешь или не хочешь, а три часа в день отдай строевой и тактической подготовке да плюс к тому два раза в неделю политическая подготовка. Это ли не образование?

Или, к примеру, право на отдых. Везут тебя каждый день на работу или с работы, вот и спи-отдыхай, или ночью на нарах отдыхай до самого подъема, аж до 5:30, если, конечно, тебя не загребли ночью для реализации твоего конституционного права на труд.

Но вот об отправлении естественных надобностей ни в Конституции, ни в любых других советских законах, уставах, приказах, инструкциях и руководящих документах абсолютно ничего не сказано. Так и не требуй ничего сверх положенного! Или ты против наших советских порядков?

– Конвой, ко мне!

5

Наконец, после оправки следует то, о чем губарь мечтает весь день с первого мгновения пробуждения – отбой!

Вновь гремит замок, вновь в камере появляется ефрейтор с конвоем. Камера построена, и старший по камере докладывает всемогущему ефрейтору о готовности «отбиться».

Следует еле слышная команда, только слабое шевеление губами – понимай как знаешь. Но камера понимает. Сзади за нашими спинами, примерно в метре, – край деревянных нар. По команде, которую мы воспринимаем скорее зрением, чем слухом, все десять человек, стоявшие спиной к нарам, совершают умопомрачительный трюк: прыжок назад на нары. Ни сгруппироваться, ни взмахнуть руками нет ни времени, ни места: все стояли в строю, тесно прижатые друг к другу. Из этого положения и совершается прыжок назад, в неизвестность. Хрен же его знает, обо что предстоит стукнуться головой: о край деревянных нар при недолете, о кирпичную стенку при перелете или о ребра, локти и черепа сокамерников при точном прыжке. А самое неприятное то, что совершенно нет времени развернуться лицом к голым доскам, а посему совершенно невозможно смягчить удар, который в этом случае всегда внезапен.

Слышится треск голов и сдавленный писк, но каждый застывает в позе, в которой коснулся нар. Жуткая боль в плече и совершенно невыносимая – в колене. Головой не врезался – и то хорошо. Глухая тишина вдруг разрывается грохотом падающих на доски тел: это соседнюю камеру тренируют, видать, ефрейтору не очень их отбой понравился. А пронесет ли нас сегодня?

– Подъем.

Команда подается предельно тихим голосом, и вся камера из горизонтального положения оказывается в вертикальном. И мгновения не прошло – все стоят подтянутые, заправленные, выровненные, готовы выполнить любое задание коммунистической партии и советского правительства! Видать, подняли нас вон из-за того жирного солдата в летной форме. Из штабных писарей, видать, падла поднебесная, мы тебя ночью сами потренируем! Будешь знать, как команды выполнять!

– Отбой.

Вновь слышится грохот падающих на нары тел и сдавленные стоны. Вновь вся камера цепенеет в положении, в котором десять тел коснулись нар. Ах, досада! Жирный писарь не долетел! Прыжок у него был мощным, но тело слишком жирное для солдата. Он здо́рово ударился боком о края нар и застыл в такой позе. Руки по швам, туловище на нарах, а ноги полностью свисают. На лице – ужас и страдание. Ну, ты у нас, боров, пострадаешь ночью! Для тебя все еще впереди!

Между тем ноги толстого писаря понемногу опускаются вниз, неумолимо приближаясь к бетонному полу. Солдат собирает весь остаток сил для того, чтобы, не шевельнувшись резко, попытаться перенести центр тяжести тела на нары. Ефрейтор терпеливо дожидается исхода этого балансирования. Вся кровь приливает к лицу толстого, он вытягивает шею и весь корпус, стараясь незаметно подтянуть ноги. Несколько мгновений кажется, что его вытянутое, как линейка, тело перевесит чуть согнутые ноги, но в следующий момент ноги вновь начинают уходить вниз и, наконец, край подошвы мягко касается пола.

– Подъем… Что ж ты, братец, спать-то не хочешь? Тебе командуют отбой, все, как люди, ложатся, а тебя, служивый, на сон не тянет. Приходится из-за тебя людей тренировать. Ну что ж, пойдем, я тебя повеселю… отбой.

Команда подается тихо и внезапно в расчете на то, что мы потеряли бдительность. Но мы эти штучки наперед знаем. Нас тут не проведешь. Мощный прыжок девяти человек, грохот и оцепенение. Лязгает замок, и я мгновенно засыпаю, прислонившись щекой к доскам, отполированным телами тысяч моих предшественников.

6

На губе нет снов. Только глубокий провал, только полное отключение всего организма. Всю ночь в камерах горит слепящий свет. Нары голые. Между досками просветы по три пальца. Холодно. Укрываться приходится только своей шинелью, ее же разрешается положить под голову и под бока. Шинель мокрая. И ноги мокрые. Голод не чувствуется – это ведь только первый день прошел.

Губа – не тюрьма. В тюрьме люди сидят в камерах значительно дольше, притерлись друг к другу, и поэтому там складывается какой ни есть, а коллектив. Во-вторых, в тюрьме содержатся люди, которые хотя бы однажды восстали против закона, против общества, против режима. На губе – запуганные солдаты вперемешку с курсантами. А курсачи – это люди, которые добровольно готовятся стать самой бесправной частью общества – советскими офицерами. С ними можно делать все что угодно. Все, кто сидел на губе и с кем мне удалось потом обсудить то, что я там видел, уверены, что режим на любой из тысяч советских гауптвахт может быть значительно усилен без всякого риска организованного сопротивления со стороны губарей, особенно в крупных городах, где курсанты составляют большинство.

7

Проснулся я среди ночи, но не от холода и не от жуткой вони девяти грязных тел, впрессованных в тесную камеру, которую не проветривают годами. Нет, проснулся я от нестерпимого желания посетить туалет. Это от холода такое бывает. Полкамеры уже не спит. Подпрыгивают, пританцовывают. Самые закоренелые оптимисты тихо, шепотом, через глазок упрашивают выводных смиловаться и отвести их в туалет. Выводные, однако, неумолимы, ибо знают, что их ждет за излишнюю мягкость.

На губе нет параш, ибо тут не тюрьма, а воинское учреждение. И посещает это учреждение высокое начальство. Чтоб означенное начальство не вырвало случаем от вони, параши не используются. Теоретически предполагается, что выводной (на то ведь и название придумано) должен иногда ночью губарей в туалет по одному выводить. Эта мера, однако, может начисто подорвать все воспитательное воздействие такого важного мероприятия, как оправка. Оттого-то и пресекаются попытки либеральных выводных (а это те же курсанты, ежесуточно сменяемые) откликаться на мольбы из общих камер.

Камеры подследственных, подсудимых и осужденных – другое дело. Сидящих в них выводят по первой просьбе. С одиночными камерами хуже. Но и оттуда иногда ночью выводят. Наверное, потому, что там психи сидят, которые на все готовы. А вот к общим камерам совсем другое отношение. Из них ночью никогда не выводят, ибо конвой знает, что арестанты, боясь общей ответственности, никому не позволят оправляться в камере. Убежден, что песня

Вы-вод-ной,
Отведи в сортир,
Родной!

рождена не тюрьмой, а гауптвахтой. Неважно какой, Киевской или Ленинградской, Берлинской, Читинской или Улан-Баторской, важно то, что песня эта старая и популярна во всей Советской Армии.

Между тем тяжелый засов лязгнул, что могло означать или непонятную милость конвоя или его гнев по поводу настойчивых просьб. Все, кто мгновение назад приплясывал в камере, как коты бесшумно запрыгнули на нары и притаились, прикидываясь спящими. В камеру, однако, просто втолкнули толстого писаря, который почти всю ночь чистил сортиры после оправки, и дверь вновь захлопнулась.

Толстый писарь совершенно измучен, в его красных от недосыпа глазах слезы, и его толстые щеки трясутся. Он, кряхтя, забрался на нары и, коснувшись грязной щекой жесткой доски, мгновенно отключился.

Камера тем временем вновь ожила. Я вместе со всеми затанцевал от нетерпения.

– Падла штабная, выссался в сортире, а теперь дрыхнет.

– Сука жирная, службы никогда не видал, и тут лучше всех устроился.

Всем, кто уже проснулся, спать хотелось даже больше, чем жить, ведь только сон может сохранить остаток сил. Но только один из нас спал сейчас. Оттого ненависть к нему вскипела у всех одновременно и мгновенно. Высокий солдат-автомобилист снимает свою шинель, накрывает голову мгновенно уснувшего человека. Все мы бросаемся к нему. Я вскакиваю на нары и бью ногой в живот, как по футбольному мячу. Лишенный возможности кричать, он лишь скулит. На шум возни к двери нашей камеры медленно приближаются шаги выводного. Его равнодушный глаз созерцает происходящее, и шаги так же медленно удаляются. Выводной – свой брат-курсант; наверное, сам не раз сидел. Он нас понимает и в этом вопросе полностью с нами солидарен. Он и сам бы не прочь войти в камеру да приложиться разок-другой, только вот не положено это, чтобы конвой руки распускал! Пресекается это.

Сейчас, наверное, часов пять утра. До подъема минут тридцать осталось. Самое тяжелое время. Ой, не выдержу! Кажется, все камеры уже проснулись. Наверное, сейчас во всех камерах бьют тех, кто оказался худшим на тактике или на работе, на вечерней поверке или отбое.

* * *

Первое утро на губе, как ждали мы тебя! Так поэты ждут восхода солнца. Только у нас нетерпения больше, чем у поэтов.

Никогда в жизни я не бегал так быстро, как во время первой утренней оправки. Несутся мимо меня стены, полы и лестницы, лица выводных и конвойных. И только одна мысль в голове: «Успеть бы!» Ничто не может меня отвлечь от этой мысли, даже чье-то совсем знакомое лицо и малиновые мотострелковые погоны, которые пронеслись мне навстречу. И только вернувшись в камеру и отдышавшись немного, соображаю, что видел в коридоре такого же губаря, как и я сам. Он бежал с оправки. Этот курсант – один из тех первогодков, которые сменили нас на КПП после нашего ареста, а это может означать только одно: Владимир Филиппович Чиж, генерал-полковник и заместитель командующего округом, въезжая в училище, арестовал нас, а через час, выезжая из училища, арестовал тех, кто нас сменил.

Суров был генерал-полковник. Жаль только, что, кроме того, как ему лично отдают почести, он больше никакими вопросами не интересовался.

Возвращение из коммунизма

Киевская гарнизонная гауптвахта. 29 марта 1966 года

1

Из миллиардов людей, населяющих нашу грешную землю, я – один из немногих, кто побывал в настоящем коммунизме и, слава Богу, вернулся оттуда целым и невредимым.

А дело было так. На губе во время утреннего развода ефрейтор Алексеев, тыча грязным пальцем в наши засаленные гимнастерки, скороговоркой объявил:

– Ты, ты, ты и ты – объект восемь.

Это значит – на танковый завод, грузить изношенные траки: изматывающая работа и совершенно невыполнимые нормы.

– Ты, ты, ты и вот эти десять – объект двадцать семь.

Это железнодорожная станция, разгрузка эшелонов со снарядами – пожалуй, еще хуже.

Конвой сразу же забирает своих подопечных губарей и уводит к машине на погрузку.

– Ты, ты, ты и вот эти – объект сто десять.

Это совсем плохо. Это нефтебаза. Очистка изнутри громадных резервуаров. Так провоняешь бензином, керосином и прочей гадостью, что потом невозможно ни есть, ни спать, и голова раскалывается от боли. Другую одежду не выдают, и мытья на губе не полагается. Но сегодня, кажется, пронесло.

Ефрейтор приближается. Куда же нас сегодня?

– Ты, ты и вот эти трое – объект двенадцать.

Куда же это?

Нас отвели в сторону, конвойный записал наши фамилии, дал обычные десять секунд на погрузку в машину, и мы, как борзые псы, легкие и резвые, влетели под брезентовый тент новехонького «газика».

Пока конвойный расписывался за наши души, я толкнул локтем щуплого курсанта с артиллерийскими эмблемами, видимо, самого опытного среди нас, который, услышав цифру «двенадцать», заметно приуныл.

– Куда это?

– В коммунизм, к Салтычихе, – быстро прошептал он и так же, шепотом, увесисто выматерился.

Услышав это, я тоже выматерился: каждый знает, что хуже коммунизма ничего на свете не бывает. Про коммунизм я слышал много и про Салтычиху тоже, но просто не знал, что это называется «Объект 12».

Конвойный, брякнув автоматом, перепрыгнул через борт, и наш «газик», пару раз чихнув бензиновым перегаром и тряхнув разок для порядка, покатил по гладкой дореволюционной брусчатке прямо в светлое будущее.

2

Коммунизм находился на северо-западной окраине древнейшей славянской столицы – матери городов русских, полуторатысячелетнего града Киева. И хотя он занимает солидный кусок украинской земли, увидеть его или даже его четырехметровые бетонные заборы непосвященному просто невозможно. Коммунизм спрятан в глухом сосновом бору и со всех сторон окружен военными объектами – базами, складами, хранилищами. И чтобы глянуть только на заборы коммунизма, надо вначале пролезть на военную базу, которую охраняет недремлющая стража с пулеметами да цепные кобели.

Наш ГАЗ-66 катил между тем по Брест-Литовскому шоссе. Миновав последние дома, проворно юркнул в ничем не приметный проезд между двумя зелеными заборами, игнорируя требования дорожного знака «Въезд воспрещен», установленного на въезде. Тут все было устроено, как и везде у нас: всем категорически запрещено, но кому-то можно.

Минут через пять ГАЗ-66 уперся в серые деревянные некрашеные ворота, которые совершенно не напоминали вход в светлое завтра. Ворота открылись перед нами и, пропустив нас, тут же захлопнулись. Мы очутились в мышеловке: с двух сторон высокие, метров по пять, стены, сзади деревянные, но, видать, крепкие ворота, впереди – ворота железные, еще крепче. Откуда-то вынырнули лейтенант и двое солдат с автоматами, быстро посчитали нас, заглянули в кузов, в мотор и под машину, проверили документы водителя и конвойного. Зеленая стальная стенка перед нами дрогнула и плавно отошла влево, открыв панораму соснового бора, прорезанного широкой и ровной, как взлетная полоса аэродрома, дорогой. За стальными воротами я ожидал увидеть все что угодно, но только не сплошной лес.

Справа и слева среди сосен мелькали громадные бетонные коробки хранилищ и складов, засыпанные сверху землей и густо заросшие колючим кустарником. Через несколько минут мы вновь остановились у немыслимо высокого бетонного забора. Процедура повторилась: первые ворота, бетонная западня, проверка документов, вторые ворота и вновь прямая гладкая дорога в лесу, только склады больше не попадались.

Наконец, мы остановились у полосатого шлагбаума, охраняемого двумя часовыми. В обе стороны от шлагбаума в лес уходил проволочный забор, вдоль которого рыскали серые караульные псы. Много в своей жизни я видел всяких собак, но эти чем-то поразили меня. Лишь много позже я сообразил, что любой цепной кобель в ярости рвет цепь и хрипит, надрываясь, эти же свирепые твари были безгласны. Они не лаяли, а лишь шипели, захлебываясь слюной и бешеной злобой. На то, видать, она и караульная собака, чтобы лаять лишь в случаях, предусмотренных уставом.

ГАЗ-66, преодолев последнее препятствие, остановился перед огромной, метров 6–7 высотой, красной стеной, на которой золотистыми буквами по полметра каждая было выведено:

ПАРТИЯ ТОРЖЕСТВЕННО ПРОВОЗГЛАШАЕТ: НЫНЕШНЕЕ ПОКОЛЕНИЕ СОВЕТСКИХ ЛЮДЕЙ БУДЕТ ЖИТЬ ПРИ КОММУНИЗМЕ!

И чуть ниже, в скобках:

Из Программы Коммунистической партии Советского Союза, принятой XXII съездом КПСС

Конвойный рявкнул:

– Десять секунд… К машине!

Мы, как серые воробушки, выпорхнув из кузова, построились у заднего борта. Десять секунд – жить можно, нас-то только пятеро; прыгать из машины – это совсем не то, что карабкаться в нее через обледеневший борт, да и легкими мы стали за последние дни.

