Энтони Райан
Песнь крови

Папе, который заставлял меня никогда не сдаваться.

Часть I

Тень ворона

Кружит над моим сердцем,

И поток моих слез застывает.

Из сеордской поэзии,

автор неизвестен

Рассказ Вернье

У него было много имен. Ему еще не сравнялось и тридцати, но история уже сочла уместным наделить его титулами во множестве: он был Меч Королевства – для безумного короля, что натравил его на нас, Юный Ястреб – для тех, кто следовал за ним сквозь все испытания войны, Темный Меч – для его врагов из Кумбраэля и – но это я узнал много позже, – Бераль-Шак-Ур для загадочных племен Великого Северного леса, Тень Ворона на их наречии.

Но мой народ знал его лишь под одним именем, и это имя звенело у меня в голове непрестанно в то утро, когда его привели на причал: «Убийца Светоча. Скоро ты умрешь, и я это увижу. Убийца Светоча!»

Хотя он, несомненно, был выше большинства людей, я удивился, обнаружив, что он, вопреки всем слышанным мною рассказам, отнюдь не великан и что черты его лица, хотя и мужественны, вряд ли могут быть названы красивыми. Фигура его была мускулистой, однако массивных мышц, кои столь живо описывают рассказчики, я также не заметил. Единственной чертой его внешности, совпадающей с легендами, были глаза: черные, точно уголь, и пронзительные, как у ястреба. Говорили, будто глаза его раздевают душу донага, будто, встретившись с ним взглядом, ты не сумеешь утаить ни единого секрета. Я этому никогда не верил, но теперь, увидев его, понял, почему в это верят другие.

Узника сопровождал целый отряд императорской гвардии. Они ехали сомкнутым строем, с пиками наперевес, сурово оглядывая толпу в ожидании беспорядков. Толпа, однако, безмолвствовала. Люди останавливались поглядеть на него, когда он проезжал мимо, но не слышно было ни криков, ни оскорблений, никто в него ничем не швырял. Я вспомнил, что они знают этого человека, ибо он, хотя и недолго, правил их городом и командовал иноземной армией в его стенах, однако я не увидел на их лицах ни ненависти, ни жажды мести. Похоже, в основном они испытывали любопытство. Почему он здесь? Почему он вообще еще жив?

Отряд остановился у пристани, узник спешился – его должны были отвести на ожидающее его судно. Я отложил свои заметки, поднялся с бочонка из-под пряностей, служившего мне сиденьем, и кивнул капитану:

– Приветствую, сударь!

Капитан, закаленный гвардейский офицер с бледным шрамом вдоль челюсти и темной кожей уроженца южной Империи, ответил на кивок заученным официальным поклоном:

– Здравствуйте, господин Вернье.

– Насколько я понимаю, путешествие прошло без осложнений?

Капитан пожал плечами:

– Кое-где звучали угрозы. В Джессерии пришлось разбить несколько голов: местные хотели повесить труп Убийцы Светоча на шпиле своего храма.

Я гневно вскинул голову: да это же прямой бунт! Императорский указ был зачитан во всех городах, через которые должны были везти узника, и в указе недвусмысленно говорилось: Убийцу Светоча никто и пальцем не тронет!

– Император об этом узнает, – сказал я.

– Как вам угодно, но дело, право, пустяковое.

Он обернулся к узнику:

– Господин Вернье, разрешите представить: императорский узник Ваэлин Аль-Сорна.

Я вежливо кивнул высокому человеку. Его имя рефреном звучало у меня в голове: «Убийца Светоча, Убийца Светоча…»

– Приветствую, сударь, – через силу выдавил я.

Его черные глаза – пронзительные, испытующие – на миг встретились с моими. На миг я спросил себя: быть может, в чужеземных историях больше правды, чем кажется, быть может, во взгляде этого дикаря и впрямь есть какая-то магия? А вдруг он и в самом деле способен раздеть душу донага и вытянуть из нее правду? Со времен войны истории о сверхъестественных способностях Убийцы Светоча ходили во множестве. Он якобы может и говорить с животными, и повелевать Безымянными, и управлять погодой по своей воле. Оружие его закалено в крови поверженных врагов и никогда не ломается в битве. И, что хуже всего, он и его люди поклоняются мертвым, беседуют с тенями своих праотцев и тем призывают всяческую мерзость. Я не особо прислушивался к подобным побасенкам. Ведь если северяне владеют такой могучей магией, как же им удалось потерпеть столь сокрушительное поражение от наших рук?

– Здравствуйте, сударь.

Ваэлин Аль-Сорна говорил хрипло, с сильным акцентом: альпиранскому он выучился в темнице, а его голос, несомненно, огрубел после того, как он столько лет перекрывал им звон мечей и стоны павших, одерживая победы в сотнях битв, одна из которых стоила мне жизни моего ближайшего друга и будущего всей Империи.

Я обернулся к капитану:

– Отчего он в оковах? Император повелел, чтобы с ним обходились почтительно.

– Народу не нравилось видеть, что его везут не в цепях, – объяснил капитан. – Узник сам предложил надеть на него наручники, чтобы избежать беспорядков.

Он подошел к Аль-Сорне и снял с него оковы. Высокий принялся растирать запястья. Руки у него были в шрамах.

– Господин мой! – раздалось из толпы. Обернувшись, я увидел дородного мужчину в белом одеянии. Он торопился в нашу сторону, и лицо у него увлажнилось от непривычных усилий. – Постойте, пожалуйста!

Рука капитана потянулась было к сабле, однако Аль-Сорна остался невозмутим и улыбнулся навстречу толстяку.

– Здравствуйте, губернатор Аруан.

Толстяк остановился, утирая пот кружевным платком. В левой руке он держал длинный матерчатый сверток. Он кивнул капитану и мне, однако обратился к узнику:

– Господин мой, я уж и не чаял увидеть вас снова! Как поживаете?

– Хорошо, губернатор. А вы как?

Толстяк развел руками. Кружевной платок болтался у него на большом пальце, на каждом пальце, от указательного до мизинца, сверкали кольца с камнями.

– Я уж больше не губернатор! Всего лишь бедный купец. Торговля нынче не та, что прежде, но помаленьку пробавляемся.

– Господин Вернье, – кивнул мне Ваэлин Аль-Сорна, – позвольте вам представить Холуса Нестера Аруана, бывшего губернатора города Линеш.

– Польщен знакомством, сударь! – Аруан приветствовал меня неглубоким поклоном.

– Польщен знакомством, – вежливо ответил я. Так это, значит, тот самый человек, у которого Убийца Светоча отвоевал этот город. То, что Аруан не счел нужным покончить жизнь самоубийством от подобного бесчестья, после войны сделалось широко известно, однако император (да хранят его боги в его мудрости и милосердии!) даровал ему помилование в свете из ряда вон выходящих обстоятельств, в каких произошло вторжение Убийцы Светоча. Однако губернаторской должности Аруан лишился – столь далеко императорское милосердие не распространялось.

Аруан снова обернулся к Аль-Сорне:

– Рад, что вы благополучны. Я писал императору, моля его о пощаде.

– Знаю. Ваше письмо зачитывали на суде.

Из судебных записей мне было известно, что письмо Аруана, написанное с немалым риском для его собственной жизни, составляло часть доказательств необычайного великодушия и милосердия, проявленных Убийцей Светоча в ходе войны. Император терпеливо выслушал их все, прежде чем постановил, что узника судят за его преступления, а не за его добродетели.

– С дочкой вашей все хорошо? – спросил узник у Аруана.

– Все отлично, нынешним летом замуж пойдет. Бестолковый сынок корабела, но что может поделать бедный отец? По крайней мере, благодаря вам она жива и теперь может разбить отцовское сердце!

– Рад слышать. Про свадьбу, не про ваше разбитое сердце. Правда, подарить им мне нечего, кроме моих наилучших пожеланий.

– На самом деле, господин мой, я сам принес вам подарок.

Аруан взял длинный матерчатый сверток в обе руки и с необычайно торжественным видом вручил его Убийце Светоча.

– Я слышал, он вам вскоре понадобится снова.

Северянин отчетливо замялся, прежде чем взял сверток и развязал его своими изуродованными руками. Ткань упала, и перед нами явился меч непривычного вида: одетый в ножны клинок длиной в добрый ярд и прямой, в отличие от кривых сабель, какие предпочитают альпиранские солдаты. Одинокий выступ выгибался вдоль рукояти, образуя гарду, и единственным украшением оружия было простое стальное навершие. Эфес и ножны были усеяны множеством небольших зарубок и царапин, говорящих о том, что мечом непрерывно пользовались в течение многих лет. То было отнюдь не церемониальное оружие, и у меня голова пошла кругом, когда я вдруг осознал, что это – его меч. Тот меч, что он принес на наши берега. Тот меч, что сделал его Убийцей Светоча.

– Так вы хранили его у себя?! – с отвращением бросил я Аруану.

Толстяк холодно взглянул на меня.

– Это было самое меньшее, чего требовала моя честь, господин мой.

– Благодарю вас, – сказал Аль-Сорна прежде, чем я успел сказать еще что-то пренебрежительное. Он взвесил меч на руке. Гвардейский капитан приметно напрягся, когда Аль-Сорна выдвинул клинок из ножен примерно на дюйм[1] и попробовал лезвие пальцем. – Остер, как и прежде.

– За ним ухаживали как следует. Регулярно смазывали и точили. У меня при себе еще один небольшой подарок на память.

Аруан протянул руку. На ладони у него лежал одинокий рубин, хорошо ограненный камень средних размеров. Это наверняка был один из самых ценных камней в семейной сокровищнице. Я знал, за что именно Аруан так ему благодарен, но очевидное почтение, которое он испытывал к этому дикарю, и тошнотворное присутствие этого меча по-прежнему чрезвычайно меня раздражали.

Аль-Сорна, похоже, растерялся и покачал головой.

– Губернатор, я не могу…

Я подступил ближе и вполголоса произнес:

– Он оказывает вам куда большую честь, чем вы того заслуживаете, северянин. Ваш отказ оскорбит его и запятнает вашу честь.

Он на миг устремил на меня взгляд своих черных глаз, потом улыбнулся Аруану.

– Я не могу устоять перед подобной щедростью.

Он взял камень.

– Я сохраню его при себе навсегда.

– Надеюсь, что нет! – рассмеялся в ответ Аруан. – Человек хранит драгоценности только до тех пор, пока не понадобится их продать!

– Эй, вы там! – донесся голос с судна, стоящего у причала неподалеку от берега, внушительной мельденейской галеры. Судя по количеству весел и ширине корпуса, то было торговое судно, а не один из их знаменитых боевых кораблей. Коренастый человек с окладистой черной бородой, капитан, судя по красной повязке на голове, махал нам, стоя на носу. – Ведите Убийцу Светоча на борт, вы, собаки альпиранские! – кричал он с любезностью, свойственной мельденейцам. – Довольно копаться, отлив упустим!

– Нас ждет корабль, который доставит вас на острова, – сказал я узнику, собирая свои пожитки. – Капитана лучше не сердить.

– Так, значит, это правда? – сказал Аруан. – Вы отправляетесь на острова, чтобы сразиться за даму?

Тон его мне очень не понравился: в нем было многовато благоговения.

– Это правда.

Он обменялся коротким рукопожатием с Аруаном, кивнул капитану охранявшего его отряда и обернулся ко мне:

– Идемте, сударь?

* * *

– Слышь, писака, может, ты и первый в ряду тех, кто лижет пятки вашему императору, – капитан корабля ткнул меня пальцем в грудь, – но тут, на корабле, император – я. Сиди на месте, или всю дорогу простоишь привязанным к мачте!

Он проводил нас в нашу «каюту»: отгороженный занавеской кусок трюма у носа судна. В трюме воняло солью, трюмной водой и лежащими там грузами: прилипчивая, отвратительная смесь фруктов, вяленой рыбы и многочисленных специй, которыми славится Империя. Я с трудом сдерживал тошноту.

– Я – господин Вернье Алише Сомерен, императорский хронист, первый среди мудрейших, уважаемый слуга императора, – отвечал я, хотя платок, которым я зажимал рот, делал мою речь несколько неразборчивой. – Я еду как посол к владыкам кораблей и как официальный сопровождающий императорского узника. Ты будешь обращаться со мной почтительно, пират, а не то на борту в мгновение ока окажутся двадцать гвардейцев, которые высекут тебя на глазах у твоей команды.

Капитан подался ближе. Невероятно, но его дыхание смердело сильнее, чем воздух в трюме.