Появился мордастый ефрейтор с барскими манерами, в офицерских сапогах. Видать, из здешних, из свиты. Ефрейтор коротко объяснил что-то конвойному, а тот заорал:

– Руки за спину! За ефрейтором, в колонну по одному! Шагом марш!

Мы нестройно потопали по мощеной дорожке, расчищенной от снега, и, обогнув живописный ельник, без всякой команды все вдруг остановились, пораженные небывалой картиной.

На лесной поляне, окруженной молодыми елочками, в живописном беспорядке были разбросаны красивые строения. Никогда раньше и никогда потом, ни в фильмах, ни на выставках зарубежной архитектуры я не встречал такого удивительного сочетания красок, прелести природы и изящества архитектуры.

Не каждый, кто пишет книжки, достоин звания писателя. Я себя пока писателем не считаю: мне не дано описать очарования этого места, куда меня однажды занесла судьба.

Не только мы, но и наш конвоир, разинув рот, созерцал небывалое. Ефрейтор, привыкший, видимо, к такой реакции посторонней публики, прикрикнул на конвойного, приведя его в чувство. Тот ошалело поправил ремень автомата, покрыл нас матом, и мы вновь вразнобой застучали каблуками сапог по дорожке, мощенной серым гранитом, мимо замерзших водопадов и прудов, мимо китайских мостиков, выгнувших свои кошачьи спины над каналами, мимо мраморных беседок и уютных сказочных домиков.

Миновав прелестный городок, мы вновь очутились в ельнике. Ефрейтор остановился на маленькой площадке, сплошь окруженной деревьями, приказал разгребать снег, под которым оказался люк. Впятером мы подняли чугунную крышку и отбросили ее в сторону.

Чудовищным зловонием дохнуло из недр земли. Ефрейтор, зажав нос, отпрыгнул в сторону в снег. Мы за ним, конечно, не последовали – можно ведь так и короткую очередь из автомата промеж лопаток схлопотать с эдакой прытью. Мы только зажали носы, попятившись от канализационной ямы. Ефрейтор глотнул чистого лесного воздуха и распорядился:

– Насос и носилки – там, а фруктовый сад – во-о-он там. К восемнадцати ноль-ноль яму очистить, деревья удобрить!

И удалился.

3

Райское место, куда мы попали, называлось «Дача командного состава Варшавского Договора» или иначе «Объект 12». Держали дачу на тот случай, если командование Варшавского Договора вдруг возгорится желанием отдохнуть в окрестностях стольного града Киева. Однако руководство Варшавского Договора предпочитало отдыхать на черноморском побережье Кавказа, и дача пустовала.

На случай приезда в Киев министра обороны СССР или начальника Генерального штаба имелась другая дача с официальным названием «Дача руководящего состава Министерства обороны» или «Объект 23». Так как министр обороны и его первые заместители приезжали в Киев не каждое десятилетие, то и эта дача пустовала.

На случай приезда в Киев руководителей коммунистической партии и советского правительства имелись многочисленные «объекты» в распоряжении киевских горкома и горисполкома, другие, посолиднее, в распоряжении киевского обкома и облисполкома, и самые солидные, не в пример нашим военным, в распоряжении ЦК КП Украины, Совета Министров Украины и Верховного Совета Украины. Так что было где разместить дорогих гостей.

Ни командующий Киевским военным округом, ни его заместители дачу на «Объекте 12» использовать не желали, – каждый имел персональную дачу. И вот с тем, чтобы «Объект 12» имел жилой вид, тут постоянно проживала жена командующего, а на «Объекте 23» – кто-то из его родственников. Сам же он, с девками, жил на своей персональной даче. (Организация, поставлявшая девок руководящему составу, официально именовалась Ансамблем песни и пляски Киевского военного округа. Такие организации были созданы во всех округах, флотах, группах войск, а также при всех вышестоящих инстанциях.)

Жену генерала армии Якубовского, который в то время командовал Киевским военным округом, обслуживал целый штат холуев. Не берусь говорить, сколько их было, ибо не знаю. Но точно знаю, что регулярно в помощь поварам, официантам, уборщицам, садовникам и прочим с губы привозили по 5–8 губарей, иногда и по 20, на самую черную работу, вроде нашей сегодняшней.

У губарей дача командного состава Варшавского Договора была известна под нехорошим именем «Коммунизм». Трудно сказать, отчего ее так окрестили – может быть, из-за плаката при въезде на дачу, может, за красоту того места, а еще, может быть, за органичное сочетание красоты и дерьма.

А дерьма было много.

– Глубока ли яма? – интересуется узбек, военный строитель.

– До центра земли.

– Так можно же было трубу сделать и соединить с городской канализацией!

– Это у них такая система просто для безопасности придумана, а то вдруг какая секретная бумага упадет, что тогда? Враг не дремлет. Враг все каналы использует. Вот и придумана здесь замкнутая система, чтоб утечки информации не было!

– Ни хрена-то вы, братцы, не понимаете, – подвел резюме щуплый артиллерист, – такая система придумана просто для сохранения генеральского экскремента, ибо он тут калорийный, не то что у нас с вами. Каков стол – такой и стул! Если бы какому-нибудь садоводу дали столько первосортного экскременту, он бы нашу родину в веках высокими урожаями прославил!

– Хватит болтать! – прервал дискуссию конвойный.

Хорошо, когда тебя конвоирует свой брат-курсант из твоего училища. Жизнь совсем не та. Он, конечно, знает, что если кто заметит поблажки со стороны конвоя арестантам, то конвойный после смены займет место на губе вместе с теми, кого он только что охранял. И все-таки свой брат в малиновых погонах – это куда лучше, чем ракетчики или авиация. Еще неплохо, когда охрану несут пусть и не свои ребята, но опытные – третий или четвертый курс. Те хоть и не свои, но уж на губе хоть разок да посидели. Те понимают, что к чему.

Хуже всего, когда охраняют сопляки, да еще и чужие. Первогодки всегда дурные и свирепые. Они инструкции понимают дословно. Именно один из таких и достался нам сегодня.

Высокий, мордастый, по заправке видно – первогодок, да еще все у него новое: и шинель, и шапка, и сапоги. У старослужащего так не бывает. У него что-нибудь одно может быть новым: или шинель, или сапоги, или ремень. Если все новое – значит, желторотый. А эмблемы у него войск связи. В Киеве это может означать Киевское высшее инженерное радиотехническое училище – КВИРТУ. Его курсантов в Киеве иначе как квиртанутыми никто и не называет.

Квиртанутый, кажется, начинает выходить из себя. Пора, значит, и за работу.

Итак, начинаем трудовой день в коммунизме. Один дерьмо насосом качает, остальные четверо таскают вонючую жижу в генеральский сад. В напарники мне попался тот щуплый курсант-артиллерист, самый опытный из нас. Работа была явно ему не по силам. И когда мы тащили груженые носилки, он весь краснел и кряхтел – казалось, вот-вот не выдержит. Помочь ему я ничем не мог, сам-то тащил еле-еле за свои ручки. Грузить меньше мы не могли, потому что вторая пара сразу поднимала шум, а конвойный грозился доложить кому следует.

Парня, однако, надо было поддержать, если не делом, то хоть словом. При груженых носилках это было абсолютно невозможно, но на обратном пути – вполне. Да и уходили мы метров на триста от зловонного люка и от конвойного, так что говорить было можно.

– Слышь, артиллерия, тебе еще сколько сидеть? – начал я после того, как мы вывалили первые носилки под старую яблоню.

– Все, я уже отсидел, – вяло ответил он, – если только сегодня ДП не схлопочем.

– Счастливый ты! Слышь, бог войны, а тебе до золотых погон много еще?

– Всё уже.

– Как всё? – не понял я.

– А так, всё. Приказ уж три дня как в Москве. Подпишет министр сегодня – вот тебе и золотые погоны; а может, он завтра подпишет, значит, я завтра офицером стану.

Тут я еще раз ему искренне позавидовал. Мне-то еще два года трубить. Два года – это настолько много, что я еще, в отличие от многих своих друзей, не начал отсчет часов и минут до выпуска. Я еще только дни считал.

– Счастливый ты, артиллерист, с губы прямо в баньку да на выпускной вечер. Везет же людям!

– Если ДП не получим, – мрачно перебил он.

– В этом случае амнистия положена.

Он ничего не ответил – может быть, оттого, что мы приближались к мордастому конвойному.

Второй рейс для артиллериста оказался труднее, чем первый: он еле доплелся до первых деревьев, и пока я опрокидывал носилки, он всем телом привалился к корявому стволу.

Парня надо было поддержать. Два козыря я уже бросил впустую: ни близкий выпуск из училища, ни близкое освобождение с губы его не обрадовали. У меня оставалась единственная надежда поднять его душевное состояние на должный уровень. И я решил подбросить ему мысль про светлое будущее, про коммунизм!

– Слышь, бог войны.

– Чего тебе?

– Слышь, артиллерия, вот тяжело нам сейчас, а придет время, будем и мы жить в таких вот райских условиях, в коммунизме. Вот жизнь-то будет! А?

– Как жить? С носилками говна в руках?

– Да нет же! – его душевная черствость огорчила меня. – Я говорю, настанет время, и будем мы жить вот в таких райских садах, в таких вот чудесных маленьких городках с бассейнами, а вокруг сосны столетние, а дальше – яблоневые сады. А еще лучше – вишневые. Слышь, поэзии-то сколько… Вишневый сад!

– Дурак ты, – устало ответил он, – дурак, а еще разведчик.

– Это почему же я дурак? Нет, ты постой! Это почему же я дурак?

– А кто ж, по-твоему, говно при коммунизме таскать будет? Теперь помалкивай, приближаемся.

Вопрос этот, такой простой и заданный таким насмешливым тоном, громыхнул меня словно обухом по загривку. Вначале он не показался мне неразрешимым, но это был первый в моей жизни вопрос про коммунизм, на который я не нашел сразу, что ответить. До того все было абсолютно ясно: каждый работает как хочет и сколько хочет, по своим способностям, получает же что хочет и сколько хочет, то есть по потребностям. Было ясно, что, допустим, один желает быть сталеваром – пожалуйста, трудись на благо всего общества и на свое благо, конечно, ибо ты равноправный член этого общества. Захотел быть учителем – пожалуйста, всякий труд у нас в почете! Захотел быть хлеборобом – что может быть почетнее, чем кормить людей хлебом! Захотел в дипломаты – путь открыт! Но кто же будет возиться в канализации? Неужели найдется кто-нибудь, кто скажет: да, это мое призвание, тут мое место, а на большее я не способен? На острове Утопия этим занимались рабы и арестанты, как мы сейчас. Но при коммунизме ни преступности, ни тюрем, ни губы, ни арестантов не будет, ибо незачем совершать преступления – все бесплатно. Бери, что хочешь, – это не преступление, а потребность, и все будут брать по своим потребностям, это основной принцип коммунизма.

Мы опрокинули третьи носилки, и я победно заявил:

– Каждый будет чистить за собой! А кроме того, машины будут!

Он с сожалением посмотрел на меня.

– Ты Маркса-то читал?

– Читал, – запальчиво отрезал я.

– Помнишь пример про булавки? Если делает их один человек, то три штуки в день, а если распределить работу среди троих – один проволоку режет, другой затачивает концы, третий хвостики приделывает – то уже будет триста булавок в день, по сто на брата. Это разделением труда называется. Чем выше степень разделения труда в обществе, тем выше его производительность. В каждом деле должен быть мастер, виртуоз, а не любитель, не дилетант. А теперь представь себе хотя бы город Киев, и как полтора миллиона его обитателей, каждый для себя, канализацию прокладывают и в свободное от общественной деятельности время чистят ее и поддерживают в исправном состоянии. А теперь про машины. Маркс пророчил победу коммунизма в конце XIX века, но тогда не было таких машин, значит, и коммунизм был в то время невозможен, так? Сейчас тоже нет таких машин, это значит, что сейчас коммунизм тоже невозможен, так или нет? И пока таких машин нет, кто-то должен ковыряться в чужом дерьме, – а это, извините, не коммунизм. Допустим, когда-нибудь сделают такие машины, но кто-то же должен будет их настраивать и исправлять, а это тоже, наверное, не очень будет приятно; неужели у кого-то будет и вправду потребность всю свою жизнь заниматься только этим? Ты же поддерживаешь теорию Маркса о разделении труда? Или ты не марксист?

– Марксист, – промямлил я.

– Приближаемся, поэтому вот тебе несколько дополнительных вопросов для самостоятельного размышления. Кто при коммунизме будет закапывать трупы? Самообслуживание? Или любители в свободное время этим будут заниматься? Да и вообще в мире очень много грязной работы, не всем же быть дипломатами и генералами. Кто свиные туши разделывать будет? А ты в рыборазделочном цехе был когда-нибудь? Рыбу подают, ее моментально разделывать надо и ни хрена не механизируешь. Как быть? А кто будет улицы мести и мусор вывозить? Да вывоз мусора требует сейчас квалификации, и немалой, и дилетантами не обойдешься. А официанты будут при коммунизме? Сейчас это прибыльное дело, а когда деньги ликвидируют, как тогда? И последнее: тот, кто сейчас о чистке говна никакого понятия не имеет, товарищ Якубовский, например, заинтересован ли он в том, чтобы настал когда-нибудь такой день, когда он сам свое говно за собой убирать будет? Ну, размышляй и помалкивай…

– Много болтаете, работать надо!

4

– Слышь, артиллерия, так что ж, по-твоему, коммунизма вообще никогда не будет?

Он даже остановился, сраженный моей дикостью.

– Да нет, конечно!

– А это еще почему? Контра недорезанная! Антисоветчик! – со всего размаху хрястнул я тяжеленные носилки оземь, и вонючая золотистая жидкость растеклась по ослепительно белому снегу и гранитной дорожке.

– Эх, что же ты наделал, – плюнул в сердцах артиллерист, – теперь по пять суток схлопочем, как пить дать.

– Да нет, вроде никто не видал. Снегом сейчас забросаем, – мы проворно принялись забрасывать снегом грязное пятно, но издали уже бежал наш конвойный.

– Вы что, лодыри, наделали! Только бы болтать! Отвечай за вас! Ну, вы у меня попляшете!

– Да ты не шуми, мы снегом сейчас забросаем, не видно будет, тяжеленная ведь зараза, из рук и вырвалась. А для сада тоже ведь хорошо. Снег через недельку растает, все и смоет.

Мордастый первокурсник, однако, не унимался:

– Вы бы не болтали, а дело бы делали! Ну вы у меня за это поплатитесь!

Артиллерист тогда сменил тон.

– Ты, балбес, послужи столько, сколько мы, тогда орать будешь! А если заложишь, сам же с нами и сядешь, за то, что недоглядел!

Я поддержал:

– Человеку документы на звание послали, он дня через три офицером станет. А ты еще сопляк…

– Это я-то сопляк? Хорошо же… – он вскинул автомат. – А ну работать… Живо… Вы у меня…

Артиллерист взялся за ручки:

– Пошли… Не хрен с бараном разбираться. Посадят его сегодня… Ты уж на мой опыт положись…

Мы побрели к канализационному люку.

– Заложит! – уверенно отрезал артиллерист.

– Не, – возразил я, – попсихует, к вечеру отойдет.

– Ну, посмотришь.

– Слышь, контра недобитая, так отчего же, по-твоему, коммунизма никогда не будет?

– А потому не будет… Только ты носилки не бросай! А потому не будет, что не нужен он, этот самый коммунизм, нашей партии коммунистической и ее ленинскому Центральному Комитету.

– Врешь, контра!

– Сопи в две дырки, псих несчастный. Уймись, не ори. По дороге туда невозможно с тобой разговаривать. Потерпи, сейчас разгрузимся, я тебе преподам.

Разгрузились.

– Так вот, представь себе, что коммунизм наступит завтра утром.

– Да нет, это невозможно, – оборвал я, – нужно сначала материально-техническую базу построить.

– А ты представь себе, что тысяча девятьсот восьмидесятый год наступил, и Коммунистическая партия, как обещала, эту самую базу создала. Так вот, что, собственно, обычный наш стандартный секретарь райкома будет иметь от этого самого коммунизма? Ась? Икры вдоволь? Так у него ее и сейчас сколько угодно. Машину? Да у него две персональные «Волги» и частная про запас. Медобслуживание? Да у него все медикаменты только иностранные. Жратва? Бабы? Дача? Да все у него это есть. Так что ничего нового он, наш дорогой секретарь райкома самого захудалого, от коммунизма не получит. А что он теряет? А все теряет! Так он на Черноморском побережье на лучших курортах пузо греет, а при коммунизме все равны, как в бане, не хватит всем места на том пляже. Или, допустим, изобилие продуктов, бери в магазине, что хочешь и сколько хочешь, и очереди там даже не будет; так все равно же хлопоты – сходи да возьми. А зачем ему это, если холуи ему все на цырлах сегодня носят; зачем ему такое завтра, если сегодня лучше? Он при коммунизме все потеряет: и дачу, и врачей персональных, и холуев, и держиморду из охраны. Так что на уровне райкома даже нет у них заинтересованности в том, чтобы коммунизм наступил завтра, и послезавтра тоже не хочется. А уж таким Якубовским да Гречкам он и подавно не нужен. Видал, как на Китай накинулись, – мол, в Китае уравниловка, все в одинаковых штанах ходят. А как же мы-то при коммунизме жить будем? Будет мода или нет? Если не будет моды, все будем в арестантских телогрейках ходить? Партия говорит: нет. А как тогда всех модной одеждой обеспечить, если она бесплатная и каждый берет сколько хочет? Да где же на всех баб лисьих шуб да песцов набрать? Вот жена Якубовского каждый день горностаевые шубы меняет. А если завтра коммунизм вдруг настанет, сможешь ли ты доказать доярке Марусе, что ее ляжки хуже, чем у этой старой дуры, и что ее положение в обществе менее почетно? Маруська баба молодая, ей тоже горностая подавай, и золото, и бриллианты. А ты думаешь, выдра Якубовская сама свои меха и бриллианты без боя отдаст? Вот и не хотят они, чтоб завтра коммунизм наступил, и все тут. Оттого исторический период придуман. Ленина читал? Когда он нам коммунизм обещал? Через десять – пятнадцать лет. Так? А Сталин? Тоже через десять – пятнадцать, иногда через двадцать. А Никита? Через двадцать. И вся коммунистическая партия народу клялась, что на этот раз не обманет. Ты думаешь, придет этот самый тысяча девятьсот восьмидесятый год – будет коммунизм? Ни хрена не будет. А думаешь, кто-нибудь спросит у коммунистической партии ответа за ложь? Никто не спросит! Задумывался ли ты, чертов разведчик, почему именно пятнадцать – двадцать лет все правители обещают? А это чтобы самому успеть пожить всласть, и чтобы в то же время надежда у народа не терялась. А еще чтоб успели все эти обещания забыться. Кто сейчас вспомнит, что там Ленин обещал? И тысяча девятьсот восьмидесятый год придет – ровным счетом никто не вспомнит, что время-то подошло, пора бы и ответ держать! За такие вещи коммунистическую партию и судить бы следовало!

– Сам-то ты коммунист?

– Не коммунист, а член партии. Пора разницу понимать!

Он замолчал, мы больше не разговаривали до самого вечера.

5

К вечеру мы-таки добрались до дна, вычерпали все. К самому концу работы на тропинке появилась тощая морщинистая особа в роскошной шубе. Шла она в сопровождении ефрейтора. На этот раз ефрейтор был вовсе не барином, но холопом.

– Смотри, – предупредил артиллерист, – будет Салтычиха сутки давать – не рыпайся. Она женщина слабая, но под трибунал живо упечет.

Ефрейтор окинул яму и сад одним взглядом и сладким голосом доложил:

– Все они сделали, я целый день…

– Только всю дорожку загадили и снегом закидали, – вставил наш конвойный.

Ефрейтор исподтишка бросил на конвойного ненавидящий взгляд.

– Какую дорожку? – ласково поинтересовалась тощая особа.

– А вот пойдемте, пойдемте, я вам все покажу! – размашистым шагом он двинулся по дорожке. Особа засеменила за ним.

Смеркалось. Начало подмораживать, и конвойный с трудом отбивал сапогом комья примерзшего снега.

– Вот тут, и снегом загребли, думали, я не замечу. А я все вижу.

– Кто? – вдруг визгнула старуха.

– А вот эти двое, дружки… Притаились… Думают, их не заметят… А мы все видим…

– По пять суток ареста каждому, – прошипела старуха, задыхаясь от бешенства, – а вы, Фёдор… А вы, Фёдор…

Лицо ее перекосило. Не договорив, она запахнула шубу и быстро пошла к чудесному городку. (Начальник гауптвахты капитан Мартьянов в таких случаях обычно показывал два растопыренных пальца и вопрошал: «Сколько?» – «Двое суток дополнительного ареста, товарищ капитан!» – «Нет, служивый, это не два, это римская цифра “пять”.»)

Лицо ефрейтора искривилось, он повернулся к нашему конвойному, который, видимо, не понял, что нечаянно насолил всемогущему Фёдору.

– Уводи свою сволочь! Я тебе, гад, припомню!

Конвойный недоуменно уставился на ефрейтора: так я ж как лучше старался!

– Иди, иди, я с тобой посчитаюсь!

Мы нестройно застучали подковами мимо чудесного городка, который с наступлением темноты стал еще краше. Какие-то дети резвились в бассейне, отделенные от мороза прозрачной зеленоватой стенкой. Высокая женщина в строгом синем платье и белом переднике наблюдала за ними.

6

Нашего возвращения из коммунизма дожидался заместитель начальника Киевской гарнизонной гауптвахты младший лейтенант Киричек, предупрежденный, видимо, о полученных ДП.

Младший лейтенант раскрыл толстую конторскую книгу.

– Так, значит, по пять суток каждому… Так и запишем. Пять… Суток… Ареста… От командующего округом… за… на… ру… ше… ни… е… воинской дисциплины.

– Ах, черт, – спохватился он. – Командующий-то в Москву улетел на съезд коммунистической партии. Как же это я! – Он покрутил книгу, затем, вдруг сообразив, перед словом «командующий», пыхтя, приписал «зам.». – Ну вот, все в порядке. А у тебя, Суворов, первые пять суток от зама командующего и вторые пять суток тоже от зама командующего. А третьи от кого будут? – И весело заржал собственной шутке. – Выводной!

– Я, товарищ младший лейтенант!

– Этих голубчиков в двадцать шестую. Пусть часок-другой посидят, чтоб знали наперед, что ДП – это не просто новый срок отмотать, это нечто более серьезное!

26-я камера на киевской губе именовалась «революционной», потому что из нее когда-то, еще до революции, сбежал знаменитый уголовник и будущий герой Гражданской войны Григорий Котовский, который в этой камере дожидался суда за какие-то темные делишки. Позже, в 1918 году, уркаган Котовский со своей бандой примкнул к большевикам и за неоценимые услуги в уголовном плане по личному указанию Ленина в торжественной обстановке был принят в революционеры. С него-то и начались неудавшиеся ленинские эксперименты по приручению российского уголовного мира. Опыт знаменитого революционера был всесторонне учтен, и после революции из той камеры уж больше никто не бегал.

В камере ни нар, ни скамеек – только плевательница в углу. И стоит она там неспроста. До краев она наполнена хлоркой. Вроде как дезинфекция. Окно, через которое сбежал герой революции, давно замуровали, камера настолько мала, а хлорки так много, что просидеть там пять минут кажется невозможным. Из глаз слезы катятся, перехватывает дыхание, слюна переполняет рот, грудь невыносимо колет.

Только нас втолкнули в камеру, опытный артиллерист, захлебываясь кашлем, оттолкнул меня от двери. Я-то хотел сапогом стучать, но, положившись на его опыт, отказался от этой попытки. Много позже я узнал, что артиллерист оказался прав и в этом случае: прямо напротив нашей 26-й камеры находилась 25-я, специально для тех, кому не сиделось в 26-й. После 25-й все успокаивались и возвращались в 26-ю умиротворенными и притихшими.

Между тем к нам втолкнули третьего постояльца. Мне было решительно наплевать на то, кто он таков, я и не старался рассмотреть его сквозь слезы, но опытный артиллерист, казалось, ждал его появления. Он толкнул меня (говорить было совершенно невозможно) и указал рукой на третьего. Протерев глаза кулаком, я узнал перед собой нашего конвойного.

Обычно арест никогда не начинается с 21-й, 25-й или 26-й камеры. Только тот, кто получает дополнительный паек, ДП, проходит через одну из них, а иногда и через две. Наш квиртанутый первогодок начал свою эпопею именно с 26-й камеры: то ли всемогущий ефрейтор напел младшему адъютанту или порученцу командующего, то ли наш конвоир рыпнулся, когда, сдав автомат и патроны, вдруг узнал, что его взвод возвращается в родные стены, а он почему-то на 10 суток остается на губе. Может быть, младший лейтенант, заместитель начальника гауптвахты, для потехи решил подсадить его к нам, наперед зная нашу реакцию.

Попав в белесый туман хлорных испарений, новый арестант захлебнулся в первом приступе кашля. Его глаза переполнились слезами. Он беспомощно шарил рукой в пустоте, пытаясь найти стенку.

Мы не были благородными рыцарями, и прощать его у нас не было ни малейшей охоты. Можно сказать, что бить беспомощного, ослепшего на время человека нехорошо, да еще в тот момент, когда он не ждет нападения. Может быть, это и вправду нехорошо для тех, кто там не сидел. Мы же расценили появление конвойного как подарок судьбы. Да и бить мы его могли только тогда, когда он был беззащитен. В любой другой обстановке он раскидал бы нас, как котов, слишком уж был мордаст. Я пишу, как было, благородства во мне не было ни на грош, приписывать себе высокие душевные порывы не намерен. Кто был там, тот поймет, а кто там не был, тот мне не судья.

Артиллерист указал мне рукой, и когда высокий электроник выпрямился между двумя приступами кашля, я с размаху саданул сапогом ему между ног. Он взвыл нечеловеческим голосом и согнулся, приседая, и в этот момент артиллерист со всего маха хрястнул сапогом прямо по его левой коленной чашечке. И когда тот забился в судорогах на полу, артиллерист, уловив момент выдоха, пару раз двинул ему ногой в живот.

От резких движений все мы наглотались хлора. Меня вырвало. Артиллерист захлебывался. Конвойный пластом лежал на полу. Нам не было абсолютно никакого дела до него.

Меня вновь вырвало, и я совершенно отчетливо понял, что пробыть в этом мире мне осталось совсем недолго. Мне ничего не хотелось, даже свежего воздуха. Стены камеры дрогнули и пошли вокруг меня. Издали приплыл лязг открываемого замка, но мне было решительно все равно.

Откачали меня, наверное, быстро. Мимо меня по коридору потащили конвойного, до сих пор не очухавшегося. И мне вдруг стало невыносимо жаль, что, очнувшись на нарах, он так и не поймет того, что с ним случилось в 26-й камере. Я тут же решил исправить ситуацию и добить его, пока не поздно. Рванулся всем телом, пытаясь вскочить с цементного пола, но из этого получилась лишь жалкая попытка шевельнуть головой.

– Ожил, – сказал кто-то прямо над моей головой, – пусть еще малость подышит.

Артиллерист был уже на ногах, его рвало. Кто-то совсем рядом произнес:

– Приказ министра обороны, он уже офицер!

– Приказ министра пришел сегодня, а подписан-то еще вчера, – возразил другой голос, – значит, амнистия распространяется только на срок, что он отбывал вчера. А сегодня, уже став офицером, он получил новый срок от заместителя командующего округом. И амнистия министра на новый срок не распространяется.

– Ах, черт. А если по такому случаю к заместителю командующего обратиться? Случай-то необычный!

– Да зам его в глаза не видел, вашего новоиспеченного лейтенанта. Это супруга самого́ распорядилась. А сам – он на съезд партии укатил. Не пойдете же вы к ней просить!

– Это уж точно! – согласился второй голос.

– А отпустить его под амнистию министра мы не можем: ежели она завтра с проверкой нагрянет, всем головы открутит!

– И это точно.

Случилось так, что, пока наш артиллерист чистил канализацию, министр обороны СССР подписал приказ, по которому артиллерист и еще двести счастливцев из курсантов превратились в лейтенантов. Приказ министра в этом случае является отпущением всех грехов. Но пока приказ шел из Москвы, наш артиллерист успел схлопотать новый срок, якобы от заместителя командующего Киевским военным округом. И никто ничего сделать не мог.

Но теперь артиллерист был офицером, и место его – в офицерском отделении, которое отгорожено от общего высокой стеной. Мы обнялись как братья, как очень близкие люди, которые расстаются навеки. Он грустно улыбнулся мне и как есть, перепачканный испражнениями супруги будущего Главнокомандующего объединенными вооруженными силами стран-участниц Варшавского Договора Маршала Советского Союза И. И. Якубовского, уже без конвоя пошел к железным воротам офицерского отделения.

* * *

В тот день в столице нашей Родины городе-герое Москве под грохот оваций тысяч делегатов и наших многочисленных братьев, съехавшихся со всех концов мира, в Кремлёвском дворце съездов начал свою работу XXIII съезд Коммунистической партии Советского Союза, съезд очередной и исторический.

С того дня Коммунистическая партия Советского Союза больше ничего торжественно не обещала нынешнему поколению советских людей.

Риск

Киевская гарнизонная гауптвахта. 31 марта 1966 года

1

Кажется, что политзанятия на губе – самое лучшее время. Сиди себе два часа на табуретке, посапывай и ни хрена не делай. Лучшего расслабления, лучшего отдыха ведь и не придумаешь.

Но так только кажется.

Такие мысли могут прийти только тому, кто на губе не сиживал, кто не предупрежден заранее о том, как себя на этих самых занятиях держать. Вся та кажущаяся простота для губаря малоопытного выливается кучей неприятностей. Попав на политзанятия впервые, губарь рад тому безмерно, но стоит ему отвлечься на мгновение, стоит лишь на секунду забыть, где ты, отчего и зачем находишься – вот беда и подкралась.

Измотанный бессонницей, жутким холодом, сыростью, голодом, непосильным трудом, постоянными унижениями и оскорблениями, а главное, ожиданием чего-то более страшного, организм, успокоившись и немного согревшись, расслабляется мгновенно.

И чуть отпустишь немного ту стальную пружину, что сжимаешь в себе с первого мгновения губы, как она с чудовищной силой, со свистом вырывается из рук. И не властен ты больше над собой…

Вот рядом понесло куда-то солдатика – сразу видать, не сиживал ранее, помутились ясны очи, веки слипаются, засыпает, сейчас уткнется буйной головушкой своей в грязную сутулую спину тщедушного матросика.

А матросик, видать, в Киев в отпуск прикатил, не иначе на вокзале патрули загребли. Видать, и матросик сейчас клевать начнет. И жалко солдатика того, и матросика, и себя жалко…

А ноги согреваться начали…

А в голове хмель разливается… Колокольчики зазвенели… Да так сладко… Голова на грудь валится… А шея ватная, она такого веса нипочем не выдержит… Поломается… Шею расслабить надо…

Вот ты, голубь, и спекся, и вместо теплых нар ждет тебя ночью вонючий сортир, и кухня ждет, это ведь еще хуже, а как отсидишь свое, еще и ДП получишь суток трое, а то и пять, чтоб не про кус черняшки мечтал, не о сухих портянках, а о политике нашей родной коммунистической партии, которая всем нам новые горизонты открывает. Так-то.

2

Сидел я не впервые. Штучки эти про политзанятия давно усвоил. Меня не проведешь.

Про сон я сразу не думал – слишком уж жрать хотелось, но и про жратву я тоже старался не думать – слишком в животе начинало болеть от таких мыслей. Одно мне не давало покоя с самого начала политзанятий: портянки бы сменить. Мои-то шесть дней уж мокрые, и как их ни мотай – все одно. А на дворе – то мороз, то вновь все раскиснет. Холодно ногам, мокро… Портянки бы сменить…

Стоп! Мысль опасная! Нельзя про сухие портянки думать! Мысль эта – провокация! Ее от себя гнать нужно. Так и до беды недалеко. Вот уж чудится, что сухие они совсем… Я ж их ночью на батарею положил… (Хотя и нет на губе батарей.) Они за ночь и высохли, так просушились, что не гнутся… Вот теперь и ногам тепло… Стой!