– Значит, у меня будет двадцать один труп, которые я скормлю косаткам, как только мы выйдем из гавани, писака!

Аль-Сорна потыкал ногой один из свернутых тюфяков, лежащих на палубе, и огляделся.

– Меня все устраивает. Нам понадобятся пища и вода.

Я ощетинился:

– Вы всерьез предполагаете ночевать в этой крысиной норе? Это же отвратительно!

– Поживите в темнице. Там крыс тоже хватает.

Он обернулся к капитану:

– Бочонок с водой на баке?

Капитан провел по бороде коротким и толстым пальцем, изучая взглядом высокого – несомненно, прикидывал, не издевается ли тот над ним и сумеет ли он его убить, если понадобится. На северном альпиранском побережье есть поговорка: лучше повернись спиной к кобре, но не к мельденейцу.

– Так это ты – тот самый, кому придется скрестить мечи со Щитом? На Ильдере против тебя ставят двадцать к одному. Как ты думаешь, стоит ли мне рискнуть хотя бы медяком, поставив его на тебя? Щит – лучший клинок на Островах, на лету муху пополам рубит.

– Такая известность делает ему честь, – улыбнулся Ваэлин Аль-Сорна. – Итак, бочонок?

– Там он. По фляге в день на человека, и не больше. Я не стану обделять команду ради таких, как вы. Есть можете из общего котла, коли не побрезгуете такими, как мы.

– Едал я с людьми и похуже. Если понадобится лишний человек на веслах, я в вашем распоряжении.

– А что, доводилось уже грести?

– Один раз.

– Без вас управимся, – хмыкнул капитан. Он повернулся, чтобы уйти, и буркнул через плечо: – Через час отходим, не путайтесь под ногами, пока не выйдем из гавани.

– Дикарь с островов! – кипятился я, распаковывая свои пожитки, раскладывая перья и чернильницу. Я убедился, что под моим тюфяком не прячется какая-нибудь крыса, сел и принялся составлять письмо к императору. Я намеревался сообщить ему во всех подробностях о том, как меня оскорбили. – Знайте: отныне ему не найти пристанища ни в одной альпиранской гавани!

Ваэлин Аль-Сорна сел, привалился спиной к корабельному борту.

– Вы знаете мой язык? – спросил он, перейдя на свой северянский.

– Я изучаю языки, – ответил я на том же наречии. – Я бегло говорю на семи языках Империи и могу объясниться еще на пяти.

– Впечатляет. А на сеордском говорите?

Я поднял взгляд от письма.

– На сеордском?

– Сеорда-силь Великого Северного леса. Слышали про такой народ?

– Мои сведения о северных дикарях не отличаются полнотой. Впрочем, я и не вижу причин восполнять упущенное.

– Вы так довольны своим невежеством – а ведь вы человек ученый…

– Думаю, что могу сказать от лица всего своего народа: нам всем было бы лучше, если бы мы не ведали о вас и поныне.

Он склонил голову набок, пристально меня разглядывая.

– Я слышу в вашем голосе ненависть.

Я ничего не ответил. Мое перо стремительно бегало по бумаге: я составлял стандартное вступление для письма к императору.

– Вы его знали, не так ли? – продолжал Ваэлин Аль-Сорна.

Перо остановилось. В глаза ему я смотреть не желал.

– Вы были знакомы со Светочем.

Я отложил перо и встал. Вонь трюма и близость этого дикаря внезапно сделались невыносимыми.

– Да, я его знал, – проскрежетал я. – Я знал его как лучшего из нас. Я знал, что он станет самым великим императором из всех, кого когда-либо видела наша страна. Но я ненавижу тебя не поэтому, северянин. Я ненавижу тебя оттого, что Светоч был мне другом, а ты его убил.

И я побрел прочь и взобрался по трапу на палубу, впервые в жизни жалея, что я не воин, что руки мои не бугрятся мышцами и сердце мое не твердо, как камень, что я не могу взять меч и осуществить кровавую месть. Но все это было мне не по силам. Тело мое было подтянутым, но не сильным, разум проворным, но не безжалостным. Я не был воином. Отомстить мне было не дано. Все, что я мог сделать для друга – это стать свидетелем смерти его убийцы и написать официальное завершение его истории, дабы угодить императору и оставить истину на вечное хранение в наших архивах.

* * *

Я простоял на палубе несколько часов, опираясь на фальшборт, глядя, как зеленоватые воды северного альпиранского побережья сменяются густой синевой внутреннего Эринейского моря, пока боцман бил в барабан, задавая ритм гребцам. Наше путешествие началось. Отойдя от берега, капитан велел поднять главный парус, и движение ускорилось: острый нос судна взрезал пологие волны, носовая фигура, традиционный крылатый змей мельденейцев, один из их бесчисленных морских богов, кивал зубастой головой, окутанный брызгами пены. Гребцы трудились два часа, потом боцман объявил перерыв, и они убрали весла и отправились обедать. Дневная вахта осталась на палубе, управляя парусами и выполняя мелкую повседневную работу, которой на корабле всегда довольно. Некоторые из них удостоили меня пары взглядов исподлобья, но заговорить со мной никто не пытался – милость, за которую я был им признателен.

Мы отошли от гавани на несколько лиг[2], когда показались они: черные плавники, взрезающие волны. Впередсмотрящий на мачте приветствовал их радостным криком: «Косатки!»

Я не мог бы сказать, сколько их было, слишком стремительно и плавно они двигались по морю, изредка выныривая на поверхность, выдыхая облако пара и снова исчезая. Только когда они подплыли ближе, я сумел осознать, как они огромны: более двадцати футов[3] от носа до хвоста. Мне прежде случалось видеть в южных морях дельфинов: серебристые игривые создания, которых можно научить несложным трюкам. Эти были другими: из-за своих размеров и темных, мерцающих теней, скользящих в волнах, они показались мне угрожающими, грозными воплощениями безразличной жестокости природы. Однако спутники мои явно относились к ним иначе: они выкрикивали приветствия, взобравшись на ванты, как будто приветствовали старых друзей. И даже вечно нахмуренная физиономия капитана словно бы смягчилась.

Одна из косаток взлетела над водой в великолепном облаке пены, извернулась в воздухе и обрушилась в море с грохотом, от которого весь корабль содрогнулся. Мельденейцы восторженно взревели. «Ах, Селиесен! – подумал я. – Какие стихи ты сложил бы по такому случаю!»

– Они почитают их священными.

Я обернулся и увидел, что Убийца Светоча стоит у борта рядом со мной.

– Говорят, когда мельденеец умирает в море, косатки уносят его душу в безбрежный океан за гранью мира.

– Суеверия! – фыркнул я.

– Но ведь у вашего народа есть свои боги, разве нет?

– У моего народа – да, а у меня – нет. Боги – миф, утешительная сказка для детей.

– Подобные речи сделали бы вас желанным гостем у меня на родине.

– Мы не у тебя на родине, северянин. И я не имею ни малейшего желания когда-либо там оказаться.

Еще одна косатка взмыла в воздух на добрые десять футов, прежде чем обрушиться вниз.

– Странное дело, – задумчиво сказал Аль-Сорна. – Когда наши корабли пересекали это море, косатки не обращали на нас внимания, и встречали только мельденейцев. Возможно, они разделяют те же верования.

– Возможно, – ответил я. – А возможно, они ценят дармовую кормежку.

Я кивнул на нос: там капитан швырял в море лососей, и косатки хватали их так проворно, что и не уследишь.

– Почему вы здесь, господин Вернье? – спросил Аль-Сорна. – Почему император отправил именно вас? Вы ведь не тюремщик.

– Император милостиво снизошел к моей просьбе о разрешении присутствовать при вашем грядущем поединке. Ну и, разумеется, сопроводить домой госпожу Эмерен.

– Вы приехали, чтобы увидеть, как я умру.

– Я приехал, чтобы составить рассказ об этом событии для императорского архива. В конце концов, я императорский хронист.

– Да, мне говорили. Гериш, мой тюремщик, был большим поклонником вашей истории войны с моим народом. Считал ее лучшим произведением альпиранской литературы. Для человека, который проводит свою жизнь в темнице, он был очень образованный. Бывало, часами просиживал напротив моей камеры и зачитывал мне страницу за страницей – особенно описания битв, очень они ему нравились.

– Тщательное исследование – ключ к искусству историка.

– В таком случае, печально, что вы все так переврали.

И я снова пожалел, что мне не дано силы воина.

– Переврал?

– Ужасно.

– Понятно. Быть может, если вы пораскинете своими дикарскими мозгами, вы сможете мне подсказать, в каких разделах я так ужасно наврал?

– О, в мелочах-то у вас все верно, по большей части. Если не считать того, что у вас сказано, будто я командовал Волчьим легионом. А на самом деле это был тридцать пятый пехотный полк, известный среди королевской стражи как «Бегущие волки».

– Вернусь в столицу – тотчас выпущу исправленное издание, – сухо ответил я.

Он прикрыл глаза, вспоминая.

– «Вторжение короля Януса на северное побережье было лишь первым шагом в воплощении его куда более амбициозного замысла: захвата всей Империи».

Цитата была дословная. Его памятливость произвела на меня впечатление, но будь я проклят, если бы признался в этом.

– Простая констатация факта. Вы явились сюда, чтобы завоевать Империю. Янус был безумец, если думал, будто подобный план увенчается успехом.

Аль-Сорна покачал головой.

– Мы явились, чтобы захватить порты на северном побережье. Янусу нужны были торговые пути через Эринейское море. И безумцем он не был. Он был старым, отчаянным – но не безумным.

Я удивился: в его тоне отчетливо звучало сочувствие. А ведь Янус, в конце концов, был великим предателем – то была часть легенды об Убийце Светоча.

– А откуда это вам так хорошо известно, что было у него на уме?

– Он мне сам говорил.

– Говорил? Вам?

Я расхохотался.

– Я написал тысячу писем с запросами всем послам и чиновникам Королевства, кого только вспомнил. Немногие удосужились ответить, и все они сходились в одном: Янус никогда никому своих планов не поверял, даже родным.

– Но вы, тем не менее, утверждаете, будто он хотел завоевать всю вашу Империю.

– Логичный вывод, основанный на известных обстоятельствах.

– Логичный – быть может, но ошибочный. У Януса была королевская душа: он умел быть холодным и жестоким, когда надо. Но он не был алчным и не был мечтателем. Он понимал, что Королевству никогда не набрать достаточно людей и средств, чтобы завоевать вашу Империю. Мы пришли захватить порты. Он говорил, что это единственный способ обеспечить наше будущее.

– С чего бы это ему сообщать вам столь секретные сведения?

– У нас была… договоренность. Он говорил мне много такого, чего не сказал бы никому другому. Некоторые его приказы требовали объяснения, иначе я не стал бы их выполнять. Но, думаю, иногда ему просто было нужно перед кем-то выговориться. Даже королям бывает одиноко.

Я ощущал странный соблазн: северянин понимал, что я алчу тех сведений, которые он может мне дать. Мое уважение к нему росло, моя неприязнь – тоже. Он использовал меня, он хотел, чтобы я написал историю, которую он может поведать. Почему именно – я понятия не имел. Я понимал, что это имеет какое-то отношение к Янусу и к поединку, что ожидал его на островах. Быть может, он нуждался в том, чтобы облегчить душу перед смертью, оставить в наследство правду о себе, чтобы история запомнила его не только как Убийцу Светоча. Последняя попытка оправдать себя самого и своего покойного короля.

Я позволил молчанию затянуться, наблюдая за косатками до тех пор, пока они не наелись свежей рыбы и не уплыли к востоку. Наконец, когда солнце начало клониться к горизонту и тени удлинились, я произнес:

– Ну что ж, расскажите.

Глава первая

В то утро, когда отец Ваэлина отвез его в Дом Шестого ордена, над землей стелился густой туман. Мальчик сидел впереди, вцепившись в луку седла, наслаждаясь поездкой. Отец редко брал его покататься.

– А куда мы поедем, милорд? – спросил он у отца по дороге в конюшню.

Высокий мужчина ничего не ответил, лишь замялся на мгновение, прежде чем взвалить седло на одного из своих боевых скакунов. Ваэлин привык к тому, что отец почти никогда не отвечает на вопросы, и не увидел в этом ничего особенного.