Да я ж не спал!

Два здоровенных ефрейтора, разгребая табуретки и распихивая губарей, движутся прямо на меня. Мать твою перемать! Да не спал я! Братцы! Я ж тоже человек! Советский! Такой, как и вы! Братцы! Да не спал же я!

Ефрейтор со злостью отталкивает меня в сторону. Я быстро поворачиваю голову вслед ему и тут же, сообразив, насколько это опасно, разворачиваюсь обратно. Но одного мгновения совершенно достаточно, чтобы разглядеть все до одного лица сидящих сзади. Все они, все без единого исключения, – лица задавленных страхом людей. Животный ужас и мольба в доброй полусотне пар глаз. Одна мысль на всех лицах: «Только не меня!»

Наверное, такое лицо было и у меня мгновение назад, когда казалось, что ефрейторы идут по мою душу. Боже, как же легко всех нас запугать! Насколько же жалок запуганный человек! На какую мерзость он только не способен ради спасения своей шкуры!

А ефрейторы тем временем подхватили под белы рученьки курсанта-летчика, что примостился в самом углу. Будущий ас – словно тяжелая деревянная кукла с веревочками вместо суставов. Да он и не спит, он полностью отключился, вырубился то есть, он, видать, не в этом мире. Волокут ефрейторы защитника отечества по проходу, а голова его, как брелочек на цепочке, болтается. Зря ты так, ас, контроль над собой теряешь! Нельзя так, соколик. Вот ты расслабился, а тебя сейчас в 26-ю революционную камеру с хлорочкой – живо очухаешься, а потом в 25-ю, а уж потом пять суток тебе добавят, это как два пальца намочить.

Черт! Сколько же еще младший лейтенант про родную коммунистическую партию будет долдонить? Ни часов, ни хрена. Кажется, уже часов пять сидим, а он все никак не кончит. Если бы портянки сменить, тогда еще можно посидеть, а так – невмоготу. Эх, не вынесу. Голова тяжелеет, вроде в нее две здоровенные чугунные гантели вложили. Только вот ногам холодно. Ежели б портянки…

Или почаще бы ефрейторы отключившихся из зала вытаскивали… Как-никак – все разнообразие, авось и дотянул бы до конца. Или бы на морозец сейчас, на нефтебазу или на танковый завод… Только бы вот портянки…

3

– Вопросов… нет?

Мощный ответ «Никак нет!» вырывается из сотни глоток. Это спасение! Это конец политзанятий! Кончилось…

И без ДП… для меня.

Сейчас последует команда «Построение на развод через… полторы минуты!» Это значит, что надо рвануться всей силой своей души и тела, всем своим желанием жить прямо к выходу, прямо в дверь, забитую вонючими телами грязных, как и я, губарей, и, разбрасывая их, вырваться в коридор. Важно не споткнуться – затопчут, жить-то всем хочется. Прыгая через семь ступенек, надо влететь на второй этаж и схватить свои шинель и шапку. Тут важно быстро найти свою шинель, а то если потом какому-нибудь балбесу достанется твоя, небольшая, и он в нее влезть не сможет, тебя быстро найдут, и схватишь пяток дополнительный за воровство, а того длинного балбеса посадят в твою же камеру за нерасторопность, вот и сводите счеты, кто прав, кто виноват, и у кого кулаки тяжелее. Схватив свою шинель и шапку, разбивая грудью встречный поток арестантов, рвущихся наверх к шинелям, несись вниз. А у дверей выходных уж пробка, и уж ефрейторы ловят последнего… Прыгай в толпу. Как ледокол, разбивай, дроби… А уж полторы-то минуты на исходе, а ты-то еще не в строю, еще не одет, еще не заправлен, еще и красная звездочка твоя не против носа и шапка не на два пальца от бровей. Нехорошо…

Итак, сейчас будет команда «Построение на развод через…» Все замерли в нечеловеческом напряжении, готовые сорваться со своих мест и, сокрушив других, выполнить приказ.

Но младший лейтенант нарочно медлит, испытывая наше стремление через полторы минуты стоять в строю. А все ли прониклись важностью момента? Все ли сжались в комок? Все ли напряглись и готовы зубами грызть своего соседа?

Но взгляд младшего лейтенанта упирается куда-то в угол, и никто не смеет повернуть голову и глянуть на то, что в такой момент могло привлечь внимание заместителя начальника Киевской гарнизонной гауптвахты. А заинтересовала его рука – грязная, недели две чистившая сортиры и ни разу после того не мытая.

В момент, когда младший лейтенант задал неизбежный вопрос: «Вопросов нет?», на который что есть мочи положено орать: «Никак нет!», эта рука поднялась в дальнем углу.

На губе никто и никогда вопросов не задавал: ясно все с первого момента. И вот на тебе! Желает вопрос задать!

Младший лейтенант знал ответы решительно на все вопросы, которые могла бы поставить жизнь. Кроме того, он был так велик и могуч, что мог бы сокрушить любого, кто таким дерзким способом осмелился нарушить его покой. Ведь даже после доклада какого-нибудь первого секретаря обкома никто не осмеливается задавать никаких вопросов. Здесь же речь шла не о каком-нибудь первом секретаре, власть которого хоть и слегка, но ограничена, тут некое низшее существо пыталось побеспокоить самого́ заместителя начальника Киевской гарнизонной гауптвахты!

Это явление заинтересовало младшего лейтенанта, тем более что он видел: губарь явно не первый день на губе, должен во всей глубине осознавать степень риска, которому он подвергает себя и всех, кто вместе с ним находится под арестом.

Младший лейтенант был хорошим психологом. Он безошибочно определил, почему полуживой, с ввалившимися глазами курсант-электроник берет на себя этот риск: он решил задать вопрос, чтобы польстить младшему лейтенанту и тем самым заработать своевременное освобождение. Ему явно осталось сидеть день-два, но если его пошлют на танкоремонтный завод, он не выполнит норму и получит еще пять суток, которые смогут превратить его на всю жизнь в забитого, униженного, запуганного полу-идиота. Может быть, даже служба его и карьера после такого необратимого процесса станут более успешными, но курсант не желает этого и готов идти на риск, чтобы уклониться от такого поворота судьбы.

Но не так легко польстить Всемогущему! И если лесть будет признана грубой, льстецу не поздоровится.

Лесть в форме вопроса должна сочетать в себе нечто оригинальное на грани дозволенного. И все мы это совершенно четко понимали.

– Что вы желаете? – подчеркивая свое уважение к проявленной храбрости, вежливо осведомился младший лейтенант.

– Курсант Антонов, арестован на пятнадцать суток, отбыл тринадцать суток наказания! – четко представился губарь. – Товарищ младший лейтенант, у меня вопрос!

Жуткая тишина воцарилась в зале. Все мы ждали именно этого, но необычайная дерзость замысла сразила нас. И муха, отогревшаяся за печкой, с гнетущим ревом, словно стратегический бомбардировщик, проплыла под потолком. Все мы согнулись и спрятали головы в плечи, как бы стараясь смягчить удар, а гнев мог обрушиться на любую голову.

– Задавайте ваш вопрос, – разрешил младший лейтенант и, подумав, добавил: – пожалуйста.

– Товарищ младший лейтенант, скажите, пожалуйста… Будет ли гауптвахта при коммунизме?

Плечи мои сжались, а голова опустилась еще ниже, как и у всех остальных, – не я один ждал удара обухом по своему загривку. Один лишь задавший вопрос стоял гордо и прямо, развернув впалую грудь и глядя умными серыми глазами прямо в глаза Всемогущему.

Тот на мгновение задумался, затем толстые его губы расползлись в почти детской улыбке. Вопрос явно пришелся ему по вкусу. Озорные огоньки загорелись в его глазах, и он с полной убежденностью и верой произнес:

– Губа будет всегда!

И радостно засмеялся.

Затем Всемогущий еще раз внимательно оглядел электроника и от души похвалил:

– Молодец! А теперь… А теперь дуй в сортир, и чтобы к вечеру он сиял, как у кота принадлежность!

Сотня голов завистливо охнула.

– Есть! – радостно рявкнул тот.

А что можно придумать лучше? Правда, после утренней сверхскоростной оправки сортир загажен изрядно, но за два-три часа его так вылизать можно – залюбуешься! А потом – а потом целый день только вид демонстрируй, вроде ты улучшаешь уже сделанное. Это ведь не вонючие бездонные ямы коммунизма! Эх, сортир! Это ночью его не очень приятно чистить, потому как вместо сна, а днем, в тепле, в уюте…

– Построение на развод через полторы минуты!

Всем телом я рванулся вперед, разгребая локтями столь же упорных своих товарищей…

4

То был чудесный день.

В тот день повезло и мне: в маленькой группе губарей я попал в окружной военный госпиталь – таскать тюки с грязным бельем. А конвойным нам попался артиллерист четвертого курса, явно не раз сидевший и потому покладистый. И когда поздно вечером он объявил десятиминутный перерыв, и мы расселись на обледеневших бревнах, прислонившись спинами к теплой стенке кочегарки, сердобольная разбитная сестричка из кожно-венерологического отделения принесла нам целый ящик огрызков чудесного белого хлеба. Мы с наслаждением жевали его, не в силах делиться впечатлениями того незабываемого дня. Но каждый, я в том уверен, думал в тот момент о храбром курсанте, о риске, на который он себя обрекал, о точности его психологического расчета, о безграничных возможностях человеческого разума.

* * *

Много лет спустя мой добрый приятель Валера Симонов, в то время – курсант соседнего взвода, а впоследствии – полковник, начальник разведки 8-й гвардейской армии, написал:

Лично я, читая книгу «Освободитель»[9], был поражен, с какой точностью автор изобразил киевскую гарнизонную гауптвахту. Не скрою, самому мне пришлось там отсидеть в общей сложности пятьдесят с лишним суток.

Московская правда. 31 июля 1994 г.

* * *

В Киевском высшем общевойсковом командном училище был у меня старший товарищ. Звали его Вица. Все мы к нему относились с каким-то подчеркнутым уважением, с первой встречи признавая его авторитет и старшинство. Его превосходство над всеми курсантами чувствовали и наши командиры, и уже на втором курсе он получил звание старшего сержанта и должность заместителя командира взвода. Вица был почетным обитателем киевской губы. Был он безупречен в учебе и службе, а на губу попадал не за свои проступки, но за грехи своих подчиненных, которых не сдавал.

На выпускном вечере мы предрекали друг другу судьбу. И на меня вдруг что-то нашло. Повернулся к нему и отрезал: должность тебе, Вица, – министр обороны СССР, звание – Маршал Советского Союза.

Никто не сомневался, что у него будет вертикальный взлет. Но никто не думал, что набирать высоту он будет так стремительно. Воинские звания Вица получал досрочно, и почти каждый год – повышение в должности. Командиром полка он стал через восемь лет после выпуска. Окончил две военных академии. За два десятка лет, не пропустив ни одной ступени, поднялся от командира взвода до первого заместителя командующего 13-й армией. А затем был назначен командующим 6-й гвардейской танковой армией.

Но мое пророчество не сбылось. Пока Вица, побивая рекорды скорости, шел вверх по крутым служебным лестницам без перил, Советский Союз рассыпался. Не стало ни СССР, ни Маршалов Советского Союза. Потому Виталий Григорьевич Радецкий, прямой потомок героя русско-турецкой войны 1877–1878 годов генерала от инфантерии Фёдора Фёдоровича Радецкого, стал министром обороны Украины и первым в ее истории получил звание генерала армии.

Когда в 1993 году командующего войсками Одесского военного округа генерал-полковника Радецкого утверждали на должность министра обороны Украины, депутат Верховной Рады задал ему вопрос: а киевская гауптвахта останется такой, как в книжке Суворова расписано?

Виталий Григорьевич тогда еще эту книгу не прочитал и не понял, о чем речь, потому подтвердил: да, да, все будет как у Суворова.

Всегда готовы!

Киев. 1967 год

1

Сапоги сияли так, что их смело можно было использовать во время бритья вместо зеркала, а брюки были так наглажены, что если бы вдруг муха налетела на стрелку, она непременно раскололась бы надвое. Все мы заступали в городской патруль, и наш внешний вид проверял лично военный комендант города Киева. А уж он-то шуток не любил! Малейшее нарушение в формы одежды – десять суток ареста. Это была давняя норма, хорошо известная всем. Сейчас полковник завершал инструктаж:

– И в заключение нормы выработки: вокзал – сто пятьдесят нарушителей, парки отдыха – сто двадцать, остальным по шестьдесят.

Полковник не говорил главного, но в этом и не было необходимости. Все знали, что за невыполнение нормы провинившихся не сменяют в 24:00, как положено, а отправляют на «большой круг», на всю ночь, и если к утру патруль не наловит еще 30 нарушителей, то за этим следует губа, при этом вчерашний патруль сажают в камеры, где сидят жертвы именно этого патруля. Это всем давно известно, и напоминать об этом было излишне.

– Нормы научно обоснованы и проверены многолетней практикой. Что ж, наши цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи!

Наш патруль – три человека: капитан Задиров и мы, два курсанта-выпускника. Наша служба – 480 минут. Смена в 24:00. План – 60 нарушителей. Это значит – одно задержание каждые 8 минут. Другими словами, любой военный, встретившийся нам, должен быть остановлен и возведен в ранг нарушителя. Если за восемь часов нам встретится только 59 солдат, матросов, сержантов, старшин и офицеров, то «большой круг» обеспечен, а ночью где ж ты еще 30 человек наловишь?

Успех службы в патруле во многом зависит от характера начальника патруля. Если он в меру свиреп и сообразителен, то план выполнить можно.

– Товарищ сержант, вы нарушаете форму одежды!

– Никак нет, товарищ капитан.

На сержанте все блестит, придраться явно не к чему.

– Во-первых, вы пререкаетесь с начальником патруля, а во-вторых, верхняя пуговица мундира у вас не в сторону Советской власти. Документы!

Точно! Блестящая пуговица с серпом и молотом внутри пятиконечной звезды пришита чуть-чуть неровно, а может быть, пуговица не очень плотно пришита, разболталась и оттого молоточек повернут не вверх, как ему подобает, а немного вбок. На этом можно поймать любого, вплоть до министра обороны, – попробуй уследи, чтобы все пуговицы постоянно были повернуты молоточками точно вверх.

На увольнительной записке сержанта капитан размашисто пишет: «Увольнение прервано в 16:04 за грубое нарушение формы одежды и пререкание с патрулем». Я записываю фамилию и номер части сержанта, и нарушитель, козырнув капитану, отправляется в свою часть. Сейчас сержант совсем беззащитен, его увольнительная записка больше недействительна, и если по дороге в часть его задержит другой патруль, то ему уже могут пришить самовольную отлучку.

Итак, первого мы взяли на четвертой минуте, еще 476 минут и 59 нарушителей.

– Товарищ рядовой, вы нарушаете форму одежды!

– Никак нет, товарищ капитан, не нарушаю.

– Товарищ рядовой, вы пререкаетесь с начальником патруля!

– Никак нет, товарищ капитан, я не пререкаюсь, я только хотел сказать, что я форму не нарушаю.

– Курсант Суворов!

– Я!

– Вызывайте дежурную машину – злостный нарушитель!

– Есть дежурную машину!

Пока мой напарник записывает фамилию злостного, а капитан ловит еще одного, я бегу к ближайшей телефонной будке.

Да… Сержант-то был поопытнее, на второй фразе язык прикусил. А солдатик зеленоват. Оттого тебя, родной, сейчас с почестями повезут. Я бегом возвращаюсь от телефона, а рядом со злостным уже стоит курсант-летчик: нечеткое отдание чести. 16 минут службы – три нарушителя, так бы и дальше!

– Товарищ старшина, у вас козырек не на два пальца от бровей!

– Никак нет, товарищ капитан, точно на два пальца.

– Пререкаетесь! Документы!

С нашим капитаном не соскучишься, молодец, ничего не скажешь. А что это там в кустах? Никак смертельно пьяный защитник отечества? Точно, он.

Между улицей и тротуаром – чахлый кустарник. Туда-то и завалился в стельку пьяный воин. Мундир нараспашку, правый погон оторван, грудь, брюки, сапоги – все облевано, все в грязи. Фуражку он давно потерял. Переворачиваем на спину. Эх, черт, не повезло! Погоны у него малиновые: курсант нашего родного высшего общевойскового командного училища. Своих не трогаем, свой – не нарушитель, ибо между всеми частями гарнизона идет напряженное социалистическое соревнование! Свое училище подводить нельзя. Но трепещи, авиация, артиллерия и все прочие! А своего не возьмем – просто выпил человек лишнего, с кем не бывает. Машина, вызванная из училища, тихо увозит загулявшего. В статистику он, конечно, не входит, не считается. Да и забрали его только потому, чтобы не замерз, а то еще простудится. Земля-то холодная, не лето.

– Товарищ лейтенант, вы нарушаете форму одежды!

Лейтенант послушно молчит. Грамотный.

– У вас, товарищ лейтенант, перчатки черные, а должны быть коричневые!

– Так точно, виноват, товарищ капитан.

– Документы!

У нашего капитана тоже черные перчатки. А где же их, коричневые, возьмешь? Офицеру перчатки не выдаются, потому что промышленность не выпускает коричневые. Офицеру на перчатки деньги выдаются: мол, купи сам. Но купить их негде. Повторяю, советская промышленность коричневых перчаток не выпускает. Кто в Германии служил, тот себе на всю жизнь пар двадцать накупил. А кто не служил, того патрули ловят.

Перед заступлением на дежурство всем офицерам полковник Еремеев под расписку лично выдал по паре кожаных коричневых перчаток на время, поносить. Но перчатки эти были настолько заношены, изорваны и велики, что офицеру в них просто неприлично ходить. Оттого наш капитан их немедленно снял и аккуратно спрятал в карманы – не приведи Господи потерять!

– Так отчего же вы, товарищ лейтенант, форму нарушаете? Или приказ министра обороны вас не касается?

– Виноват.

– Идите!

– Есть.

Фамилия лейтенанта красуется в нашей статистике. Придет время лейтенанту в академию поступать – глянут большие начальники в личное дело: мать честная, сто раз за один только год остановлен патрулями, и все время за одно и то же нарушение! Да он же неисправимый! Сажать таких! А вы – в академию! Думать надо!

– Товарищ старший лейтенант, вы нарушаете форму одежды! У вас перчатки черные. Или приказ министра обороны не читали? А почему же нарушаете? Умышленно? Из любви к нарушениям?

Капитан снимает свою черную перчатку и записывает фамилию старшего лейтенанта в список нарушителей.

2

До смены 2 часа 17 минут. В нашем списке 61 нарушитель. В темноте, не замечая нас, мурлыкая что-то под нос, бредет явно захмелевший артиллерист. А наш капитан его вроде и не замечает.

– Разрешите, товарищ капитан, «бога войны» прихватить?

– О, нет, пусть живет, он шестьдесят второй. И запомни, Витя: план должен быть всегда перевыполнен, но с минимальным превышением. Это закон всей нашей жизни. Понимать пора: «Нормы научно обоснованы и неоднократно проверены жизнью». Пойдем мы же в патруль через пару месяцев, а нам и дадут наловить не шестьдесят, а шестьдесят пять, а то и все семьдесят. А пойди их, семьдесят, налови. Современные нормы оттого и существуют, что находились балбесы вроде тебя, которые всё перевыполнить старались, а их же, этих балбесов, патрули теперь по городу ловят. То-то.

Счастливец артиллерист, так и не заметив нас, бредет неизвестно куда. Если все патрули на его маршруте уже выполнили и слегка перевыполнили план, то может он, пьяный, преспокойненько идти через весь город. По всем центральным улицам, расстегнутый, грязный, с нахальным хмельным взором.

Число пьяных и подвыпивших солдат, курсантов, сержантов между тем продолжает нарастать. Большинство из них давно поняли преимущества плановой системы и таились где-то до вечера. Чувствуется, что контроль ослаб почти одновременно сразу во всех районах города. Все патрули спешили пораньше выполнить план, чтобы исключить попадание на «большой круг», и теперь все изменилось. Наиболее опытные проходимцы и алкаши используют «разрядку напряженности» в своих далеко не благородных целях. С 24:00 все они, даже самые пьяные, прижмут хвосты, ибо знают, что на маршрут выходят самые глупые, самые неудачливые патрули, которым дня не хватает, чтобы наловить кого попало.

Несмотря на возросший поток настоящих нарушителей, пьяных и хулиганистых, делать нам решительно нечего. Мы сидим на скамейке парка под голыми еще ивами. Капитан дает консультацию по тактике германских танковых войск – выпускные экзамены не за горами.

– Тактика, братцы мои, вещь сложнейшая. Когда нашим генералам говоришь, что тактика сложнее шахмат, они смеются, не верят. А чего же тут смеяться? Шахматы – самая грубая, самая поверхностная модель боя двух армий, причем армий примитивнейших. А в остальном все как на войне: король беспомощный и неповоротливый, но его потеря означает полное поражение. Король – это точное олицетворение штабов, громоздких и малоподвижных; уничтожил их – вот тебе и мат. Под ферзем я понимаю разведку, во всей ширине этого понятия, разведку всемогущую и всесокрушающую, способную действовать самостоятельно и молниеносно, ломая все планы противника. Конь, слон и ладья в комментариях не нуждаются. Тут сходство очень большое. Особенно в действиях кавалерии. Вспомните Бородинское сражение, рейд кавалерии Уварова и Платова в тыл Бонапарту. «Ход конем», не только по содержанию, но и по форме, гляньте только на карту! И никого русская кавалерия не рубила в не гнала, а только появилась в тылу и все. Но Бонапарт при ее появлении воздержался от того, чтобы направить в бой свою гвардию. Это во многом и решило судьбу сражения и России. Вот вам и ход конем.

– Современный бой, – продолжал капитан, – в тысячи раз сложнее шахмат. Если на шахматной доске смоделировать маленькую современную армию, то количество фигур с самыми разнообразными возможностями резко увеличится. Чем-то придется обозначить танки, противотанковые ракеты, противотанковую артиллерию и артиллерию вообще, авиацию истребительную, штурмовую, бомбардировочную, стратегическую, транспортную, вертолеты, всего не перечислишь… И все это нуждается в едином замысле, в единой воле, в теснейшем взаимодействии. Наша беда и главное отличие от германцев в том, что мы привыкли считать слонов да пешек, не обращая никакого внимания на их грамотное использование. А между тем германцы войну против нас начали, имея всего-навсего три тысячи танков против наших двадцати четырех тысяч. Мы сейчас много всяких версий выдвигаем, только главного признать не хотим – того, что германская тактика была куда более гибкой. Попомните мои слова: случится что-нибудь на Ближнем Востоке, разделают они нас под орех, на количественное и качественное превосходство хрен положат. Что толку в том, что у тебя три ферзя, если ты в шахматы играть не умеешь? А наши советники играть не умеют – это факт, посмотрите только на начальника кафедры полковника Солоухина, он только что из Сирии вернулся…

– От чего же все это идет? – не удержался я.

Капитан смерил меня долгим взглядом и изрек:

– От системы.

Ответ был явно непонятен нам, и он добавил:

– Во-первых, выдвигаются начальники по политическому критерию: выбирают не из тех, кто умеет играть или хочет этому научиться, а тех, кто идеологически подкован; во-вторых, наша система нуждается в отчетах, рапортах и достижениях. На том стоим. Рапорты об уничтожении тысяч германских танков и самолетов в первые дни войны были настолько фальшивыми и неубедительными, что политическое руководство страны перешло к показателям территориальным как наиболее объективным. Отсюда наша любовь к штурмам городов и высот. Но вы попробуйте в шахматной игре стремиться не к уничтожению вражеской армии, а к захвату территории противника, несмотря на потери. Что из этого выйдет? То же, что у нас на войне вышло. Победили мы только потому, что миллионы своих пешек не жалели. Если наш Генеральный штаб и военные советники вздумают захватить территорию Израиля вместо того, чтобы сначала уничтожить его армию, нам это очень дорого обойдется. Мат евреи нам, конечно, не поставят, но уничтожение Израиля будет стоить очень дорого при такой тактике. Но хуже всего, если, не дай Бог, столкнемся мы с Китаем, тут и пешки нам не помогут, у них все равно больше.

Капитан сплюнул и в сердцах пнул консервную банку кончиком лакированного сапога. Та загромыхала по темной аллее под ноги порядочно выпившему саперу, пристающему к молоденькой девушке. Молчаливая борьба в темноте, видимо, напомнила капитану о том, что мы еще в патруле, он зевнул и резко сменил тему разговора:

– Курсант Суворов, ваши выводы о нашей сегодняшней патрульной службе, только быстро!

Я немного опешил.

– Общевойсковой командир – хозяин поля боя, он координирует действия разведчиков, танкистов, мотострелков, минометчиков, саперов, артиллеристов, обстановку он должен оценивать мгновенно. Ну! Выводы!

– Э… Много мы наловили нарушителей… Э… Подняли дисциплину… Э… Благодаря вам… – попробовал я неуклюже вплести подхалимаж.

– А ни хрена-то ты, Витя, будущий лейтенант, не соображаешь, или не хочешь соображать… Или хитришь. Слушай, только между нами: в полностью плановом хозяйстве и террор может быть только плановым, то есть совершенно идиотским и неэффективным, это во-первых. Во-вторых, работали мы сегодня методом второй пятилетки, то есть методом тридцать седьмого и тридцать восьмого годов, с той лишь разницей, что арестантов не сажали и не расстреливали. В-третьих, если сегодня дадут команду вторую пятилетку повторить, то не только ГБ, но и все люди, которые называются обыкновенными советскими, ринутся эту команду выполнять, так уж мы надрессированы и всегда к этому готовы. А в-четвертых… Ничем мы с тобой, Витюха, от тех кровавых пятилеток не застрахованы… Абсолютно ничем… Дадут завтра команду, и все начнется сначала – Берии, Ежовы, НКВД и прочее… Просто у нас сейчас в генеральных секретарях слизнячок сидит… Пока… А что как завтра его сменят? Ну ладно, не расстраивайся, пошли… Наша служба на сегодня окончена.

– Товарищ капитан, может, отгоним сапера, изнасилует же…

– Завтра она пожалуется, что военный, да на нашем участке дежурства, – поддержал меня мой товарищ.

– А вот это нас уже совершенно не касается, – капитан улыбнулся и показал нам светящийся циферблат часов.

Мы тоже улыбнулись – часы показывали 00:04.

Операция «Днепр»

Украина. Лето 1967 года

1

Тревогу объявили сразу поле отбоя. Приказали снять наши малиновые с галунами курсантские погоны, вместо них выдали полевые солдатские защитного цвета. Никто не объяснял зачем. Возможно, наши командиры этого тоже не знали. После того весь выпускной батальон вывезли на товарную станцию и погрузили в эшелон. Среди нашего брата высказывались самые дикие предположения о том, что бы все это могло означать. Кто-то выразил мнение, уж не к арабам ли «в Ебипет» нас отвезут.

На следующую ночь мы разгружались под проливным дождем на маленьком полустанке в Черниговской области. Нас ждала колонна крытых брезентом грузовиков. Еще через три часа в серой предрассветной мгле, в теплом тумане нас выгрузили в лесу у палаточного лагеря.

Мать честная! Столько палаток в одном месте мы никогда не видели. Лагерь напоминал орду Батыя на последней стоянке у ворот престольного града Киева. Насколько хватало глаз, вдоль лесных просек теснились серо-зеленые палатки. Мелькнет небольшой пролесок, и снова бесконечные ряды шатров под маскировочными сетями. Палатки, палатки, палатки. За горизонт и дальше. В любую сторону – островерхое однообразие. Десятки, а может быть, сотни тысяч людей. Артиллеристы, ракетчики, зенитчики, саперы, пехота, десантники.

Что за черт! Куда это мы попали? Что за воинство вокруг, по какому поводу?

Рядом с нашими палатками – ровные ряды точно таких же палаток какого-то танкового полка. Полк необычный – все солдаты по-русски разговаривают, значит, полк «придворный», показной. Морды у танкистов нахальные, разговоры тоже:

– Слыхали, братцы, указ новый, к великому юбилею новые монеты выпустят?

– Как не слыхать!

– Запасаться этими монетами надо – после новой революции они в большой цене будут.

В танковой курилке хохот.

В жизни своей антисоветчину мы слышим ежедневно и на каждом шагу. Вот только не приходилось слышать такие разговоры во весь голос и при скоплении чужих людей. То ли стукачей танкисты не боялась, то ли стукачи у них были либеральные.

Как бы там ни было, во время завтрака мы решаем отправить к танкистам нашу делегацию и осторожно объяснить им, что мы не простые солдаты, а курсанты-выпускники, только без знаков различия, и этим положить конец всяким попыткам обращаться с нами запанибрата. Официально на уровне командиров полков этого, конечно, сделать не удастся – секретность.

В делегацию попал и я.

Танкисты встретили нас восторженными воплями.

– Пехоте привет!

– Броня крепка, и танки наши быстры. А наши люди, не хрен говорить!

– Выпить пехоте! – распорядился стройный солдат-танкист, и десятка три солдатских фляг, наполненных чем-то душистым и очень знакомым, потянулись со всех сторон.

Но мы были серьезны и приглашения не приняли. Где это видано, чтобы без пяти минут офицер с солдатами пил, да еще с чужими?

– Товарищи, – строго начал Гена Охрименко, глава нашей делегации, – мы хоть и не имеем знаков различия, но мы курсанты-выпускники.

Дружный хохот был ему ответом.

– И мы, браток, без пяти минут офицеры, да только в солдатских погонах. Мы – Харьковское гвардейское танковое командное училище. Мы вчера тоже делегацию к соседям-десантникам отправляли. Думали их образумить. Да только и они почти офицеры из Рязанского высшего воздушно-десантного училища. А дальше выпускники Полтавского зенитно-артиллерийского училища. А вон там – сумские артиллеристы. И все тоже в солдатских погонах.

– Ну что ж, давайте сюда ваши фляги. Выпьем. Ваше пехотное здоровье.

Выпили.

– Что ж вы, соколы, тут делаете?

– Официально это именуется переподготовкой на новую боевую технику, а неофициально – показуха в честь славного юбилея родной советской власти.

Еще выпили. С утра не очень хорошо идет. Но прошло.

Вот в чем разгадка! К великому пятидесятилетию готовится грандиозный спектакль, а мы – его участники. Статисты на массовых съемках.

– Предстоит невиданный балет. Войск соберут столько, сколько никогда не собирали.

Настроение наше, несмотря на выпитую водку, ухудшилось. Уж мы-то знали, что такое показуха и как к ней готовятся.

2

Ночью в наш лагерь нагрянули бесчисленные колонны 120-й гвардейской Рогачевской мотострелковой дивизии – «придворной» дивизии командующего Белорусским военным округом. В каждом округе есть такая «придворная» дивизия. В Московском это 2-я гвардейская Таманская мотострелковая имени Калинина. В Прикарпатском округе – 24-я железная Самаро-Ульяновская мотострелковая. В Киевском – 41-я гвардейская танковая. Дивизии эти созданы для показухи. Парады, демонстрация мощи, торжественные церемонии, высочайшие посещения – их удел. В Советской Армии «придворных» дивизий девять. Содержатся они по полному штату, то есть по 12 тысяч человек в каждой.

Сейчас в преддверии великого юбилея было сочтено необходимым разбавить «придворные» дивизии еще и курсантами-выпускниками и даже молодыми офицериками на солдатских ролях.