Дом остался позади. Железные подковы цокали по булыжной мостовой. Через некоторое время миновали северные ворота, где на виселице раскачивались трупы в клетках, распространяющие тошнотворный запах тления. Мальчик давно научился не спрашивать, что сделали эти люди, чтобы заслужить подобное наказание: то был один из тех вопросов, на которые отец отвечал охотно, и от его рассказов Ваэлина бросало в пот и он плакал по ночам, всхлипывая от любого звука за окном: ему все казалось, что за ним вот-вот придут разбойники, мятежники или отрицатели, одержимые Тьмой.

За стенами булыжники скоро сменились мягкой землей, и отец пустил коня сперва легким галопом, а потом и в карьер. Ваэлин восторженно хохотал. На миг ему сделалось стыдно за свое веселье. Миновало всего два месяца, как скончалась матушка, и отцовская скорбь черным облаком висела над всем домом. Слуги держались робко, гости навещали редко. Но Ваэлину было всего десять, и к смерти он относился по-детски: по матери он скучал, но ее уход представлялся ему загадкой, величайшей тайной мира взрослых, и хотя мальчик плакал, но почему – он и сам не знал, а воровать у повара печенье и играть во дворе с деревянным мечом он так и не перестал.

Они скакали всего несколько минут, потом отец натянул повод, хотя для Ваэлина все закончилось слишком быстро, он был готов мчаться так вечно. Они остановились у больших железных ворот. Решетка была высокая, выше, чем три человека, поставленных друг на друга, и каждый прут завершался острым наконечником. Над аркой ворот возвышалась железная фигура: воин, держащий меч перед собой, острием книзу, и лицо его – иссохший череп. Стены по обе стороны ворот были почти так же высоки, как сами ворота. Слева, на деревянной перекладине, висел медный колокол.

Отец Ваэлина спешился и снял с седла сына.

– Что это за место, милорд? – спросил он. Собственный голос казался ему громким, как крик, хотя говорил он шепотом. Тишина и туман вселяли тревогу, ему не нравились эти ворота и фигура на них. Он знал с ребяческой уверенностью, что пустые глазницы – ложь, обманка. Фигура следила и ждала.

Отец не ответил, подошел к колоколу, снял с пояса кинжал и ударил в колокол навершием рукояти. Звон звучал как дерзкий вызов тишине. Ваэлин зажал уши руками, пока звон не стих. Когда он поднял глаза, отец стоял над ним.

– Ваэлин, – сказал он своим хриплым голосом воина. – Помнишь ли ты наш девиз, которому я тебя научил? Наше семейное кредо?

– Да, милорд.

– Повтори его.

– «Верность – наша сила».

– Да. Верность – наша сила. Помни об этом. Помни, что ты мой сын и что я хочу, чтобы ты остался здесь. Тут тебя многому научат, ты станешь братом Шестого ордена. Но ты навсегда останешься моим сыном и будешь чтить мою волю.

За воротами захрустел щебень, и Ваэлин вздрогнул, увидев за решеткой высокую фигуру в плаще. Человек ждал их. Лица его было не видно в тумане, но Ваэлин съежился, понимая, что его изучают и оценивают. Он поднял взгляд на отца, увидел крупного мужчину с решительным лицом, с седеющей бородой, с глубокими морщинами на щеках и на лбу. В выражении отцовского лица было нечто новое, нечто, чего Ваэлин никогда прежде не видел и назвать бы не сумел. В грядущие годы он видел его на лицах тысяч людей и узнавал, как старого приятеля: страх. Его поразило, что отцовские глаза сделались необычайно темными, темнее, чем у матушки. Таким он и запомнил отца на всю жизнь. Для других он был владыкой битв, первым мечом Королевства, героем Бельтриана, спасителем короля и отцом прославленного сына. Для Ваэлина он навсегда остался испуганным человеком, оставляющим сына у ворот Дома Шестого ордена.

Он ощутил, как большая отцовская рука подтолкнула его в спину.

– Ступай, Ваэлин. Ступай к нему. Он тебя не обидит.

«Врешь!» – яростно подумал Ваэлин, волоча ноги по земле, пока его вели к воротам. Когда они подошли ближе, лицо человека в плаще сделалось видно отчетливее: длинное и узкое, с тонкими губами и бледно-голубыми глазами. Ваэлин невольно уставился в эти глаза. Длиннолицый уставился на него в ответ, не обращая внимания на его отца.

– Как твое имя, мальчик?

Голос был тих – вздох в тумане.

Ваэлин так и не понял, отчего голос у него не дрогнул.

– Ваэлин, господин мой. Ваэлин Аль-Сорна.

Тонкие губы сложились в улыбку.

– Я не господин, мальчик мой. Я Гайнил Арлин, аспект Шестого ордена.

Ваэлин вспомнил многочисленные материнские наставления по части этикета.

– Прошу прощения, аспект.

За спиной раздался конский храп. Ваэлин обернулся и увидел, что отец уезжает прочь. Его боевой скакун быстро исчез в тумане, топот копыт по мягкой земле растаял в тишине.

– Он не вернется, Ваэлин, – сказал длиннолицый аспект. Он перестал улыбаться. – Ты знаешь, зачем он тебя сюда привез?

– Чтобы многому научиться и стать братом Шестого ордена.

– Да. Но никто не входит сюда иначе, чем по собственному выбору, будь то муж или мальчик.

Его вдруг охватило желание убежать, скрыться в тумане. Он возьмет и убежит. Отыщет шайку разбойников, они примут его к себе, он станет жить в лесу. Переживет множество захватывающих приключений, сделает вид, что он сирота… «Верность – наша сила».

Взгляд аспекта был бесстрастен, однако Ваэлин знал, что тот видит все его мысли насквозь. Позднее он не раз спрашивал себя, многие ли из мальчиков, которых притащили или заманили сюда вероломные отцы, решились сбежать, и, если да, пожалели ли они об этом после.

«Верность – наша сила».

– С вашего разрешения, я хотел бы войти, – сказал он аспекту. В глазах у него стояли слезы, но он их сморгнул. – Я хочу многому научиться.

Аспект протянул руку, чтобы отпереть ворота. Ваэлин обратил внимание, что руки у него все в шрамах. Ворота распахнулись, аспект жестом пригласил Ваэлина войти:

– Входи, маленький Ястреб. Отныне ты наш брат.

* * *

Ваэлин сразу понял, что Дом Шестого ордена на самом деле не дом, а крепость. Гранитные стены, мимо которых аспект вел его к главному входу, вздымались над ним, как утесы. На укреплениях расхаживали часовые, темные фигуры с боевыми луками в руках, поглядывая на него пустыми, затуманенными глазами. Вход представлял собой сводчатый проем, решетка была поднята, чтобы дать им пройти, и двое копейщиков стояли на страже, оба – старшие ученики лет по семнадцать, которые почтительно склонились при виде аспекта. Он едва обратил на них внимание и повел Ваэлина через двор, где другие ученики сметали солому с булыжной мостовой и из кузницы доносился звон молота о металл. Ваэлину уже доводилось видеть замки: отец с матерью как-то раз взяли его в королевский дворец. Он тогда был одет в свой парадный костюмчик и весь извертелся от скуки, пока аспект Первого ордена распинался о великодушии его величества. Но королевский дворец представлял собой ярко освещенный лабиринт статуй, гобеленов и чистого, полированного мрамора, с солдатами, в чьи кирасы можно было смотреться, как в зеркало. В том королевском дворце не воняло навозом и дымом и не было сотни темных дверей, вне сомнения, скрывающих мрачные тайны, которых мальчикам знать не следует.

– Скажи мне, Ваэлин, что тебе известно о нашем ордене, – велел аспект по пути в главную цитадель.

Ваэлин воспроизвел то, чему учила его матушка:

– «Шестой орден владеет мечом правосудия и разит врагов Веры и Королевства».

– Отлично! – аспект, похоже, был удивлен. – Тебя хорошо учили. Но что мы делаем такого, чего не делают прочие ордены?

Ваэлин замялся в поисках ответа, а они тем временем вошли в цитадель и увидели двух мальчиков лет по двенадцать, сражающихся на деревянных мечах: ясеневые деревяшки стучали друг о друга в стремительной череде выпадов, блоков и ударов. Мальчишки сражались в кругу, очерченном белым мелом, и каждый раз, как они приближались к границам круга, наставник, наголо бритый человек, похожий на скелет, хлестал их розгой. Мальчишки почти даже не вздрагивали от ударов, всецело поглощенные схваткой. Один мальчик сделал слишком глубокий выпад и пропустил удар в голову. Он отшатнулся, из раны хлынула кровь, и мальчик тяжело рухнул поперек меловой черты, получив еще один удар, на этот раз от наставника.

– Вы сражаетесь, – сказал Ваэлин аспекту. При виде насилия и крови сердце у него учащенно забилось.

– Да.

Аспект остановился и посмотрел на него сверху вниз.

– Мы сражаемся. Мы убиваем. Мы берем штурмом стены замков, пренебрегая стрелами и огнем. Мы выдерживаем натиск коней и копий. Мы прорубаем себе путь сквозь стену пик и захватываем вражеское знамя. Шестой орден сражается – но за что он сражается?

– За Королевство.

Аспект пригнулся, так, что их лица оказались на одном уровне.

– За Королевство, да, – но что важней Королевства?

– Вера?

– Ты как будто не уверен, маленький Ястреб. Быть может, тебя учили не так хорошо, как я думал.

У него за спиной наставник вздернул упавшего мальчишку на ноги, осыпая его оскорблениями.

– Ах ты, неуклюжий, бестолковый, вонючий болван! Ступай в круг! Еще раз упадешь – я позабочусь о том, чтобы ты вообще больше не встал!

– «Вера есть суть нашей истории и нашего духа, – процитировал Ваэлин. – Когда мы выходим Вовне, наша сущность соединяется с душами Ушедших, дабы они стали нашими провожатыми в той жизни. А мы платим им за это почестями и верой».

Аспект приподнял бровь.

– Ты неплохо знаешь основы веры.

– Да, сударь. Матушка много меня наставляла.

Лицо аспекта омрачилось.

– Твоя матушка…

Он запнулся, и его лицо вновь приобрело прежний вид бесстрастной маски.

– Тебе не следует больше упоминать о своей матери. Ни об отце, ни о других членах семьи. Отныне у тебя нет иной семьи, кроме ордена. Ты принадлежишь ордену. Ты понял?

Мальчик со ссадиной на голове упал снова, и теперь наставник его избивал: розга мерно вздымалась и опускалась, похожее на череп лицо наставника не выдавало никаких особых эмоций. Ваэлин видел подобное выражение у отца, когда тот лупил одну из своих гончих.

«Ты принадлежишь ордену». К его удивлению, сердцебиение замедлилось, и Ваэлин недрогнувшим голосом ответил аспекту:

– Я понял.

* * *

Наставника звали мастер Соллис. У него было худое, обветренное лицо и козьи глаза: серые, холодные и навыкате. Он бросил взгляд на Ваэлина и спросил:

– Знаешь, что такое «падла»?

– Нет, сударь.

Мастер Соллис подступил ближе, навис над ним. Сердце Ваэлина по-прежнему не желало биться чаще. От вида учителя, похожего на скелет, избивающего розгой мальчишку, распростертого на полу цитадели, его страх сменился исподволь накипающим гневом.

– Это дохлятина, малый! – сказал ему мастер Соллис. – Труп, брошенный на поле боя на съедение воронам и крысам. Вот она, твоя судьба, малый. Ты падла. Ты труп.

Ваэлин ничего не ответил. Козьи глаза Соллиса впились в него, но мальчик знал, что страха они не увидят. Он злился на мастера, а не боялся его.

В той же комнате, на чердаке северной башни, было еще девять мальчиков. Все они были ровесниками или почти ровесниками Ваэлина. Некоторые всхлипывали от одиночества и заброшенности, другие непрерывно улыбались: разлука с родителями была им в новинку. Соллис заставил их выстроиться, хлестнув розгой толстого мальчишку, который замешкался.

– Пошевеливайся, дерьмовая башка!

Он разглядел всех по очереди, подступая ближе, чтобы оскорбить каждого отдельно.

– Имя? – спросил он у высокого белобрысого мальчишки.

– Норта Аль-Сендаль, сударь!

– Не сударь, а мастер, балда дерьмовая!

Он перешел к следующему.

– Имя?

– Баркус Джешуа, мастер! – ответил толстяк, которому досталось розгой.

– Я смотрю, в Нильсаэле до сих пор разводят ломовых лошадей…

И так далее, пока не оскорбил их всех. Наконец наставник отступил назад и произнес небольшую речь:

– Несомненно, у ваших родных были свои причины отправить вас сюда, – сказал им Соллис. – Они хотели, чтобы вы выросли героями, они хотели, чтобы вы прославили их имя, они хотели хвастаться вами, попивая эль или шляясь по городу за шлюхами, а может быть, они просто хотели избавиться от крикливого ублюдка. Так вот: забудьте про них. Если бы вы были им нужны, вы бы сюда не попали. Теперь вы наши, вы принадлежите ордену. Вы научитесь сражаться, вы будете убивать врагов Королевства и Веры до самой своей смерти. Ничто другое значения не имеет. Ничто другое вас не касается. У вас нет семьи, у вас нет ни надежд, ни стремлений помимо ордена.

Он велел им взять грубые холщовые мешки, лежащие у них на кроватях, бегом спуститься по бесконечным лестницам башни, пересечь двор и в конюшне нагрести в мешки соломы, все это – под градом ударов розги. Ваэлин был уверен, что ему досталось больше остальных, и заподозрил, что Соллис нарочно теснит его туда, где солома более старая и сырая. Когда мешки были наполнены, Соллис погнал их обратно в башню и велел расстелить мешки на деревянных топчанах, которые должны были служить им кроватями. Потом, снова бегом – вниз, в подвалы цитадели. Наставник выстроил их. Дыхание мальчишек клубилось в стылом воздухе, тяжелое дыхание эхом отдавалось под сводами. Подвалы казались огромными, кирпичные сводчатые потолки по обе стороны исчезали во тьме. Ваэлин смотрел во мрак, бездонный, таящий в себе угрозу, и в нем снова мало-помалу просыпался страх.

– Вперед смотреть!

Розга Соллиса оставила у него на руке багровый рубец, и мальчик с трудом сдержал болезненный всхлип.

– Новый урожай, мастер Соллис? – осведомился жизнерадостный голос. Из тьмы появился очень крупный мужчина. В его ручище, размером с окорок, мерцал огонек масляной лампы. Ваэлин впервые в жизни видел человека, который был буквально поперек себя шире. Его туша была одета просторным плащом, темно-синим, как и у прочих мастеров, но с вышитой на груди алой розой. У мастера Соллиса на плаще никаких украшений не было.

– Еще один совок дерьма, мастер Греалин, – с обреченным видом ответил наставник толстяку.

Мясистое лицо Греалина расплылось в короткой улыбке.

– Как им повезло, что их наставником стали именно вы!

Повисла короткая пауза. Ваэлин ощутил напряжение, возникшее между этими двоими, и счел примечательным, что Соллис нарушил молчание первым.

– Им нужно снаряжение.

– Ну конечно!

Греалин подошел поближе, разглядывая мальчишек. Ступал он на удивление легко для такой массивной туши: будто скользил над каменным полом.

– Маленьким воинам понадобится вооружение для грядущих битв!

Он по-прежнему улыбался, но Ваэлин обратил внимание, что в изучающих их глазах никакого веселья не было. Он снова вспомнил отца: то, как он смотрел, когда они бывали на конной ярмарке и кто-нибудь из заводчиков пытался заинтересовать его своим жеребцом. Отец, бывало, ходил вокруг коня, объясняя Ваэлину, как выбрать хорошего боевого скакуна: про массивные мышцы, говорящие о том, что конь будет вынослив в стычке, но слишком медлителен в атаке, про то, что лучшие кони выходят из тех, в ком осталась некоторая толика непокорства после того, как их объездили.

– Глаза, Ваэлин! – говаривал он. – Ищи коня с искрой, с огоньком в глазах.

Может, именно это мастер Греалин и ищет – огонек в глазах? Прикидывает, кто из них выстоит, каковы они будут в атаке или в стычке.

Греалин остановился напротив хрупкого мальчика по имени Каэнис, которому досталась немалая часть худших Соллисовых оскорблений. Греалин пристально поглядел на него сверху вниз. Мальчик принялся переминаться с ноги на ногу: ему сделалось неуютно под этим взглядом.

– Как твое имя, маленький воин? – спросил у него Греалин.

Каэнису пришлось сглотнуть, прежде чем он ответил:

– Каэнис Аль-Низа, мастер.

– Аль-Низа… – задумчиво повторил Греалин. – Благородная семья, и довольно богатая, если память мне не изменяет. Земли на юге, породнились через брак с домом Хурниш… Далеконько тебя занесло от родного дома.

– Да, мастер.

– Ну, не переживай. Твой новый дом – это орден.

Он трижды хлопнул Каэниса по плечу. Мальчик поежился. Очевидно, после розги Соллиса он теперь боялся даже дружеского прикосновения. Греалин пошел дальше вдоль строя, расспрашивая мальчиков о том и о сем, утешая и ободряя. Все это время мастер Соллис похлопывал себя розгой по голенищу – тюканье палки по коже отдавалось эхом под сводами.

– А твое имя мне, кажется, известно, маленький воин, – туша Греалина нависла над Ваэлином. – Аль-Сорна. Мы с твоим отцом сражались бок о бок в Мельденейской войне. Великий человек. Ты похож на него.

Ваэлин распознал ловушку и, не колеблясь, ответил:

– У меня нет семьи, мастер. Только орден.

– Да, но орден и есть семья, маленький воин!

Греалин хохотнул и отошел.

– А мы с мастером Соллисом вам вроде как дядюшки.

И расхохотался еще громче. Ваэлин покосился на Соллиса – тот теперь смотрел на Греалина с неприкрытой ненавистью.

– За мной, юные храбрецы! – позвал Греалин и поднял над головой лампу, углубляясь в подвалы. – Смотрите, не заблудитесь: крысы не любят гостей, а некоторые из них побольше вас будут!

Он снова хохотнул. Идущий рядом с Ваэлином Каэнис тихонько всхлипнул, глядя расширенными глазами в бездонную черноту.

– Не обращай внимания, – шепнул Ваэлин. – Никаких крыс там нет. Тут слишком чисто, им есть нечего.

Он вовсе не был уверен, что это правда, но звучало отчасти ободряюще.

– Закрой рот, Сорна! – Розга Соллиса свистнула в воздухе у него над головой. – Пошевеливайся!

Они следовали за лампой мастера Греалина в черную пустоту подвалов, шаги и хохот толстяка смешивались, создавая сверхъестественное эхо, перемежаемое внезапными щелчками Соллисовой розги. Каэнис непрерывно стрелял глазами во все стороны – наверно, высматривал огромных крыс. Прошла как будто целая вечность, прежде чем они дошли до массивных дубовых дверей, вделанных в грубую кирпичную кладку. Греалин велел им ждать, снял с пояса ключи и отпер дверь.

– Ну, маленькие мужчины, – сказал он, распахнув ее настежь, – давайте вооружим вас для грядущих битв!

Помещение за дверью выглядело как огромная пещера, бесконечные стойки с мечами, копьями, луками, пиками и сотней иных видов оружия сверкали в свете факелов, а вдоль стен тянулись ряды бочонков и бесчисленные мешки с мукой и зерном.

– Мои скромные владения, – сказал им Греалин. – Я – хозяин подвалов и хранитель оружейни. В этих кладовых не найдется ни одного боба или наконечника стрелы, не учтенного мною, причем дважды. Если вам что-то нужно, я это добуду. И, если потеряете, ответ держать придется тоже передо мной.

Ваэлин заметил, что улыбаться он перестал.

Они выстроились напротив двери в кладовые, и Греалин вынес им снаряжение: десять серых миткалевых мешков, сквозь которые выпирали наружу разные предметы.

– Это дары ордена, маленькие мужчины, – жизнерадостно говорил им Греалин, идя вдоль строя и раскладывая мешки к ногам мальчиков. – Каждый из вас найдет в своей укладке следующее: один деревянный меч азраэльского образца, один охотничий нож двенадцати дюймов в длину, одну пару сапог, две пары портов, две рубашки холщовые, один плащ, одну фибулу, один кошелек, пустой, разумеется, и одну вот такую штучку…

Мастер Греалин поднес нечто поближе к лампе, и оно заблестело на свету, медленно вращаясь на цепочке. Это был медальон, серебряный кружок с изображением фигуры, в которой Ваэлин узнал воина с лицом как череп, стоящего на воротах у въезда в Дом ордена.

– Это знак нашего ордена, – продолжал мастер Греалин. – Изображение Сальтрота Аль-Дженриаля, первого аспекта ордена. Носите его не снимая: и когда спите, и когда моетесь, – всегда. Уверен, мастер Соллис знает немало наказаний для мальчиков, которые забывают его надеть.

Соллис ничего не ответил, но постукивание розги по сапогу звучало достаточно красноречиво.

– Другой мой дар – всего лишь несколько советов, – говорил мастер Греалин. – Жизнь в ордене сурова и зачастую коротка. Многих из вас выгонят еще до последнего испытания – быть может, выгонят всех, – а те, кто завоюет право остаться с нами, проведут свою жизнь, объезжая дозором дальние границы, сражаясь в бесконечных войнах с дикарями, разбойниками или еретиками, в которых вы, скорее всего, погибнете, если вам повезет, или останетесь калеками, если нет. Те немногие, кто останется в живых после пятнадцатилетней службы, сами станут командирами или вернутся сюда, чтобы наставлять тех, кто придет вам на смену. Такова жизнь, которую выбрали для вас ваши родные. Быть может, вам так не кажется, но это большая честь, цените ее. Слушайтесь мастеров, учитесь всему, чему мы можем вас научить, и всегда храните верность Вере. Запомните мои слова, и ваша жизнь в ордене будет долгой.

Он снова улыбнулся, развел пухлыми руками.

– Это все, что я могу вам сказать, маленькие воины. Ну а теперь бегите. Несомненно, мы скоро увидимся снова, когда вы растеряете свои драгоценные дары.

Он снова хохотнул и скрылся в кладовой. Эхо его хохота преследовало их, пока Соллис гнал их из подвалов своей розгой.

* * *

Столб был шести футов в высоту и выкрашен в красный цвет наверху, в синий посередине и в зеленый у подножия. Таких столбов было штук двадцать, они стояли по всему тренировочному полю немыми свидетелями их мук. Соллис расставил мальчишек напротив столбов и приказал бить деревянным мечом по тому цвету, который он назовет.

– Зеленый! Красный! Зеленый! Синий! Красный! Синий! Красный! Зеленый! Зеленый!..

У Ваэлина заболела рука уже после первых нескольких минут, но он продолжал рубить изо всех сил. Баркус после нескольких взмахов на миг опустил руку и был осыпан градом ударов розгой, которые стерли с его лица привычную улыбку. По лбу у него потекла кровь.

– Красный! Красный! Синий! Зеленый! Красный! Синий! Синий!..

Ваэлин обнаружил, что руке не так больно, если в последний момент изменить угол удара и как бы разрезать столб клинком вместо того, чтобы просто ударять по нему. Соллис подошел и встал позади него. Спина зачесалась в ожидании удара. Но Соллис постоял, посмотрел, хмыкнул и отошел, чтобы наказать Норту за то, что тот рубанул по синему вместо красного.

– Уши прочисти, шут гороховый!

Норта получил удар по шее и сморгнул слезы, не переставая сражаться со столбом.

Соллис заставил их упражняться так несколько часов. Свист его розги был резким контрастом мерному стуку мечей о столбы. Через некоторое время он заставил их поменять руки.

– Братья ордена сражаются обеими руками, – сказал он им. – Потеря конечности – не оправдание для трусости.

Еще один бесконечный час или даже больше – и он велел им остановиться и взял вместо розги деревянный меч. Этот меч, как и их собственные, был азраэльского образца: с прямым клинком и рукоятью в полторы ладони. Тонкий, изогнутый отросток гарды прикрывал рукоять, защищая пальцы. Ваэлин разбирался в мечах: в доме его отца, над камином в трапезном зале, их висело множество, и у мальчишки чесались руки их подержать, хотя он ни разу не решился к ним прикоснуться. Разумеется, те мечи были куда больше этих деревянных игрушек: клинки больше ярда[4] в длину, побитые и порубленные – их регулярно точили, но лезвия оставались неровными, оттого что точильный камень сглаживал многочисленные зарубки и зазубрины, полученные мечом на поле боя. Один из мечей всегда притягивал его взгляд сильнее остальных. Меч висел высоко, там, куда ему было не дотянуться, и клинок смотрел вниз, прямо ему в нос. Это был довольно простой клинок, азраэльский, как и большинство остальных, и не такой изысканный, как некоторые другие, но, в отличие от них, его клинок не носил следов правки: он был отполирован до блеска, но все зарубки, царапины и зазубрины, портящие сталь, так и остались нетронутыми. Ваэлин не решался спрашивать об этом у отца и потому отправился с этим к матушке, хотя трепет он испытывал почти такой же: он знал, что мать ненавидит отцовские мечи. Он нашел ее в гостиной, за чтением, как это часто бывало. Это было в самом начале ее болезни, лицо у нее сильно осунулось, и Ваэлин поневоле пялился на него. Когда он проскользнул в комнату, она улыбнулась и похлопала по сиденью рядом с собой. Она любила показывать ему свои книжки. Он смотрел картинки, а она рассказывала ему про Веру и Королевство. Мальчик сидел, терпеливо слушая историю Керлиса Неверного, обреченного на вечную погибель за то, что он отверг наставления Ушедших, пока она не умолкла достаточно надолго, чтобы он успел задать вопрос:

– Матушка, а отчего отец не правит свой меч?