На громадных территориях происходило переформирование войск, предназначенных для действий на главном направлении грандиозных учений «Днепр». Где-то совсем рядом находилось полевое управление 38-й армии. На период проведения учений в состав 38-й армии вошли лучшие из «придворных» дивизий Советской Армии: 41-я гвардейская танковая, 79-я, 120-я, 128-я гвардейские мотострелковые, 24-я железная мотострелковая, ракетная и зенитно-ракетная бригады, номеров которых я не знал, 27-я гвардейская пушечно-артиллерийская бригада прорыва, 963-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк и многочисленные части боевого обеспечения: армейская подвижная ракетно-техническая база, армейская подвижная зенитно-ракетная база, полк связи, понтонно-мостовой полк, несколько саперных, химических, ремонтных, транспортных, эвакуационных и других батальонов. 38-я армия имела в своем составе несколько отдельных мотострелковых батальонов, непосредственно подчиненных командующему армией. Эти батальоны имитировали штрафную пехоту: их должны были использовать в самом пекле, там, где разведка проморгала или артиллерия недоработала.

Рядом с нашей 38-й армией шло переформирование еще трех армий, вместе составивших 1-й Украинский фронт, который являлся частью сил «Восточных».

На правом берегу Днепра разворачивались «Западные». Правда, не было у них той мощи. И танков новейших не было. И в качестве солдат они использовали просто солдат.

Войска всё прибывали. Каждый день, каждую ночь, каждый час. Во время подготовки к операции «Днепр» Советская Армия была полностью небоеспособна: для укомплектования «балетных дивизий» курсантов-выпускников военных училищ не хватало, поэтому к показухе были привлечены десятки тысяч офицеров Прикарпатского, Киевского, Белорусского и Прибалтийского военных округов. А округ – это группа армий. Представляете себе группу армий, из которой убрали несколько тысяч офицеров?

Куда же тогда солдат девать? На уборку урожая! На целину! На картошку!

Каждый год Советская Армия бросала на уборку урожая сотни тысяч солдат и тысячи автомашин. Для таких действий в Советской Армии специальный термин был – картошка в мундире. В год великого юбилея появилась возможность бросить не десятки, а сотни тысяч солдат. И оттого этот год рекордов был и годом рекордного урожая. К слову говоря, у нас в любой год урожаи были рекордными. Только некому было их убирать.

Столь вольное обращение советского Генерального штаба с офицерами и солдатами наиболее мощных военных округов, противостоящих агрессивному блоку НАТО, еще раз подтверждало, что в Генеральном штабе в агрессивность НАТО не очень верили.

3

Знаете ли вы, как танки под водой ходят? Если не знаете, докладываю. Танк герметизируют, а на башню устанавливают трубу. По этой трубе воздух всасывается в боевое отделение, а оттуда поступает в силовое отделение, в двигатель. Выхлопные газы выталкиваются двигателем прямо в воду. Перед входом в воду водитель настраивает специальный прибор, гирополукомпас, на любой предмет на другом берегу. Стрелка прибора под водой показывает водителю направление на этот ориентир. А на берегу командный пункт разворачивают, который следит за движением каждой втягивающей трубы над поверхностью воды. В случае чего командный пункт помогает по радио водителям точно поддерживать направление движения под водой: «Двести двенадцатый, левей! Левей, твою мать!»

Если двигатель заглохнет под водой, то водолазы зацепят танк тросами и тягачи вытянут его на берег. Вот и вся наука. Беда в том, что танк, каким бы тяжелым он ни был, все же пузырь с воздухом, да и дно реки – тоже не укатанный грунт. И оттого его сцепление с грунтом под водой меньше, чем на суше. Оттого вождение под водой требует большой практики: чуть сильнее прижал рычаг, и танк уже затанцевал под тобой, повернулся черт-те знает куда. С танком на бетоне такие же фокусы происходят. Водитель привык всем телом на рычаг давить. А на бетоне чуть придавил – вот танк и в кювете. Вон их сколько в Чехословакии по откосам валялось!

Солдату вдалбливают, что лучше под водой рычагов и не касаться. Идет танк криво, и хрен с ним. Авось выберешься на другой берег. А ежели и касаться рычагов, то самую малость. Объясняй не объясняй, а он все давит корпусом, как привык. В моей более поздней практике один довольно толковый солдатик, который даже и по-русски понимал, гонял танк под водой час десять минут при переправе через речушку метров шестьдесят шириной. Вначале он танк развернул против течения. Ему влево командуют, он тогда танк по течению развернул – все он вдоль реки ходил, никак поперек встать не мог. Это еще и от скорости такое идет: сбросить обороты никак нельзя – двигатель захлебнется. Так он и крутился, то по течению, то против него, пока наконец не выбрался на тот же берег, откуда и вошел в воду. Пока он «танцевал» в воде, две роты батальона его дожидались, в воду не могли войти, а одна рота, которая переправилась до него, конечно же, посредниками была списана, так как не имела никакой поддержки.

На учениях «Днепр» такие «танцы» были противопоказаны, поэтому всех толковых солдатиков заменили офицерами и инструкторами-сверхсрочниками.

Но Днепр – великая река. Это не Ворскла и не Клязьма. И предстояло форсировать Днепр не танковым батальоном, а одновременно четырьмя армиями. Правда, по дну должна была идти только одна дивизия, которой предстояло захватить плацдарм, остальные – по наплавным мостам. Танки целой дивизии должны была переправиться через Днепр под водой за три часа, и сделать это на глазах всего Политбюро, а самое главное – на глазах наших дорогих иностранных гостей, которых Политбюро специально пригласило, дабы попугать их несокрушимой мощью Армии-освободительницы.

Мало того, у самых правительственных трибун было решено не только организовать переправу танков по дну Днепра, но и артиллерию перетащить по дну, на буксире у танков.

А если кому под водой плохо станет? А если у одного танка двигатель захлебнется? А если один-другой танк вдоль по течению пойдет? А если они сталкиваться начнут. А если буксируемые артиллерийские орудия под водой сцепятся? Что тогда? Что «младшие братья» о нашей мощи подумают? То-то! Думать надо.

Думали, думали. Придумали: мостить дно реки.

Пока тысячи офицеров тренировались, тысячи солдат именно мостили дно на участках переправ. Под водой были уложены тысячи тонн стальной арматуры и сеток. А по краям каждой подводной, невидимой с берега дороги укладывались железобетонные плиты, образуя барьеры, как отбойные брусья на автостраде. Стальные решетки на дне давали танкам более надежное сцепление, а бетонные барьеры не давали танку сойти с дорожки. Танки катились по таким дорожкам словно по желобам. Таких желобов было построено несколько десятков. Сколько на то было потрачено стали, бетона и человеческого труда, мне неизвестно. Известно только, что по производству легковых автомобилей Советский Союз даже Испанию долгое время обогнать не мог.

Забегая вперед, скажу, что танки, некоторые из которых имели в дополнение и по артиллерийскому орудию на крюке, иногда до восьми тонн весом, переправились через Днепр без единого происшествия, чему братья по социалистическому лагерю немало удивлялись. Более того, советские маршалы на трибуне во время форсирования Днепра не бледнели, не краснели, за маршальские свои звезды не тряслись и наперед были уверены, что происшествий не будет и не может быть. Кстати, войска других наступающих фронтов переправляли свои танки просто по мостам и на паромах. Когда иностранные гости не видят, это допускается.

4

Вечерами после утомительных тренировок по нашим лагерям – веселье. Песни старинные лихие звенят:

Эх, яблочко, куды ты котишься?
В ГубЧеКа попадешь – не воротишься…

И сотня глоток в припев:

Эх яблочко, оловянныя, —
Советская власть – окаянная.

Удивляемся нахальству соседей наших:

– И не боитесь?

Глаза у артиллерийского офицерика добрые, масляные, с лукавыми чертиками.

– А у нас художественная самодеятельность, пьесу про проклятых махновцев, чтоб им неладно, ставить будем.

Такой свободы нравов, как в Сумском артиллерийском училище, я нигде в Советской Армии не встречал. С ними у нас был задушевный контакт, несмотря на разницу в цвете погон.

5

Интенсивность тренировок между тем нарастала. Каждый день, без выходных и отпусков, на громадной территории готовится небывалый спектакль. Каждый солдат (то есть переодетый курсант или даже офицер) изучает и отрабатывает свою задачу: прыжок с бронетранспортера у этого кустика, девять шагов вперед, автоматная очередь, еще тринадцать шагов, вон моя мишень, еще очередь, вон мишень соседа справа, если он не поразил, с этого места я помогаю ему, а вот тут танк влупит бронебойным, и еще раз, и еще.

Учения явно готовились не один год, и когда мы приехали на подготовку, то каждому была выдана папка с ролью, в которой не только каждый шаг расписан, но и каждое дыхание: семь шагов вперед, тут будет вспышка, дыхание затаить, глаза закрыть, противогаз надеть, резкий выдох, короткая очередь из автомата. Так было и у нас, и у артиллеристов, и у десантников, и у всех прочих: танк выходит из воды – герметизацию ствола пробить бронебойным выстрелом, сброс трубы, орудие и башню со стопоров, орудие вниз, сейчас появятся четыре вражеских танка вон за той березкой; сосредоточенный огонь всей ротой; моя цель самая левая, после ее поражения огонь переносить на ту, что правее, если и она поражена, еще правее…

Уже через неделю после нашего прибытия в лагерь каждый должен был сдать устный экзамен на знание роли. Все часы, минуты и секунды, когда, где и какая цель появится, расстояние до нее, ее скорость и угол движения. Каждый из десятков тысяч людей знал точно наперед все действия противника, состав его сил и средств, все его хитрости.

После теоретического экзамена начались практические тренировки. Вначале каждый сам проходит все поле, отрабатывая мельчайшие детали своих действий. Каждый танкист в этом случае идет только пешком. Пехота тоже пешком, но якобы на бронетранспортерах.

Слева, справа, сзади тысячи людей группами идут каждый по своему маршруту. Все бубнят свои задачи. Тихо переговариваются, иногда заглядывают в записи. Пока это можно делать. Танки впереди, следом пехота, впереди разведка, иногда «пролетают» «самолеты» – летчики из воздушной армии фронта тоже тут.

На следующий день все начинается сначала, но на этот раз идет сколачивание взводов, уже переговариваются не только экипажи внутри «танков», но «танки» между собой. На следующий день все повторяется: сколачивание рот. После этого инспекторская проверка для всех. Только после этого начинаются тренировки на боевой технике. Один день ротные учения, каждая рота отдельно и без стрельбы, затем батальонные учения, потом полковые, дивизионные, армейские и, наконец, фронтовые. Все поля заботливо застланы металлическими сетями и арматурой, чтоб танки не перепахали все гусеницами. Только перед самыми учениями все эти решетки убрали, и за пару недель трава поднялась: местность низменная, почти Полесье.

После отработки всех задач в одном районе следует перемещение в новый район. Так из-под Чернигова на Украине мы постепенно перекочевали в Белоруссию и дошли до Бобруйска, затем вернулись и все повторили сначала, и вновь вернулись.

К этому времени не только наш фронт отрепетировал свои задачи, но и другие тоже. А вот после этого были проведены все учения как полагается, в быстром темпе и с участием нескольких фронтов. Это были еще не учения «Днепр», это была только подготовка к ним, генеральная репетиция. И только после этого нас вновь вернули в наши лагеря, где и произошла замена боевой техники. Десятки же тысяч солдат шли по нашим следам и уничтожали следы тренировок, убирали металл, зарывали воронки, собирали орудийные гильзы, искали неразорвавшиеся снаряды.

И вот только после этого…

6

Колонна нашего мотострелкового батальона знакомыми перелесками выдвигалась к водному рубежу. Артиллерия и авиация тем временем «готовили почву» для броска первого из батальонов. Задача его проста: форсировать Днепр, захватить плацдарм на правом берегу с тем, чтобы дать возможность нашему танковому полку с артиллерией переправиться, а уж следом начнется переправа сразу трех армий с одновременной высадкой тактических вертолетных десантов в тылу противника. После переправы трех первых армий последует строительство железнодорожных мостов, переправа армии второго эшелона, выброска двух воздушно-десантных дивизий в глубоком тылу противника, переправа двух других фронтов, встречное сражение с «Западным». Но пока идет один мотострелковый батальон.

Почет батальону был оказан небывалый. Путь батальону расчищают две артиллерийские бригады и восемь артиллерийских полков, 612 орудий для одного батальона. Кроме того, прямо к береговому срезу был выдвинут танковый полк и прямой наводкой гвоздил по цели на том берегу. 600 орудий и почти 100 танков для поддержки 300 человек! Такое бывает только на показательных учениях в честь великого юбилея.

Наши бронетранспортеры, ломая прибрежные кусты, не сбавляя скорости, влетели в воду, подняв столбы мелких брызг и, словно крокодилы, устремились к неприятельскому берегу, окутанному дымом разрывов. Пни и стволы деревьев, вывороченные разрывами, взлетали высоко в небо. Осколки снарядов сыпались непрерывным дождем, иногда долетая чуть ли не до середины реки.

По плану бронетранспортеры должны были дойти до середины реки, и в этот момент артиллерия должна была перенести огонь в глубину, давая возможность батальону преодолеть вторую половину пути и высадить десант на берег. Бронетранспортеры достигли середины, но артиллерия и не думала переносить огонь. Наоборот, темп огня возрастал. Или артиллерийские наблюдатели проморгали, или батальон минуты на две-три раньше в воду вошел, но так или иначе плыть дальше было нельзя, и бронетранспортеры закружили на месте, борясь с сильным течением Днепра и натыкаясь друг на друга.

Все это происходило прямо у правительственной трибуны. Генеральный секретарь с недоумением посмотрел на министра обороны, а тот крикнул в микрофон нечто такое, что передать на бумаге нет решительно никакой возможности, но отчего стрельба моментально смолкла. Десятка три орудий беспорядочно продолжали стрельбу, но основной хор умолк. Постепенно и оставшиеся орудия неуверенно, конфузливо смолкли.

Бронетранспортеры тем временем продолжали свои пируэты на воде. Командир батальона, видно, не решался дать команду «Вперед», ибо хрен ее, артиллерию, знает – замолкла, а сейчас вдруг вновь заговорит. Да и по инструкции он мог пересекать середину реки, только удостоверившись, что артиллерия действительно перенесла огонь в глубину. Но артиллерии нужно две-три минуты на изменение прицелов, и в ожидании этого батальон барахтался в реке. На тренировках все это было так хорошо, а тут на тебе…

Наконец, артиллерия медленно, как бы неохотно, начала обстрел дальних рубежей, и батальон вновь двинулся к берегу, но выйти на берег ни одному бронетранспортеру не удалось. Когда-нибудь я подробнее расскажу о нем, о БТР-60П и его привередливом характере, но сейчас кроме характера мешало и другое. Артиллерийская подготовка во время тренировок проходила весьма успешно, но сейчас либо наводчики волновались, или еще что, но весь береговой срез, который должен оставаться нетронутым, был перепахан и изрыт воронками. И началась импровизация. Командир батальона приказал десантироваться в воду и вплавь добираться до берега. В некоторых местах было мелко, но не везде. Пехота посыпалась с бронетранспортеров с отчаянным хриплым «ура». Все смешалось. Вместо четкого развертывания получилась толпа. Играть роль дальше было невозможно, ибо все было спутано.

Спас ситуацию командир нашего батальона подполковник Рубцов, впоследствии – полковник, начальник кафедры огневой подготовки Киевского высшего общевойскового командного училища. Он громко, что было сил, подал команду: «Действовать как в бою!»

Военные корреспонденты на все лады расхваливали потом бравого командира. Особенно лозунг комбата понравился начальнику Главного политического управления генералу армии Епишеву. Но комбат не стремился произвести впечатление. Просто он своей командой приказал нам, переодетым без десяти минут офицерам, одетым в солдатскую форму, забыть всю показуху, забыть заученные роли, забыть весь этот балет и действовать так, как подсказывает здравый смысл и опыт, полученный за годы курсантской жизни.

Действовать как в бою! Мы поняли своего командира, наши цепи выровнялись, ротные и взводные оценили ситуацию, и через пару минут комбат прямо от самого уреза воды поднял батальон в атаку, бросив бронетранспортеры.

Дальше все пошло как по писаному; возникла, правда, еще одна небольшая заминка. Бронетранспортеры так и не смогли выйти из воды, и у танкистов были серьезные опасения, что какой-нибудь из них может стоять поперек «потемкинской переправы» – секретного подводного желоба. Тогда головной танк упрется в бронетранспортер, все следующие за ним тоже встанут, и скандала не миновать.