Она остановилась на середине страницы, не глядя на сына. Молчание затянулось, и Ваэлин уже подумал было, что матушка решила перенять отцовское обыкновение просто не слышать его вопросов. Он хотел было извиниться и спросить разрешения уйти, когда она сказала:

– Это меч, который твой отец получил, вступив в королевское войско. Он много лет сражался им, пока рождалось Королевство, и, когда война была окончена, король сделал его мечом Королевства. Вот почему ты носишь имя Ваэлин Аль-Сорна, а не просто Ваэлин Сорна. Отметины на клинке – это история того, как твой отец сделался тем, кем он стал. Потому он и оставил его как есть.

– Сорна, очнись! – рявканье Соллиса вернуло его к действительности. – Так, крысья морда, ты будешь первым! – сказал он Каэнису, жестом приказав хрупкому мальчишке встать напротив себя. – Я буду нападать, вы обороняться. И так до тех пор, пока кто-то из вас не отразит удар.

А потом Соллис как будто расплылся – движение его было так стремительно, что и не уследишь, – его меч вылетел вперед и ударил Каэниса прямо в грудь прежде, чем тот успел хотя бы поднять свой меч. Мальчик растянулся на земле.

– Позор, Низа! – коротко бросил Соллис. – Теперь ты – как тебя там? Дентос.

Дентос был остролицый долговязый парнишка с жидкими волосами. Говорил он с густым западно-ренфаэльским выговором, который Соллис находил, мягко говоря, малоприятным.

– Дерешься ты не лучше, чем говоришь! – заметил он после того, как его ясеневый клинок стукнулся о ребра Дентоса, и тот, задыхаясь, рухнул наземь. – Джешуа, ты следующий!

Баркусу удалось увернуться от первого молниеносного выпада, но его ответный взмах не попал по мечу наставника, и он рухнул от удара, подсекшего ему ноги.

Следующие двое мальчишек быстро сменили друг друга, так же, как и Норта, хотя тому почти удалось увернуться от выпада – что, впрочем, не произвело на Соллиса особого впечатления.

– Этого маловато будет!

Он обернулся к Ваэлину:

– Давай покончим с этим, Сорна.

Ваэлин встал напротив Соллиса и стал ждать. Соллис встретился с ним взглядом – холодным взглядом, требующим внимания, бледные глаза приковывают к месту… Ваэлин ни о чем не думал, он просто сделал: шагнул в сторону, вскинул меч, и его клинок с громким треском отразил выпад Соллиса.

Ваэлин отступил назад, держа меч наготове для нового удара. Стараясь не обращать внимания на ошеломленное молчание остальных, думая только о следующей атаке мастера Соллиса – тот наверняка почувствовал себя униженным и разозлился… Но атаки не последовало. Мастер Соллис просто убрал свой деревянный меч и велел им собирать вещи и идти за ним в трапезную. Ваэлин опасливо наблюдал за ним, пока они шли через тренировочное поле и через двор, высматривая внезапное напряжение, предвещающее новый удар розгой. Но Соллис оставался мрачен и невозмутим. Ваэлину просто не верилось, что наставник проглотит обиду как ни в чем не бывало, и мальчик пообещал себе держаться начеку, чтобы неизбежное наказание не застигло его врасплох.

* * *

Обед их несколько удивил. В трапезной было полно мальчишек, и там царил гомон голосов, болтающих обо всякой ерунде, как то свойственно юношеству. За столы садились по возрасту, так что самые младшие сидели ближе к двери, там, где сильнее всего тянуло сквозняком, старшие же – в дальнем конце зала, ближе к столу мастеров. Мастеров было всего около тридцати – мужчины с суровым взглядом, в большинстве своем молчаливые, многие в шрамах, некоторые – с багровыми следами ожогов. У одного, который сидел на краю стола и спокойно ел свой хлеб с сыром, как будто весь скальп был содран с головы. Только мастер Греалин выглядел жизнерадостным и хохотал от души, сжимая в кулаке куриную ножку. Прочие мастера либо не обращали на него внимания, либо вежливо кивали в ответ на все шуточки, которые он отпускал.

Мастер Соллис подвел их к столу, ближайшему к двери, и велел садиться. За столом уже сидели группки мальчишек примерно их возраста. Те прибыли на несколько недель раньше и уже некоторое время занимались под руководством других наставников. Ваэлин обратил внимание, что некоторые смотрели на них свысока и с насмешкой, ухмыляясь и подталкивая друг друга, и ему это совсем не понравилось.

– Можете разговаривать свободно, – сказал им Соллис. – Ешьте сколько хотите, но не швыряйтесь едой. У вас час времени.

Потом наклонился и тихо сказал Ваэлину:

– Будешь драться – костей не ломать.

И с этими словами он удалился, чтобы присоединиться к остальным мастерам.

Стол ломился от блюд с жареной курицей, с пирожками, с фруктами, с хлебом, с сыром, даже со сладкими булками. Это пиршество представляло собой резкий контраст с суровым аскетизмом, который Ваэлин до сих пор видел здесь повсюду. Прежде ему всего раз случалось видеть так много еды в одном месте – это было в королевском дворце, и ему тогда почти ничего есть не разрешили. Поначалу они сидели молча, отчасти ошеломленные таким количеством яств, но в первую очередь просто от смущения: в конце концов, они тут были новичками.

– А как ты это сделал?

Ваэлин поднял глаза и обнаружил, что это Баркус, плотный нильсаэлец, обращается к нему из-за горы разделяющих их печений.

– Что?

– Ну, как ты сумел отразить удар?

Другие мальчишки пристально смотрели на него. Норта промокал салфеткой губу, рассеченную ударом Соллиса. Ваэлин не мог понять, завидуют они или злятся на него.

– Все дело в его глазах, – сказал он, потянулся за кувшином с водой и плеснул себе в простой оловянный кубок, стоящий рядом с его тарелкой.

– А что у него с глазами? – спросил Дентос. Он взял булочку и откусывал ее большими кусками. Когда он говорил, с губ у него фонтаном летели крошки. – Ты чо хочешь сказать, ты видел там Тьму?

Норта расхохотался, Баркус тоже, но остальные мальчишки, похоже, похолодели – все, кроме Каэниса, который положил себе немного курицы с картошкой и всецело сосредоточился на еде, как будто не обращая внимания на разговор.

Ваэлин заерзал на сиденье. Ему не нравилось быть в центре внимания.

– Он сковывает тебя взглядом, – пояснил он. – Он пялится на тебя, ты пялишься в ответ, застываешь на месте, и тут он атакует, пока ты еще соображаешь, что он задумал. Не смотрите ему в глаза, смотрите на ноги и на меч.

Баркус укусил яблоко и хмыкнул.

– Знаете, а он прав. Я так и подумал, что он пытается меня загипнотизировать.

– Что значит «загипнотизировать»? – спросил Дентос.

– Это похоже на магию, но на самом деле это просто фокус, – ответил Баркус. – В прошлом году на летней ярмарке был дядька, который заставлял людей думать, будто они свиньи. Они у него рыли носом землю, хрюкали и валялись в навозе.

– Как?!

– Не знаю. Это какой-то фокус. Он махал у них перед носом какой-то штучкой и что-то им шептал, а потом они делали все, что он им скажет.

– А как ты думаешь, мастер Соллис так может? – спросил Дженнис, мальчик, про которого Соллис сказал, что он похож на осла.

– О Вера, да кто его знает? Я слыхал, орденские мастера знают много Темных штучек, особенно в Шестом ордене.

Баркус придирчиво осмотрел куриную ножку и откусил большой кусок.

– Похоже, они и в готовке разбираются неплохо. Они заставляют нас спать на соломе и лупят с утра до вечера, но зато кормят от пуза.

– Ага, – согласился Дентос. – Совсем как собаку дяди Сима.

Все недоумевающе умолкли.

– Собаку дяди Сима? – переспросил Норта.

Дентос кивнул, деловито жуя пирожок.

– Ворчуна. Лучший бойцовый пес во всех западных графствах! Одержал десять побед, пока ему не разорвали глотку прошлой зимой. Уж как дядя Сим его любил! У него своих ребят было четверо, от трех разных баб, заметьте, но собаку эту он любил больше всех, и кормил Ворчуна раньше, чем любого из детей. И куски ему доставались самые лучшие, заметьте. Ребятам, бывало, похлебки нальет, а пса чистым мясом кормит!

Он криво усмехнулся.

– Старый паскудник.

Норта ничего не понял.

– Ну и при чем тут это? Какая разница, чем какой-то ренфаэльский мужик кормит свою собаку?

– Чтобы он лучше дрался, – объяснил Ваэлин. – От сытной еды вырастают сильные мышцы. Поэтому боевых коней кормят отборной пшеницей и овсом и на пастбище не выгоняют.

Он кивнул на еду на столе.

– Чем лучше нас будут кормить, тем лучше мы будем сражаться.

Он посмотрел Норте в глаза.

– И тебе, пожалуй, не стоит обзывать его «мужиком». Мы тут все мужики.

Норта холодно уставился на него в ответ.

– Ты не имеешь права тут верховодить, Аль-Сорна. Может, твой отец и владыка битв, но…

– У меня нет отца. И у тебя тоже.

Ваэлин взял булочку, в животе у него урчало.

– С этим покончено.

Они умолкли, сосредоточившись на еде. Вскоре за одним из столов завязалась драка, тарелки с едой полетели во все стороны, замелькали кулаки и ноги. Некоторые мальчишки тотчас ввязались в драку, другие сбежались посмотреть, подначивая дерущихся, большинство остались сидеть на своих местах, некоторые даже не смотрели в ту сторону. Драка продолжалась несколько минут, пока, наконец, один из мастеров, крупный человек с содранным скальпом, не подошел ее разнять, угрюмо и умело размахивая увесистой палкой. Мальчишек, которые были в самой гуще свалки, осмотрели на предмет серьезных увечий, утерли разбитые носы и губы и отправили обратно за стол. Одного избили до потери сознания, и двоим мальчишкам было велено отнести его в лазарет. Вскоре трапезная вновь заполнилась гулом голосов, как будто ничего и не случилось.

– Интересно, много ли битв нам придется повидать? – сказал Баркус.

– Цельную кучу, – ответил Дентос. – Ты же слышал, чего говорил толстый мастер.

– А говорят, войны в Королевстве – дело минувшее, – сказал Каэнис. Он впервые подал голос, и как будто опасался высказывать свое мнение. – Может быть, нам вовсе и не придется участвовать в битвах.

– Войнам конца не будет, – сказал Ваэлин. Так говорила его матушка – точнее, она кричала это отцу во время очередной ссоры. Это было до того, как отец уехал в последний раз, до того, как она заболела. Поутру приехал королевский гонец с запечатанным письмом. Отец его прочел и принялся собирать оружие, и велел конюху седлать его лучшего боевого коня. Мать Ваэлина расплакалась, и они с отцом ушли в ее гостиную, чтобы не ссориться при Ваэлине. Слов отца он не слышал – тот говорил тихо, пытаясь успокоить матушку. Но она ничего и слышать не желала.

– Вернешься – в спальню ко мне не приходи! – бросила она. – От тебя разит кровью, меня тошнит от этого запаха!

Отец сказал что-то еще, все тем же примирительным тоном.

– Ты и в прошлый раз так говорил! И в позапрошлый! – отвечала матушка. – И скажешь это еще и еще раз. Этим войнам не будет конца!

А потом она снова расплакалась, и в доме воцарилась тишина до тех пор, пока отец не вышел от нее. Он мимоходом погладил Ваэлина по голове и сел на приготовленного для него коня. Когда он вернулся, четыре долгих месяца спустя, Ваэлин заметил, что родители спят в разных комнатах.