Но доблестный комбат спас ситуацию и на этот раз. Он уже довольно далеко ушел с пехотой вперед, но затем, вспомнив о танках, подал по радио команду своим бронетранспортерам, не сумевшим вскарабкаться на перепаханный берег, уходить вниз по реке, освобождая путь танковой лавине. Все бронетранспортеры таким образом попадали в руки противника или под его огонь, но открыли путь наступающим войскам. Это решение спасло всю нашу показуху, но чуть не сгубило нашего комбата. После учений маршал Гречко счел такое решение нецелесообразным и чуть было не выгнал Рубцова из армии.

Танки без приключений переправились через Днепр, перетянув под водой орудия. Боеприпасы и расчеты были переброшены на правый берег саперными транспортерами ПТС. После этого весь балет вновь вошел в свое русло: «Западные», как и ожидалось, в панике бежали от нас, едва завидя пыль на горизонте, мишени падали, даже когда снаряды не попадали в них, а, главное, грохот стоял оглушительный.

Командование «Восточных» без труда разгадывало коварные планы «Западных» и наносило сокрушительные удары. Одним словом, все было привычно, до тошноты.

7

Потом был парад.

В Киеве есть авиационный завод Антонова. На окраине города – заводской аэродром. Все поле от края до края было заставлено танками и другой военной техникой. Возможно, это было самое большое скопление танков в послевоенное время. Тут стояла военная техника четырех фронтов – тысячи машин. Шокирующие фотографии бескрайнего поля, заполненного танковыми армадами, обошли все газеты мира.

Тот, кто нам враг, должен был от такой картины прийти в ужас.

Тот, кто любит наш народ, кто пытался посчитать, во что обошлась юбилейная суперпоказуха, должен был плакать.

Но войска, построенные на аэродроме, смеялись. Был на то повод.

Выстроенные для парада войска ждали прибытия высоких гостей. Ждали их и на трибуне. Парад по традиции начинается в 10:00. В отличие от стандартных московских парадов был запланирован пролет неимоверной массы боевых самолетов. Все было рассчитано по секундам.

Но товарищи Брежнев, Подгорный, Косыгин и Шелест задержались. Самолеты взлетали в Борисполе и с дальних аэродромов. Взлет, полет и прохождение над парадными колоннами должно быть четко согласовано даже не по минутам, но по секундам: самолетам надо взлететь, набрать высоту и в точно определенное время пройти над взлетно-посадочной полосой антоновского аэродрома. К одной точке с разных сторон одновременно устремляются сотни самолетов. Тут балет похлеще того, который мы вытанцовывали в Днепре, не имея возможности выкарабкаться на берег.

Самолеты взлетели, и секундомеры неумолимо отсчитывают время…

Но руководство задерживалось.

Министр обороны СССР Маршал Советского Союза товарищ Гречко Андрей Антонович, стоя на трибуне, тихим шепотом крыл родную партию, советское правительство и всех членов Политбюро персонально таким отборным матом, какого не услышишь даже от знатоков и ценителей этого самого популярного вида устного народного творчества.

Гречко крыл товарища Брежнева шепотом, но микрофоны, установленные на трибуне, были включены ровно в 10:00, и оттого маршальский шепоток разносился громкоговорителями на многие километры и был слышен всем участникам парада.

Оттого-то этот киевский парад был проведен особенно молодцевато и, я бы сказал, весело. Через полчаса, когда войска торжественным маршем рубили мимо трибун руководителей, на лицах солдат и офицеров не было обычного выражения суровой решимости. Все лица цвели улыбками.

И вожди улыбались в ответ, помахивая пухлыми ладошками.

Операция «Мост»

Киевский военный округ. 1967 год

1

4 октября 1957 года в Советском Союзе был произведен запуск первого в мире искусственного спутника Земли.

Это была сенсация. Небывалая. Всемирная. Всесокрушающая.

Предыстория тут вот какая. Американцы первыми создали атомную бомбу. К концу 1950-х годов ядерных зарядов у них было в несколько раз больше, чем в остальных странах мира вместе взятых. В те времена ядерным оружием, кроме США, обладали еще только два государства – Советский Союз и Великобритания. Ни у Франции, ни у Китая ядерного оружия тогда еще не было.

Однако само по себе ядерное оружие ничего не стоит – нужны средства доставки. В разработке и производстве средств доставки американцы тоже в несколько раз превосходили и Советский Союз, и всех остальных вместе взятых. Соединенные Штаты располагали самой мощной в мире авиационной промышленностью. У них был стратегический бомбардировщик Б-52. На начало 1957 года в строю было более трехсот самолетов этого типа, их число стремительно росло, промышленность была способна выпускать по сотне таких самолетов каждый год. В Америке был создан и в 1956 году принят на вооружение первый в мире сверхзвуковой стратегический бомбардировщик Б-58. Его строили десятками.

Со своей территории американцы могли доставить ядерный заряд в любую точку земного шара. Кроме того, у них были военные базы по всему миру. Советский Союз был по периметру обложен американскими базами как медведь в берлоге. Цепь американских баз пролегала от Норвегии, Великобритании, Испании, Западной Германии, Бельгии и Голландии через Грецию и Турцию, Иран, Пакистан к Южному Вьетнаму, Японии, Южной Корее, Тайваню, островам Тихого океана. Помимо стратегических бомбардировщиков у американцев были бомбардировщики тактические, которые могли наносить ядерные удары по Советскому Союзу, действуя со всех этих баз.

А еще у США был сверхмощный флот, основу которого составляли авианосцы. Ядерные удары могли наносить самолеты с авианосцев. Из акватории Средиземного моря. Из Японского. Из Норвежского. Из Баренцева и Берингового, из Красного, Черного, Желтого.

Наличие авианосцев и баз на чужих территориях давало американцам и еще одно преимущество: их тактические и стратегические бомбардировщики могли прорываться в воздушное пространство Советского Союза в сопровождении истребителей.

У Советского Союза не было ни баз вокруг Америки, ни авианосцев. Советские тактические бомбардировщики до Америки не дотягивали, со стратегическими бомбардировщиками не ладилось. Они уступали американским по ряду параметров, их количество было незначительным, если бы они и прорвались к Америке, то без прикрытия истребителей. К важным целям их вряд ли бы пропустили.

Потому советские вожди сделали упор на разработку межконтинентальных баллистических ракет. Межконтинентальная ракета решала сразу все проблемы: не надо стратегических бомбардировщиков, не надо истребительного прикрытия для них, не надо заморских баз и авианосцев.

Советская ракета 8К71 создавалась только ради того, чтобы доставлять ядерные заряды в Америку. Для проведения испытаний была выпущена совсем небольшая первая пробная серия. Было произведено два неудачных, затем два удачных пуска. Но оба удачных пуска были только частично удачными. Сами ракеты исправно донесли груз до заданных точек, но габаритно-весовые эквиваленты головных частей при входе в плотные слои атмосферы сгорели, не достигнув цели. Продолжать испытания не было смысла. Следовало провести серьезную доработку, чтобы ядерные боеголовки до супостата долетали невредимыми. На это требовалось несколько месяцев. А в это время две уже выпущенные промышленностью ракеты 8К71 простаивали без дела. И создатель ракеты Королев Сергей Павлович предложил одну из них использовать для запуска спутника.

Так и поступили. На оглушительный успех, на мировую сенсацию никто не рассчитывал.

Но запуск спутника произвел сенсацию. Произвел потому, что весь мир вдруг понял: Америка уязвима! Впервые за всю свою историю! Советский Союз, срезав угол, обошел Америку на повороте: вместо развития традиционных средств доставки сделал гигантский шаг в совершенно новой области техники.

Советским Союзом в тот момент правили двое – товарищ Жуков и товарищ Хрущёв. Такие вещи случаются раз в тысячу лет: фамилии вождей совпадали по смыслу. Жук – это один из отрядов насекомых, а хрущ – это тоже жук, весьма вредный для лесов и полей.

Ни Жуков, ни Хрущёв не понимали эпохального значения запуска первого искусственного спутника. В день запуска спутника Хрущёв был на охоте в Завидово, а Жуков в тот день ушел на крейсере в Югославию. Газета «Правда» отдала первую страницу статьям о спутнике только 6 октября, хотя вся мировая пресса буквально взорвалась днем раньше.

День запуска первого спутника стал началом космической гонки. Советский Союз ее неизменно выигрывал:

Первое живое существо в космосе – собака Лайка!

Советский вымпел на Луне!

Облет Луны беспилотным аппаратом!

Первый человек в космосе!

Первый групповой полет двух космических кораблей!

Первый в мире многоместный космический корабль!

2

Случилось так, что первый спутник вышел на орбиту 4 октября 1957 года. А 7 ноября 1957 года был великий праздник – 40 лет Великой Октябрьской социалистической революции. Так совпало. Советская пропаганда, оправившись после первого замешательства, объявила: так оно и замышлялось – великое свершение к великой дате!

Победы в космосе весьма пригодились кремлевским вождям. Это было зримым доказательством того, что все у нас правильно – верной дорогой идете, товарищи! Победы в космосе были доказательством нашей несокрушимой научной, технической, экономической и военной мощи.

Советская космическая программа была строго засекречена. Каждое новое представление в космосе заранее не объявлялось, оно совершалось внезапно для всего мира. Но желательно к празднику. У нас во всем так было устроено. Даже на войне. Киев, к примеру, надо было взять непременно к 7 ноября, Берлин – к 1 мая. Не всегда удавалось, но всегда требовалось.

В мирное время, как и на войне, к каждому юбилею вождям очень хотелось получить рапорт о новых победах в космосе. И весь мир ждал новых свершений именно к очередным советским праздникам.

Прошло десять лет. Приближалась еще более круглая дата: 50 лет Великой Октябрьской социалистической революции!

Мир замер в ожидании. Если в 40-ю годовщину русские начали покорение космоса, значит, к 50-й годовщине они полетят на Луну. Кому это не ясно?

3

Но Советский Союз уже проиграл космическую гонку, хотя никому в этом еще не признался.

После Второй мировой войны в Америке тоже развивалось ракетостроение, причем весьма успешно. И не только ракетостроение. Американцы первыми в мире создали атомные подводные лодки, затем первыми в мире – атомные ракетные подводные лодки. И по времени вступления в строй, и по всем техническим характеристикам американские лодки значительно превосходили создававшиеся в Советском Союзе.

Во второй половине 1950-х годов для американских атомных подводных лодок разрабатывалась ракета «Поларис» на твердом топливе и с подводным стартом, на каждой лодке – 16 таких ракет. По точности, простоте конструкции и надежности они резко превосходили любые ракеты, созданные в то время в Советском Союзе. К началу 1961 года американцы планировали ввести в строй (и ввели) пять таких подводных лодок. Далее они замышляли довести их количество до четырех десятков.

Имея военные базы по периметру Советского Союза, неоспоримое превосходство в количестве ядерных боеприпасов и средствах их доставки, американцы не очень спешили с разработкой межконтинентальных баллистических ракет.

Было и еще одно обстоятельство, которое позволило Советскому Союзу первым вырваться в космос. Парадоксально, но факт: СССР вырвался вперед в космической гонке именно из-за технологической отсталости в отдельных направлениях. Американцы сумели создать компактные термоядерные боеприпасы мегатонного класса, и потому очень мощная ракета в качестве средства доставки им была не нужна. А советским товарищам никак не удавалось сотворить нечто подобное: термоядерный заряд получался чудовищно тяжелым – в районе пяти тонн. Именно поэтому пришлось создавать очень мощную ракету, иначе такой заряд до Америки не донесешь. Ракету создали, а тут и атомщики отличились: сумели, наконец, резко, до одной тонны, снизить массу заряда.

И получилась чепуха. Ракета 8К71 – предельно сложное и запредельно дорогое изделие, с громоздким и уязвимым стартовым комплексом, который под землю не спрячешь и от ядерных ударов не защитишь, с длительным временем подготовки к старту, сложная и дорогая в эксплуатации (рядом со стартовым комплексом надо держать кислородный завод, уйму всякого вспомогательного оборудования и несметное число специалистов очень высокого уровня). Зато эта ракета способна поднять и доставить в любую точку земного шара пять тонн груза!

Правильно. Но необходимость в доставке такого тяжелого груза уже отпала. Было ясно, что в данный момент ракета нужна, ибо ничем другим Америку не достать, но у этой ракеты не было будущего. Ракетным войскам был нужен носитель гораздо меньших размеров, более надежный, простой в производстве и эксплуатации.

Что же делать Королеву, что делать его заместителям, огромному коллективу конструкторов, инженеров, испытателей, рабочих, строителей? Они работали много лет, вложили в дело сердце и душу, оплатили детище свое расшатанными нервами и разрушенными семьями, инфарктами и инсультами, годами без отпусков, месяцами без выходных, ночами без сна. И создали то, что никому не нужно. Что делать с гигантским заводом, оборудованным самой современной техникой, на котором налажен выпуск ракет, способных поднимать по пять тонн? Что делать с десятками смежных заводов и производств? Что делать с ракетным полигоном, возведенном в дикой солончаковой степи для запуска гигантских ракет, которые военным теперь не нужны?

И Королев написал доклад в Центральный Комитет: почему бы не запустить искусственный спутник Земли? Если для военных целей ракета в перспективе не пригодится, так давайте в мирных целях попробуем.

Подумали товарищи в Центральном Комитете, согласились: ну попробуй. Чтобы добро зря не пропадало.

4

Запуск Спутника был вызовом Америке. И Америка включилась в космическую гонку. Вскоре американцы обошли Советский Союз в области военных ракет. У нас же, начиная с первого спутника и далее все полеты осуществлялись на ракетах все того же типа 8К71 и производных от нее. Ракету 8К71 модернизировали, улучшали, но это была все та же конструкция. Во второй половине 1960-х годов потенциал 8К71 был исчерпан полностью. Для полета человека на Луну был нужен принципиально новый носитель. Но с ним не ладилось.

А человечество ждало. И тогда, дабы ожиданий не обмануть, было сделано беспрецедентное официальное заявление советского руководства о том, что никаких грандиозных свершений в космосе в год 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции ждать не следует, никаких новых фокусов Советский Союзе в 1967 году демонстрировать не будет.

Но великая дата приближалась. По случаю великого юбилея мир все же следовало чем-нибудь удивить. Советское руководство решило «продемонстрировать оскал». Это принцип перезрелого второгодника: учиться хорошо я не способен, зато любому в классе могу морду набить.

«Демонстрация оскала» включала в себя ряд мероприятий:

• небывалый в истории воздушный парад в Домодедово;

• грандиозные маневры флота в Черном, Средиземном, Баренцевом, Северном, Норвежском и Балтийском морях;

• колоссальные по размаху общевойсковые учения «Днепр»;

• военный парад на Красной площади 7 ноября, такой, каких никогда ранее не бывало.

Министр обороны Маршал Советского Союза Гречко собрал совещание высшего командного состава Советской Армии. Он считал, что помимо количества войск и их выучки, было бы неплохо продемонстрировать нечто ранее невиданное, ошеломляющее и потрясающее. И уж если в год великого юбилея советскому человеку не суждено установить на Луне красный флаг с серпом и молотом, то надо на земле продемонстрировать нечто сопоставимое по размаху и замыслу.

Маршал просил своих подчиненных не предлагать увеличить количество танков, орудий и самолетов, участвующих в учениях «Днепр» – их и так будет столько, что трудно представить. Все, что есть, будет собрано и продемонстрировано супостату. Не следовало предлагать показ новинок боевой техники – об этом уже позаботились. Будет показано все: и БМП-1, и Т-64, и МиГ-23, и МиГ-25, кроме того – экспериментальные машины, не принятые еще на вооружение.

Итак, нужна оригинальная идея.

Но что придумаешь, кроме количества и качества?

5

Оригинальная идея была найдена. Принадлежала она командующему войсками Приволжского военного округа генерал-лейтенанту Огаркову.

Перед войной Огарков окончил Военно-инженерную академию. Войну встретил на западной границе в должности полкового инженера в составе 17-й стрелковой дивизии 21-го стрелкового корпуса 3-й армии Западного фронта. Прошел всю войну с первого до последнего дня. После войны вновь окончил ту же Военно-инженерную академию, но на этот раз самый ее главный факультет – оперативно-инженерный. Работал в больших штабах, откуда был направлен в Академию Генерального штаба. После ее окончания – командир мотострелковой дивизии. Так инженер стал общевойсковым командиром. Далее – должности начальника штаба Белорусского военного округа и командующего войсками Приволжского военного округа.

Огарков мыслил как командир очень высокого ранга и одновременно как инженер, у которого за плечами вся война и два академических инженерных образования. Он предложил не только продемонстрировать мощь армии, но и показать, что вся эта мощь твердо стоит на гранитной основе столь же мощного тыла и военной промышленности. Он, конечно, не собирался раскрывать всю систему снабжения, это и не было нужно. Чтобы убедить гостей в своем богатстве, хозяину дома совсем не обязательно демонстрировать все свои сокровища, достаточно показать одну подлинную картину Рембрандта.

Огарков тоже решил показать лишь один элемент, но достаточно убедительный. По его замыслу необходимо было в рекордный срок – за один час, например, – построить железнодорожный мост через Днепр и пустить по нему железнодорожные эшелоны, груженные боевой техникой, и колонны танков. Такой мост не только символизировал бы мощь тыла, но и наглядно продемонстрировал бы Европе, что никакой Рейн ее не спасет.

В Министерстве обороны и в Генеральном штабе идея Огаркова была встречена с восторгом. Это было именно то, что требовалось. Конечно, в Советской Армии не было такого моста, и времени до начала учений оставалось совсем мало, но это никого не смущало – главное, желанная идея была найдена.

Для воплощения идеи в жизнь генерал-лейтенант Огарков был наделен почти безграничными – не меньшими, чем генеральный конструктор перед запуском первого космонавта. Это, конечно, облегчало выполнение задачи. Под его непосредственное руководство были переведены все научно-исследовательские учреждения инженерных и железнодорожных войск, а также все промышленные предприятия, производящие армейскую инженерную технику. На этих заводах было остановлено все производство в ожидании того момента, когда поступит приказ производить нечто небывалое.

Тем временем, пока конструкторы делали первые наброски и эскизы будущего моста, который предстояло использовать всего один раз, в железнодорожных и инженерных войсках начался отбор самых молодых, здоровых и крепких офицеров, а также наиболее грамотных и опытных инженеров. Кроме того, прошли конкурсы среди курсантов-выпускников инженерных училищ Советской Армии. Тысячи лучших офицеров и курсантов-выпускников переодели в солдатскую форму и со всех концов Союза собрали в Киев. Тут был сформирован 1-й гвардейский железнодорожный мостостроительный полк.

Пока не было ясно, каким именно будет мост, полк тренировался – каким бы мост ни был, все, кто будет его собирать, должны работать, как воздушные акробаты под куполом цирка. Тем временем инженеры продолжали разрабатывать технологию сверхскоростной сборки железнодорожного моста и его конструкцию. Было предложено сразу после завершения сборки пустить по мосту путеукладчик и несколько эшелонов с рельсами, чтобы, не снижая темпа, проложить отрезок железнодорожной магистрали на другом берегу реки, а уж после этого пустить через мост эшелоны с войсками и боевой техникой. Эта идея тоже была принята и одобрена.

Между тем все конструкторские бюро, которые независимо друг от друга вели разработку моста, заявили, что построить наплавной мост даже грузоподъемностью 1500 тонн за такой короткий срок невозможно.

Огарков не сдавался. На карту были поставлены его репутация и будущее. Генерал реагировал быстро и точно. Во-первых, он обратился в ЦК и добился заверения, что конструктору, которому все же удастся создать такой мост, будет присуждена премия, как минимум – Государственная. Во-вторых, он собрал всех конструкторов на совещание и, сообщив им о решении ЦК, предложил обсудить все детали еще раз. На этом совещании была отвергнута возможность переправить путеукладчик и эшелоны с рельсами. Было решено также не переправлять колонны танков одновременно с железнодорожными эшелонами. Кроме того, все вагоны решили переправлять только порожними, а рядом с поездом пустить не колонну танков, а колонну грузовых машин, тоже порожних. Оставалась лишь одна проблема: как переправить локомотив, весящий более ста тонн. Естественно, возникла идея снизить вес локомотива насколько это возможно.

Два локомотива, основной и дублирующий, срочно переделали. Все, какие только можно, стальные детали были заменены алюминиевыми. Тендеры паровозов имели минимальные запасы угля и воды.

А время летело. Проект моста заканчивали уже прямо на заводе. Туда же, на завод, прислали бо́льшую часть офицеров железнодорожного полка знакомиться с конструкцией моста прямо в ходе его изготовления. Предприятия, не работавшие до того несколько месяцев в ожидании нового проекта, были переведены на круглосуточный режим работы. Все рабочие получали бешеные деньги, всем обещали, в случае если они успеют вовремя, небывалые премии лично от министра обороны.

Первые элементы моста поступили тем временем в полк, и начались тренировки. Каждую неделю прибывали все новые элементы, в ходе каждой тренировочной сборки мост становился все длиннее и длиннее. Теоретические расчеты показывали, что мост должен выдержать порожний эшелон. Как это будет на практике, никто не знал. Опасность состояла в том, что при сильном прогибе моста под локомотивом состав может опрокинуться и упасть в реку.

В тот день, когда начались самые крупные в истории человечества войсковые маневры под кодовым наименованием «Днепр», в полк пришли два последних понтона.

6

Железнодорожный наплавной мост через Днепр был построен в рекордно короткий срок и, когда на правом берегу вбивали последние сваи, с левого берега на мост плавно вошел локомотив и медленно потянул за собой длинный железнодорожный состав. Одновременно с эшелоном на мост въехала колонна военных машин.

Руководители партии и правительства и многочисленные иностранные гости, наблюдавшие за строительством гигантского моста, просто не ожидали, что он строится для железнодорожного сообщения и, когда локомотив въехал на мост, на правительственной трибуне дружно зааплодировали.

По мере того, как паровоз все дальше и дальше удалялся от берега, прогиб моста под ним угрожающе увеличивался[10]. От прогиба моста к двум берегам реки пошли тяжелые медленные волны и, отразившись от берегов, вернулись к мосту, плавно закачав его из стороны в сторону. Из окон будки паровоза высунулись машинисты. Они озабоченно осматривались по сторонам, чтобы успеть вовремя соскочить с локомотива, если тот рухнет в воду. Иностранные гости заметили беспокойство машинистов и снисходительно улыбались.

Репутацию армии в частности и страны в целом надо было спасать: рискованный трюк, чреватый трагедией, мог вот-вот превратиться в комедию.

Паровоз тем временем, медленно раскачиваясь, продолжал свой нелегкий путь.

– Чего это они там засуетились? – сквозь зубы процедил маршал Гречко, указывая на машинистов паровоза.

Советские маршалы и генералы притихли.

Вперед выступил генерал-лейтенант Огарков и громко отчеканил:

– Товарищ Маршал Советского Союза! Нами всесторонне учтен опыт недавней арабо-израильской войны, где авиация играла решающую роль. Нами принимаются меры по защите тыловых коммуникаций от воздушных налетов противника. В случае войны на каждом локомотиве мы планируем иметь, кроме машинистов, дополнительно три человека с переносным зенитным ракетным комплексом «Стрела-2». Комплекс еще не поступил на вооружение войск, но мы уже приступили к тренировкам расчетов. Сейчас машинисты находятся внутри кабины паровоза, а зенитный расчет ведет визуальное наблюдение за воздушным пространством.

Зарубежные гости были сражены такой оперативностью советского Генерального штаба и молниеносной реакцией на все последние изменения в практике ведения войны. А министр обороны был сражен способностью Огаркова так быстро, убедительно, красиво и вовремя соврать, не моргнув глазом.

7

Сразу после учений «Днепр» знаменитый мост был отправлен на переплавку, а мостостроительный полк расформирован за ненадобностью. Все участники создания и наведения моста были щедро вознаграждены.

25 октября 1967 года генерал-лейтенанту Огаркову было присвоено звание генерал-полковника. Еще через полгода он был назначен первым заместителем начальника Генерального штаба.

Две с половиной тысячи лет назад великий Сунь-Цзы сочинил трактат о военном искусстве, который стал наставлением для всех полководцев мира. В этом трактате есть такие слова:

Если ты далеко, покажи, что близко.

Если ты близко, покажи, что далеко.

Если слаб, покажи, что силен.

Если силен, покажи, что слаб.

Если собираешься наступать, покажи, что намерен обороняться.

Если намерен обороняться, покажи, что собираешься наступать.

В современной терминологии это именуется стратегической маскировкой. Именно этим генерал-полковник Огарков был занят на посту первого заместителя начальника Генерального штаба: там, где у Советской Армии сила, он демонстрировал слабость, там, где слабость, демонстрировал силу. В его подчинении был огромный штат специалистов, работа которых заключалась в том, чтобы искажать действительную картину состояния Советской Армии и военной промышленности (а она у нас почти вся была военной).

В 1973 году Огарков получил звание генерала армии. Структура, которую он возглавлял, называлась Главным управлением стратегической маскировки – ГУСМ. Успех дезинформации достигается прежде всего тем, чтобы всем доказать: у нас вообще нет никакой дезинформации. Потому название ГУСМ употреблялось только внутри Генерального штаба и было секретным. Вскоре эта структура была выведена из состава Генерального штаба, подчинена непосредственно министру обороны и переименована в Государственную техническую комиссию (ГТК).

Такое милое название: понимай как знаешь. В этом названии отсутствует любой намек на то, что это военная структура. Была ГАИ – Государственная автомобильная инспекция: стояли на дорогах мужики с полосатыми палками, деньги у водителей вымогали. Непосвященному кажется, что и ГТК относится к числу таких организаций: может, уровень воды в радиаторах замеряют, может, давление в шинах. Но ГТК занималось более серьезными вещами. Генерал армии Огарков помимо должности председателя ГТК был назначен заместителем министра обороны.

В публикациях того времени Огарков Николай Васильевич был представлен только как заместитель министра обороны – никаких упоминаний про ГУСМ или ГТК. Вот, для примера, самая что ни есть официальная публикация, «Советская военная энциклопедия» (М: Воениздат, 1978. Т. 6. С. 7) сообщает, что Огарков Н. В. с марта 1974 года по апрель 1977 года был заместителем министра обороны. И ни слова больше.

А еще товарищ Огарков был председателем Главной редакционной комиссии этой самой «Советской военной энциклопедии». Кто же еще мог так правдиво описать нашу Советскую Армию, ее героическое прошлое и блистательное будущее?

Власть Огаркова была воистину огромной. Первым делом ГТК подчинила себе военную цензуру, потом – цензуру государственную, а затем и бо́льшую часть организаций и учреждений, производящих ложную информацию. Затем щупальца ГТК потянулись ко всем органам армии: а как вы скрываете от противника действительное положение вещей?

Потом ведомство Огаркова взялось и за военную промышленность. Хочешь строить завод – сначала докажи, что ты сумел скрыть от супостата его настоящее назначение. И потянулись министры к Николаю Васильевичу за подписью.

Есть ли в нашей жизни что-нибудь, чего не надо скрывать? Есть ли в нашей жизни такая область, в которой противника дурачить не надо?

Нет таких областей.

Сколько водки выпустили, сколько самоубийств по стране, сколько народу по тюрьмам – все это государственные секреты, и везде нужно скрывать, ловчить, все шиворот-навыворот переставлять.

А Николай Васильевич над этими процессами – главный контролер. Сам в поте лица работает, и другим спуску не дает. Надо американцев на стратегических переговорах обмануть – Николай Васильевич своего первого заместителя в Женеву шлет. А как до подписания договора дошло, он и сам в делегацию вошел. Хорошо работал: ловко американцев за нос водил. Николаю Васильевичу – хвала и почет: звание маршальское и должность начальника Генерального штаба.

Хитер Николай Васильевич.

Да только, обманывая весь мир, не обманывали ли мы прежде всего самих себя?

Подготовка

Август 1968 года

1

Киевское высшее общевойсковое командное училище я окончил 21 июля 1968 года. После выпуска положен отпуск. Это святое. Отпуск мы не получили. Весь выпускной батальон отправили на переподготовку в Ржищевские лагеря. На вооружение поступила новая боевая техника, ее следовало освоить за два месяца.

Но 12 молодых лейтенантов на переподготовку не попали. В их числе был и я. Шло развертывание Советской Армии перед освободительным походом. Ураган перемещений, перестановок, переформирований и доукомплектований захватил тысячи офицеров. Меня этот ураган швырнул в 72-ю гвардейскую мотострелковую дивизию 1-й гвардейской армии Киевского военного округа.

В каждом мотострелковом полку в то время по штату полагалось иметь 31 танк, 6 гаубиц калибра 122 мм, 6 противотанковых пушек калибра 57 мм, 15 минометов калибра 120 мм и 103 бронетранспортера. Танков, пушек, гаубиц и минометов было столько, сколько положено, но бронетранспортеров было только сорок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эта книга впервые вышла в свет на английском языке под названием «The Liberators»; такое название сохранилось в большинстве зарубежных изданий книги. – Прим. ред.

Вернуться

2

Под таким названием вышло первое издание книги в России. – Прим. ред.

Вернуться

3

Первое издание книги на русском языке вышло в свет в 1986 году в издательстве OPI (Париж) под названием «Рассказы освободителя». – Прим. ред.

Вернуться

4

См. изображение открытки на странице 1 вклейки 1, размещенной между страницами 80 и 81. – Прим. ред.

Вернуться

5

Это понятие впервые и сразу в негативном контексте появилось в официальном сообщении «В Совнаркоме Союза ССР и ЦК ВКП(б)» 27 января 1936 г., где осуждались «ошибочные исторические взгляды, свойственные так называемой “исторической школе Покровского”». В связи с такой постановкой вопроса были уничтожены не только ученики Покровского, но и те историки, которые активно критиковали Покровского при его жизни. – Прим. ред.

Вернуться

6

Дневниковые записи, которые Бунин делал в Москве и Одессе с 1918 по 1920 год и в которых он выражал крайнее неприятие большевиков и их вождей, изданы в виде книги «Окаянные дни». – Прим. ред.

Вернуться

7

Чтобы не навредить своим товарищам, в предыдущих изданиях этой книги я изменял место и время действия, менял имена и фамилии. Сейчас можно назвать настоящие имена. Сержант Макеев – мой добрый приятель Толя Магаляс, старший сержант, заместитель командира 2-го взвода 4-й роты. После выпуска наши пути разошлись. Мы оба попали в Прикарпатский военный округ, но в разные дивизии. Затем встретились в Военно-дипломатической академии Советской Армии, о существовании которой никогда открыто не сообщалось. Он завершил службу генерал-майором ГРУ. – Прим. автора.

Вернуться

8

Имена тех, кого щадить было незачем, я не менял. Первым заместителем командующего войсками Киевского военного округа действительно был генерал-полковник Чиж Владимир Филиппович, тот самый, который в 1954 году в Тоцких лагерях командовал 128-м стрелковым корпусом на учениях с реальным применением ядерного оружия (подробнее об этом читайте в книге «Против всех» (М: Добрая книга, 2013)); начальником киевской гарнизонной гауптвахты в описываемый период был капитан Мартьянов, его заместителем был младший лейтенант Киричек, самым свирепым из постоянного состава был ефрейтор Алексеев. Не я один запомнил этих славных блюстителей порядка на всю жизнь. – Прим. автора.

Вернуться

9

Под таким названием в России вышло первое издание этой книги. – Прим. ред.

Вернуться

10

Это хорошо видно в одном из фрагментов документального фильма «Служу Советскому Союзу», снятого Центральной студией документальных фильмов на учениях «Днепр-67» и вышедшего на экраны в 1968 году. Этот и другие фрагменты фильма, иллюстрирующие рассказ автора об этих учениях, можно посмотреть в интернете, пройдя по ссылке www.youtube.com/watch?v=V4zMxktcniE или используя QR-код справа. – Прим. ред.

Вернуться