После трапезы настало время службы. Блюда и тарелки унесли прочь, и все сидели молча, пока аспект зачитывал догматы Веры – отчетливым, звонким голосом, разносящимся по всему залу. Невзирая на мрачное настроение, Ваэлин обнаружил, что слова аспекта, как ни странно, воодушевили его: они напомнили ему о матушке и о силе ее Веры, от которой она ни разу не отступилась за все время своей долгой болезни. Ваэлин мимоходом спросил себя, отправили бы его сюда, если бы она была жива – и абсолютно уверенно ответил, что она бы этого нипочем не допустила.

Завершив чтение, аспект велел им предаться молчаливым размышлениям и возблагодарить Ушедших за их благодеяния. Ваэлин обратился к матери, сказав ей, как он ее любит, и попросил не оставлять его в грядущих испытаниях. Он с трудом сдержал слезы.

* * *

Похоже, первым правилом орденом было, что самым младшим всегда достается самая противная работа. А потому после службы Соллис отвел их в конюшню, где они четыре часа выгребали навоз. Потом пришлось возить этот навоз в тачках на компостные кучи в огородах мастера Сментиля. Сментиль был очень высокий человек, который, похоже, не умел говорить и объяснял им, что от них требуется, лихорадочно размахивая перепачканными в земле руками и издавая странное, гортанное мычание, с помощью которого он давал понять, правильно они делают или нет. С Соллисом Сментиль общался иначе: с помощью сложной системы жестов, которые Соллис, похоже, понимал с ходу. Огороды были огромные: они занимали не меньше гектара земли за стенами и состояли из длинных ровных грядок с капустой, репой и прочими овощами. Там же был маленький садик, обнесенный каменной стеной. Поскольку на дворе был конец зимы, мастер как раз обрезал деревья, и одним из дел, которые поручили мальчишкам, было собрать обрезанные ветки на растопку.

Волоча корзины с растопкой в цитадель, Ваэлин решился задать мастеру Соллису вопрос:

– Мастер, а почему мастер Сментиль не говорит?

Он был готов получить в ответ удар розгой, но Соллис лишь косо взглянул на него. Они еще некоторое время шли молча, прежде чем Соллис ответил:

– Лонаки отрезали ему язык.

Ваэлин невольно содрогнулся. О лонаках он слышал – о них все слышали. Минимум один меч из коллекции его отца был привезен с войны с лонаками. Это были дикие люди, которые жили в горах далеко на севере и частенько совершали набеги на хутора и деревни Ренфаэля, грабя, насилуя и убивая с веселой свирепостью. Иногда их называли «люди-волки», потому что, по рассказам, у них росла шерсть и клыки, и они пожирали плоть своих врагов.

– А почему же он еще жив, мастер? – спросил Дентос. – Мой дядя Тэм воевал с лонаками, так он рассказывал, что они пленных живыми не выпускают.

На Дентоса Соллис посмотрел куда более косо, чем на Ваэлина.

– Он бежал. Он отважен и находчив, орден может гордиться им. Ну, довольно болтать!

Он хлестнул Норту розгой по ногам.

– Не волочи ноги, Сендаль!

После хозяйственных работ снова настал черед упражнений с мечом. На этот раз Соллис исполнял последовательность движений, а они должны были повторять за ним. Если кто-то ошибался, он заставлял их со всех ног бегать вокруг поля. Поначалу они только и делали, что ошибались, и им пришлось порядком побегать, но под конец правильно у них получалось уже чаще, чем неправильно.

Соллис объявил отбой, когда небо начало темнеть. Они вернулись в трапезную и поужинали хлебом с молоком. Разговоров было почти не слышно: все слишком устали. Баркус отпустил несколько шуточек, Дентос рассказал еще одну байку про своего очередного дядюшку, но никто особо не слушал. После ужина Соллис заставил их бегом подняться по лестнице в спальню и выстроил их, запыхавшихся, усталых, изнемогающих.

– Ваш первый день в ордене подошел к концу, – сказал он им. – Согласно уставу ордена, утром вы можете уйти, если хотите. Дальше будет только тяжелее, так что подумайте хорошенько.

И оставил их одних отдуваться при свете свечи и думать о завтрашнем утре.

– Как вы думаете, тут яйца на завтрак дают? – спросил Дентос.

Позднее, когда Ваэлин ворочался на своей соломенной постели, он обнаружил, что не может заснуть, несмотря на усталость. Баркус храпел, но уснуть мешало не это. Его мысли были поглощены колоссальной переменой, которая произошла в его жизни всего за один день. Отец отказался от него, сунул его в это место, где бьют и учат умирать. Очевидно, что отец ненавидит его, желает, чтобы это напоминание об умершей жене не попадалось ему на глаза. Что ж, он тоже умеет ненавидеть. Ненавидеть нетрудно, ненависть поможет ему выстоять, если любви матери окажется недостаточно. «Верность – наша сила»! Он беззвучно, насмешливо фыркнул. «Пусть верность будет твоей силой, отец. А моей – ненависть к тебе!»

Кто-то плакал в темноте, роняя слезы на соломенную подушку. Кто это был – Норта? Дентос? Каэнис? Не поймешь. Всхлипывания звучали заброшенным, бесконечно одиноким контрапунктом к размеренному, похожему на скрип пилы храпу Баркуса. Ваэлину тоже захотелось расплакаться, захотелось пролить слезы и упиться жалостью к себе. Но слез не было. Он лежал без сна, беспокойно ворочался, сердце так отчаянно колотилось от сменяющих друг друга приступов ненависти и гнева, что мальчик подумал, будто оно вот-вот прорвет ребра. Его охватил ужас, от ужаса сердце заколотилось еще отчаяннее, на лбу выступил пот, грудь залило потом… Это было кошмарно, невыносимо, надо выйти отсюда, убраться отсюда подальше…

«Ваэлин!»

Голос. Имя, произнесенное во тьме. Отчетливо, четко, как наяву. Сердцебиение тут же успокоилось, он сел, обводя взглядом темную комнату. Страха не было – голос был ему знаком. Голос его матери. Ее тень явилась к нему, явилась утешить его, утешить и спасти.

Больше она не появлялась, хотя он напрягал слух в течение часа. Больше он ничего не слышал. Но Ваэлин знал, что не ошибся. Она приходила.

Он улегся на неудобный колючий тюфяк, и усталость наконец взяла над ним верх. Плач утих, и даже Баркус стал храпеть потише. Ваэлин погрузился в безмятежный сон без видений.

Глава вторая

Ваэлин провел в ордене год к тому времени, как он впервые убил человека. Год жестоких уроков, преподанных жестокими наставниками, год суровых, монотонных, бесконечных трудов. Они просыпались в пятом часу и брались за меч – часами они рубили своими деревянными клинками столбы на тренировочном поле, пытались отражать удары мастера Соллиса и повторяли все усложняющиеся последовательности блоков и ударов, которым он их учил. Ваэлин по-прежнему успешнее всех парировал удары Соллиса, однако мастер часто находил способ обойти его защиту, и тогда мальчик летел на землю, ушибленный и расстроенный. Урок не позволять сковывать себя взглядом Ваэлин заучил твердо, но у Соллиса в запасе было много других уловок.

Фельдриан был полностью посвящен работе с мечом, но ильдриан был днем лука, когда мастер Чекрин, мускулистый и нешумный нильсаэлец, ставил их к мишеням, стрелять из маленьких, рассчитанных на детскую руку боевых луков.

– Ритм, мальчики, главное – поймать ритм, – говорил он. – Наложить – натянуть – спустить, наложить – натянуть – спустить…

Стрельба из лука давалась Ваэлину с трудом. Ему трудно было натягивать лук, трудно было целиться, тетива сбивала кончики пальцев, руки ныли от растущих мышц. Его стрелы часто попадали в край мишени или вовсе пролетали мимо. Ваэлин начинал страшиться того дня, когда ему предстояло выдержать испытание луком: всадить четыре стрелы в яблочко с расстояния в двадцать шагов, за время, пока оброненный платок падает на землю. Ему казалось, что это невозможно.

Дентос быстро выбился в лучшие стрелки: его стрелы редко промахивались мимо яблочка.

– Тебе уже доводилось этим заниматься, а, малый? – спросил у него мастер Чекрин.

– Да, мастер. Меня дядя Дрельт учил, он, бывало, браконьерствовал в лесах владыки фьефа, пока ему пальцы не отрубили.

К негодованию Ваэлина, вторым после Дентоса оказался Норта: его стрелы попадали в яблочко с завидной регулярностью. Напряжение между ними нарастало начиная с самого первого обеда, и надменность белобрысого парнишки дела не улучшала. Норта насмехался над другими ребятами, когда у них что-то не выходило, обычно за глаза, и постоянно говорил о своей семье, чего никто другой не делал. Норта говорил о землях своей семьи, об их многочисленных домах, о тех днях, которые он проводил с отцом на охоте или катаясь верхом. Он уверял, будто его отец – первый министр короля. Это отец научил его стрелять из лука – длинного тисового лука, вроде тех, из каких стреляют кумбраэльцы, не такого, как их составные боевые луки, сделанные из рога и ясеня. Норта считал, что длинный лук лучше составного – помимо всего прочего, так утверждал его отец. Отец Норты, похоже, разбирался во всем на свете.

Оприан был днем посоха. Посоху их учил мастер Хаунлин, тот обожженный человек, которого Ваэлин первым увидел тогда в трапезной. Они сражались друг с другом на деревянных посохах в четыре фута длиной. Позднее эти посохи сменятся пятифутовыми алебардами, которыми воины ордена сражались в тесном строю. Хаунлин был человек веселый, улыбчивый, любитель песен. Он часто что-нибудь напевал или декламировал, пока они упражнялись, – в основном солдатские песни или какие-нибудь любовные баллады. Пел он на удивление верно и звонко, напоминая Ваэлину менестреля, которого он видел при дворе.

Посохом Ваэлин овладел быстро: ему нравилось, как он свистит, когда им размахиваешь, нравилось, как посох ложится в руку. Временами посох нравился ему даже больше меча: с ним было легче управляться, и выглядел он как-то надежнее. Еще сильнее Ваэлин полюбил посох, когда обнаружилось, что Норте это искусство не дается совсем. Посох Норты то и дело вылетал у него из рук, выбитый ударом противника, и мальчик постоянно сосал отшибленные пальцы.

Кигриан был днем, который они сразу невзлюбили: в этот день им приходилось работать на конюшне, часами выгребая навоз, уворачиваясь от подкованных копыт и крепких конских зубов, а потом еще чистить бесчисленные предметы сбруи, развешанные по стенам. В конюшне распоряжался мастер Ренсиаль, питавший такое пристрастие к розге, что мастер Соллис по сравнению с ним выглядел довольно сдержанным. «Я сказал, начисть его, а не намажь, недоумок!» – шипел он на Каэниса, и его розга оставляла багровые рубцы на шее мальчика, который пытался втереть полировочную мазь в стремя. Насколько Ренсиаль был жесток с мальчишками, настолько же он был ласков с лошадьми. С ними он говорил шепотом, ласково поглаживая им бока. Отвращение Ваэлина к этому человеку слегка умерялось пустотой, которую он видел в его глазах. Мастер Ренсиаль любил лошадей больше, чем людей, руки у него постоянно подергивались, и он часто останавливался на середине своей тирады и уходил прочь, что-то бормоча себе под нос. По глазам было видно все: мастер Ренсиаль был безумен.

Ретриан сделался самым любимым днем для большинства мальчишек: это был день, когда мастер Хутрил учил их выживать в глуши. Он уводил их в долгие походы по лесам и холмам, показывал, какие растения можно есть, а из каких можно сделать яд для стрел. Они учились разводить костер без кремня и ловить силками кроликов и зайцев. Они часами лежали в подлеске, пытаясь остаться незамеченными, пока Хутрил их выслеживал: обычно он находил их за несколько минут. Ваэлину, как правило, удавалось скрываться дольше всех остальных, за исключением Каэниса. Из всех мальчишек, даже тех, кто вырос среди лесов и полей, Каэнис оказался самым приспособленным к жизни в глуши, а в особенности к искусству следопыта. Иногда они оставались ночевать в лесу, и тогда Каэнис неизменно возвращался с добычей первым.

Мастер Хутрил был одним из немногих наставников, кто никогда не прибегал к розге, однако наказать он тоже мог сурово: как-то раз он пустил Норту с Ваэлином бегать без штанов по крапиве за то, что повздорили о том, как лучше ставить силок. Говорил Хутрил негромко, но уверенно, и редко произносил больше слов, чем это было необходимо. Он, похоже, предпочитал язык жестов, которым пользовались некоторые мастера. Этот язык был похож на тот, с помощью которого безъязыкий мастер Сментиль общался с Соллисом, но он был менее сложный и им пользовались, когда поблизости враг или добыча. Ваэлин научился ему быстро, Баркус тоже, но Каэнис, казалось, впитал его мгновенно: его тонкие пальцы воспроизводили замысловатые жесты со сверхъестественной точностью.

Невзирая на то что Каэнис оказался самым способным, мастер Хутрил почему-то держался с ним отчужденно и хвалил его редко, если вообще хвалил. Иногда, во время ночных походов, Ваэлин ловил Хутрила на том, что мастер наблюдает за Каэнисом с другого конца лагеря. Но понять, о чем он думает, при свете костра было невозможно.

Хельдриан был самым тяжелым днем: они часами бегали по тренировочному полю, держа в каждой руке по увесистому камню, переплывали ледяную реку и учились сражаться без оружия у мастера Интриса, невысокого и плотного, но стремительного, как молния, человека с переломанным носом и несколькими выбитыми зубами. Интрис преподавал им секреты ударов руками и ногами, учил доворачивать кулак в последнее мгновение, учил выносить колено вверх перед прямым ударом ногой, блокировать удары, ставить подножки и бросать противника через плечо. Хельдриан доставлял удовольствие немногим: после этого дня все чувствовали себя слишком избитыми и измученными, чтобы радоваться вечерней трапезе. Одному только Баркусу это нравилось: его массивная туша хорошо была приспособлена к тому, чтобы гасить удары, он казался невосприимчивым к боли, и стоять с ним в паре не нравилось никому.

Эльтриан, по идее, был предназначен для отдыха и религиозных обрядов, однако для младших мальчишек это был день нудной и утомительной работы в прачечной или на кухне. Если повезет, мастер Сментиль брал их к себе, помогать в саду – там, на худой конец, можно было спереть пару яблок. Вечером их ждала дополнительная служба и наставления в основах Веры, ибо этот день был посвящен Вере, а потом – целый час безмолвной медитации, когда они сидели, склонив головы и погрузившись в собственные думы или же уступая неодолимой потребности в сне. Последнее было опасно: мальчика, которого застукают спящим, беспощадно лупили и отправляли на всю ночь дежурить на стене без плаща.

Для Ваэлина любимым временем каждого дня был час перед тушением огней. Вся дисциплина развеивалась, мальчишки болтали, орали и бесились. Дентос рассказывал очередные байки про своих дядюшек, Баркус смешил их своими шуточками или удивительно похоже изображал мастеров, Каэнис, обычно молчаливый, рассказывал какое-нибудь старинное предание – он знал их тысячу, если не больше, – пока они упражнялись в языке жестов или отрабатывали удары мечом. Ваэлин мало-помалу привык проводить больше времени с Каэнисом, чем с остальными – хрупкий, сдержанный и умный мальчик отдаленно напоминал ему мать. Каэниса его внимание удивляло, но в то же время радовало. Ваэлин подозревал, что до ордена его жизнь была довольно одинокой: Каэнис явно не привык иметь дело с другими мальчиками. Впрочем, о своей прежней жизни они не распространялись, в отличие от Норты, который так и не избавился от этой привычки, невзирая на то что другие мальчишки злились, а наставники время от времени лупили его за это. «У вас нет семьи, кроме ордена». Теперь Ваэлин видел, что аспект был прав: они действительно стали одной семьей, у них не было никого, кроме друг друга.

* * *

Первое испытание ждало их в месяце сантерине, почти через год после того, как Ваэлина оставили у ворот: испытание бегом. Им почти не рассказывали о том, что их ждет, кроме того, что после этого теста каждый год отсеивается больше ребят, чем после любого другого. Их выгнали во двор вместе с другими мальчишками того же возраста, всего около двух сотен. Им было велено взять с собой лук, колчан со стрелами, охотничий нож, флягу с водой и ничего больше.

Для начала аспект повторил с ними «Катехизис Веры», а потом сообщил им, что их ждет:

– Во время испытания бегом мы выясняем, кто из вас воистину достоин служить ордену. Вам выпала честь служить Вере в течение года, но в Шестом ордене никакая честь не дается незаслуженно. Вас увезут на лодке вверх по реке и высадят на берег в разных местах. Вы должны будете вернуться сюда к полуночи. Всем, кто не сумеет дойти вовремя, будет дозволено оставить себе свое оружие, и они получат по три золотых кроны.

Он кивнул мастерам и удалился. Ваэлин ощущал царящие вокруг страх и неуверенность, но сам их не разделял. Он выдержит испытание. Не может не выдержать. Ему же некуда идти.

– К реке, бегом! – рявкнул Соллис. – Не отставать! Поживей, Сендаль, тут тебе не бальный зал!

У берега ждали три баржи: просторные плоскодонные лодки с черным корпусом, под красными холщовыми парусами. Такие баржи можно было часто видеть в устье реки Корвиен: они развозили по побережью уголь с южных копей, питая неисчислимое множество печей Варинсхолда. Лодочники были отдельной кастой: они носили черные платки на шее и серебряную серьгу в левом ухе и славились как выпивохи и задиры, когда не за работой. Многие из азраэльских матушек пугали непослушных дочек: «Гляди, будь хорошей девочкой, а не то за лодочника выйдешь!»

Соллис перекинулся несколькими словами с хозяином их баржи, жилистым дядькой, с подозрением косившимся на толпу молчаливых мальчишек, вручил ему кошелек с монетами и рявкнул им, чтобы они поднимались на борт и собирались в центре палубы.

– И ничего там не трогать, недоумки!

– А я никогда еще на море не был, – заметил Дентос, когда они уселись на жесткие доски палубы.

– Это не море, – сообщил ему Норта. – Это река.

– Вот мой дядя Джимнос ушел в море, – продолжал Дентос, не обращая внимания на Норту, как и большинство из них. – А назад так и не вернулся. Маманя говорила, его кит сожрал.

– А кто такой «кит»? – спросил Микель, пухлый парнишка-ренфаэлец, который ухитрился сохранить лишний жирок, несмотря на месяцы изнурительных тренировок.

– Зверь такой огромный, в море живет, – ответил Каэнис. Он обычно знал ответы на большинство вопросов. Он ткнул Дентоса в бок: – И людей он не ест. Твоего дядю, наверное, акула сожрала, некоторые из них действительно вырастают огромные, с кита ростом.

– А тебе-то откуда знать? – фыркнул Норта, как обычно, когда Каэнис осмеливался высказать свое мнение. – Ты их видел, что ли?

– Видел.

Норта вспыхнул и умолк, ковыряя охотничьим ножом отошедшую щепку на палубе.

– А когда, Каэнис? – спросил Ваэлин у друга. – Когда ты видел акул?

Каэнис слегка улыбнулся, что с ним бывало редко.

– Около года назад, на Эринейском море. Мой… в общем, меня как-то раз взяли на море. Я видел множество существ, которые живут в море: и тюленей, и косаток, и рыб столько, что и не перечесть. И акул тоже. Одна подплыла к самому нашему кораблю. В ней было футов тридцать от носа до хвоста. Один моряк сказал, что они питаются косатками и китами, а то и людьми, если кому не посчастливится свалиться в воду, когда они поблизости. Рассказывают даже, что они таранят корабли, чтобы их потопить, и потом съедают команду.

Норта пренебрежительно хмыкнул, но остальные слушали как завороженные.

– А пиратов ты видел? – с жаром спросил Дентос. – Говорят, Эринейское море ими так и кишит!

Каэнис покачал головой:

– Пиратов не видел. Со времен войны они не тревожат корабли нашего Королевства.

– Какой войны? – спросил Баркус.

– Мельденейской, той, про которую мастер Греалин все время рассказывает. Король отправил флот и сжег самый большой мельденейский город, а в Эринейском море пираты же все мельденейцы, вот они и поняли, что с нами лучше не связываться.

– Может, тогда разумнее было бы сжечь их флот? – задумчиво спросил Баркус. – Тогда бы вообще пиратов не было…

– Кораблей они всегда новых понастроить могут, – сказал Ваэлин. – А сожженный город остается в воспоминаниях, которые переходят от отца к сыну. Так они нас уж точно не забудут.

– А можно было еще просто перебить их всех, – угрюмо предложил Норта. – Не будет пиратов – не будет и пиратства.

Откуда ни возьмись, свистнула розга мастера Соллиса и огрела Норту по руке, заставив выпустить нож, по-прежнему воткнутый в палубу.

– Сендаль, я сказал ничего не трогать!

Он перевел взгляд на Каэниса.

– А ты, Низа, стало быть, путешественник?

Каэнис потупился.

– Я только раз путешествовал, мастер.

– В самом деле? И далеко ли ты побывал?

– На острове Венсель. Мой… э-э… один из пассажиров ездил туда по делу.

Соллис хмыкнул, наклонился, выдернул из палубы нож Норты и бросил его мальчику.

– Убери в ножны, пижон! Он тебе понадобится острым, и очень скоро.

– А вы там бывали, мастер? – спросил у него Ваэлин. Ваэлин был единственным, кто решался о чем-то спрашивать у Соллиса, рискуя получить взбучку. Соллис мог отлупить – или рассказать что-то интересное. И никогда не угадаешь заранее, чем кончится дело, пока не задашь вопрос. – Вы там были, когда сожгли мельденейский город?

Соллис посмотрел на него, Ваэлин встретился взглядом с его светлыми глазами. В глазах был вопрос, пытливость. Ваэлин впервые догадался, что Соллис думает, будто ему известно больше, чем на самом деле – думает, будто отец много ему рассказывал о своих сражениях и что Ваэлин нарочно пытается его задеть своими вопросами.

– Нет, – ответил Соллис. – Я тогда был на северной границе. Вот мастер Греалин наверняка сможет ответить тебе на любые вопросы о той войне.

Он отошел и стегнул другого мальчишку, чья рука уже тянулась к бухте каната.

* * *

Баржи поплыли на север, вдоль длинной излучины реки. Ваэлин рассчитывал просто вернуться к Дому ордена по берегу, но об этом нечего было и думать: путь вышел бы слишком долгим. Если он хочет вернуться вовремя, идти придется через лес. Он опасливо смотрел на темную массу деревьев. Хотя уроки мастера Хутрила приучили их к лесам, мысль о том, чтобы идти через чащобу вслепую, все равно была неприятной. Ваэлин знал, как легко мальчику заблудиться в лесу и ходить кругами несколько часов напролет.

– Иди на юг, – шепнул Каэнис ему в самое ухо. – Спиной к Северной звезде. Иди на юг, пока не выйдешь к реке, и ступай вдоль берега, пока не увидишь пристань. Тогда тебе придется переплыть реку.

Ваэлин взглянул на него и увидел, что Каэнис беззаботно глазеет на небо, как будто ничего и не говорил. Оглядевшись и увидев скучающие лица однокашников, Ваэлин понял, что они не слышали этого совета. Каэнис был готов помочь ему – но не остальным.

После трех часов плавания мальчишек начали одного за другим спускать за борт, без особых церемоний. Соллис просто выбирал мальчишку наугад и приказывал ему прыгать в воду и плыть к берегу. Из их группы первым отправился за борт Дентос.

– Увидимся в Доме, Дентос! – подбодрил его Ваэлин.

Дентос, в кои-то веки молчаливый, слабо улыбнулся в ответ, закинул лук за плечо и сиганул через борт в реку. Он быстро выплыл на берег, остановился, чтобы отряхнуться от воды, и, коротко махнув рукой, скрылся в лесу. Следующим был Баркус – он напоказ побалансировал на бортике и задом наперед кувырнулся в реку. Несколько мальчишек одобрительно захлопали. Микель пошел следом, но не без опаски.

– Мастер, а я, наверно, так далеко не доплыву… – запинаясь, выдавил он, глядя на темные воды реки.

– Тогда постарайся утонуть без шума, – сказал Соллис и вытолкнул его за борт. Микель шумно плюхнулся в реку и ушел под воду, казалось, на целую вечность. Все вздохнули с облегчением, увидев, как он вынырнул на некотором расстоянии от них, отфыркиваясь и размахивая руками. Наконец Микель собрался с духом и погреб к берегу.

Каэнис был следующим. Ваэлин пожелал ему удачи, Каэнис кивнул и молча прыгнул за борт. Вскоре после него отправился Норта. Он явно не без труда сдерживал страх и сказал Соллису:

– Мастер, если я не вернусь, я бы хотел, чтобы моему отцу дали знать…

– У тебя нет отца, Сендаль. Прыгай.

Норта с трудом сдержал гневный ответ, взобрался на борт и, секунду поколебавшись, нырнул.

– Сорна, твоя очередь.

Ваэлин гадал, имеет ли значение то, что он отправляется последним и, значит, идти ему придется дольше всех. Он подошел к борту, перекинув через плечо натянутый лук, и подтянул ремень колчана, чтобы тот не свалился с него в воде. Мальчик ухватился обеими руками за борт и приготовился прыгать в реку.

– Остальным не помогать, Сорна! – предупредил его Соллис. Другим мальчишкам он ничего подобного не говорил. – Думай о том, чтобы вернуться самому, а другие пусть сами о себе беспокоятся.

Ваэлин нахмурился:

– Простите, мастер?

– Ты все слышал. Что бы ни случилось, это их судьба, а не твоя.

И Соллис дернул головой в сторону реки.

– Вперед!

Было ясно, что больше он ничего не скажет, так что Ваэлин покрепче ухватился за бортик и перемахнул через него. Он упал в реку ногами вперед и окунулся в ледяную воду. Ваэлин поборол панику, на миг охватившую его, когда он ушел под воду с головой, потом забил ногами и всплыл на поверхность. Вырвавшись на воздух, он глубоко вдохнул и поплыл к берегу. Берег вдруг сделался куда дальше, чем казалось. К тому времени, как мальчик поднялся на ноги на каменистом берегу, баржи миновали его и ушли далеко вверх по течению. Ваэлину показалось, что мастер Соллис по-прежнему стоит у борта и смотрит ему вслед, но он не был уверен, так ли это.

Он скинул с плеча лук и пропустил тетиву между большим и указательным пальцами, чтобы отжать воду. Мастер Чекрин говорил, что от мокрой тетивы не больше проку, чем от безногой собаки. Мальчик осмотрел свои стрелы, убедился, что вода не просочилась под навощенную крышку колчана, и проверил, на месте ли нож. Выжал воду из волос и окинул взглядом лес, не видя ничего, кроме сплошной массы теней и листвы. Ваэлин знал, что сейчас он стоит лицом на юг, но собьется с направления, как только стемнеет. Для того чтобы последовать совету Каэниса и сориентироваться по Северной звезде, придется взобраться на дерево, и не раз, а в темноте это не так-то просто.

Хорошо еще, что испытание проводилось летом. И все же ему начинало становиться холодно в мокрой одежде. Мастер Хутрил их научил, что лучший способ высохнуть, не имея возможности развести огонь – это пуститься бегом. Тепло тела обратит всю воду в пар. Ваэлин направился вперед ровной трусцой, стараясь не ускоряться: он знал, что в ближайшие часы силы ему еще понадобятся. Вскоре его объял прохладный лесной сумрак, и мальчик поймал себя на том, что инстинктивно вглядывается в тени – привычка, которую он приобрел за многие часы охоты и скрадывания добычи. Ему пришли на ум слова мастера Хутрила: «Умный враг прячется в тени и сидит незаметно». Ваэлин подавил невольную дрожь и побежал дальше.

Бежал он в течение часа, все той же ровной трусцой, не обращая внимания на усиливающуюся боль в ногах. Вместо речной воды он вскоре взмок от пота, и ему перестало быть холодно. Ваэлин проверял направление, время от времени поглядывая на солнце, и боролся с ощущением, что время идет быстрее, чем должно бы. Мысль о том, что его могут вытолкать за ворота с горстью монет и идти будет некуда, одновременно ужасала и не укладывалась в голове. На миг он представил себе не менее кошмарное зрелище: как он является к отцовскому порогу, стискивая в кулачке свои жалкие монетки и умоляя пустить его домой. Ваэлин отмахнулся от этого видения и пустился дальше.

Одолев миль пять, он устроил привал: присел отдохнуть на поваленном дереве, отхлебнул из фляжки и перевел дух. Он думал о том, как там его товарищи: бегут вперед, так же, как он, или бредут, заблудившись в лесу? «Остальным не помогать». Что это было, предупреждение или угроза? Конечно, в лесу таилось немало опасностей, но ничего такого, что могло бы представлять серьезную угрозу для мальчиков из ордена, закаленных многомесячными тренировками.

Ваэлин поразмыслил об этом, ответа не нашел, заткнул фляжку и встал, по-прежнему окидывая взглядом тени… И застыл.

Всего в каких-то десяти ярдах от него сидел волк. Ярко-зеленые глаза наблюдали за мальчиком с безмолвным любопытством. Шкура у волка была серебристо-серая. Он был очень большой. Ваэлин никогда прежде не видел волка так близко – ему приходилось встречать лишь смутные тени, пробегающие мимо в утреннем тумане, и то очень редко – слишком близко тут было от города. Мальчика поразило, какой он огромный и какая силища в этих мышцах, что виднеются под мехом. Волк склонил голову набок, когда Ваэлин посмотрел ему в глаза. Страшно мальчику не было. Мастер Хутрил рассказывал им, что истории про волков, которые крадут младенцев и убивают мальчишек-пастухов, – это все сказки. «Не трогай волка, и он тебя не тронет», – говаривал наставник. Но все равно, волк был такой здоровенный, и глаза у него…

Волк сидел молча и неподвижно, слабый ветерок шевелил серебристо-серую массу меха, и Ваэлин ощутил, как в его мальчишеском сердце пробудилось какое-то новое чувство.

– Какой ты красивый! – шепотом сказал он волку.

Зверь исчез мгновенно: повернулся и прыгнул в гущу листвы так проворно, что и не уследишь. И все это почти беззвучно.

Ваэлин ощутил, как его губы раздвигаются в непривычной улыбке, и надежно сохранил воспоминание о волке в своем сердце: он знал, что никогда этого не забудет.

* * *

Лес назывался Урлиш: густая чаща в двадцать миль шириной и семьдесят миль длиной, тянущаяся от северных стен Варинсхолда до подножий гор на границах Ренфаэля. Поговаривали, что лес этот дорог королю, чем-то он пленил его душу. Рубить деревья в Урлише без королевского повеления запрещалось, и лишь тем семьям, что жили в его пределах на протяжении трех поколений, дозволено было там остаться. Из своих скудных сведений об истории Королевства Ваэлин знал, что один раз сюда приходила война: великая битва между ренфаэльцами и азраэльцами гремела среди деревьев день и ночь напролет. Азраэльцы победили, и владыка Ренфаэля вынужден был преклонить колено перед королем Янусом. Вот почему его наследники зовутся теперь владыками фьефа и вынуждены давать королю деньги и солдат, когда тот ни захочет. Это рассказала ему мать, когда поддалась на уговоры рассказать ему побольше об отцовских подвигах. Именно в той битве отец завоевал расположение короля и получил звание меча Королевства. В подробности мать не вдавалась, сказала просто, что его отец великий воин и сражался очень храбро.

Ваэлин поймал себя на том, что на бегу невольно обшаривает взглядом лесную подстилку, надеясь увидеть отблеск металла, отыскать какую-нибудь памятку о той битве: наконечник стрелы, а может, кинжал или даже меч. Он подумал, разрешит ли Соллис оставить находку себе, решил, что вряд ли, и уже принялся придумывать, куда бы ее можно было запрятать в Доме…

Трень!

Мальчик кувырнулся, перекатился, вскочил на ноги и спрятался за стволом дуба. Стрела прошелестела в папоротниках. Для такого мальчишки, как он, звон тетивы был недвусмысленным предупреждением. Ваэлин не без труда заставил колотящееся сердце успокоиться и напряг слух, ожидая дальнейших сигналов опасности.

Кто там, охотник? Может, его за оленя приняли? Но Ваэлин тотчас отмел эту мысль. Он не олень, любой охотник заметил бы разницу. Кто-то пытается его убить. Мальчик осознал, что сбросил с плеча лук и наложил тетиву – все это машинально. Он прислонился спиной к стволу и принялся ждать, вслушиваясь в звуки леса. Пусть лес подскажет, кто за ним охотится. «У природы есть голос, – говаривал Хутрил. – Научитесь его слышать, и тогда вы нипочем не заблудитесь и никто не сможет застать вас врасплох».

Ваэлин изо всех сил вслушивался в голос леса: вздохи ветра, шелест листвы, скрип сучьев. Птицы молчали. Значит, хищник поблизости. Может быть, это один человек, может быть, их несколько. Он застыл в ожидании хруста сучка под ногой или скрипа кожаной подошвы, которые выдали бы противника, но ничего слышно не было. Если враг и предпринимал что-то, он умел маскировать шум. Но у Ваэлина были и другие чувства, кроме слуха. Лес мог рассказать ему о многом. Мальчик прикрыл глаза и осторожно вдохнул через нос. «Ты не втягивай воздух, как свинья из корыта, – как-то раз объяснил ему Хутрил. – Дай носу время разобрать запахи. Не спеши».

Он предоставил носу делать свое дело, разбирать смешанные ароматы цветущих колокольчиков, гниющих растений, помета животных… и пота. Мужского пота. Ветер дул слева и нес с собой этот запах. Но определить, что делает лучник: выжидает или движется, – было невозможно.

Звук был слабый-слабый, всего лишь шорох ткани, но для Ваэлина он прозвучал, как крик. Он на корточках выпрыгнул из-за дуба, одним движением натянул лук и спустил стрелу и тотчас шмыгнул назад в укрытие. Наградой ему был короткий возглас боли и изумления.

Он на миг застыл. «Остаться или бежать?» Побуждение бежать было чрезвычайно сильно. Темные объятия леса внезапно сделались гостеприимным убежищем. Но он знал, что бежать нельзя. «Орден не отступает!» – говаривал Соллис.

Мальчик выглянул из-за дуба. Ему потребовалась целая секунда, чтобы разглядеть свою стрелу, оперенную перьями чайки: она торчала вертикально над ковром лесных папоротников примерно в пятнадцати ярдах от него. Ваэлин наложил на тетиву вторую стрелу и, припав к земле, принялся пробираться в ту сторону, непрерывно озираясь в поисках других врагов. Уши чутко вбирали голос леса, ноздри подергивались.

Мужчина был одет в грязные зеленые клетчатые штаны и тунику, в руке он сжимал ясеневый лук с наложенной на тетиву стрелой с вороньим пером. За спиной у него был меч, в сапоге нож, а Ваэлинова стрела торчала у него в шее. Он был совсем мертвый. Подступив ближе, Ваэлин увидел кровавое пятно, расползающееся от раны на горле. Крови было много. «В большую жилу попал, – понял Ваэлин. – А я-то думал, что плохо стреляю!»

Он пронзительно расхохотался, потом содрогнулся, и его затошнило. Он рухнул на четвереньки и принялся неудержимо блевать.

Далеко не сразу шок и тошнота отступили достаточно, чтобы он начал отчетливо соображать. Этот человек, этот мертвый человек, пытался его убить. Но почему?! Он его никогда прежде не видел. Может, это разбойник? Какой-нибудь бездомный головорез, который принял одинокого мальчишку за легкую добычу?

Он заставил себя снова посмотреть на убитого, обратил внимание на то, какие хорошие на нем башмаки, как пошита одежда. Поколебавшись, мальчик поднял правую руку мертвеца, безвольно лежащую на тетиве. Это была рука лучника: жесткие ладони и мозоли на кончиках первых двух пальцев. Этот человек зарабатывал на жизнь стрельбой из лука. Вряд ли простой разбойник мог быть так опытен и так хорошо одет.

В голову пришла внезапная тошнотворная мысль: «А вдруг это часть испытания?»

На миг Ваэлин в это почти поверил. Действительно, лучший способ отсеять мякину. Наводнить лес убийцами и посмотреть, кто выживет. «А уж сколько золотых монет они на этом сберегут!» И все же Ваэлин не мог заставить себя поверить в это по-настоящему. Орден жесток – но они не убийцы.

Тогда почему?

Мальчик покачал головой. Это была тайна, и он не сумеет разрешить ее, оставаясь здесь. А где один убийца, там могут оказаться и другие. Он вернется в Дом ордена и спросит совета у мастера Соллиса… если, конечно, выживет. Он поднялся на трясущиеся ноги, сплюнул последние остатки своего завтрака, в последний раз взглянул на убитого, подумал, не прихватить ли его меч или нож, но решил, что это будет ошибкой. Почему-то он подозревал, что ему, возможно, придется отрицать, что он знает об этом убийстве. Это заставило его призадуматься, не вытащить ли стрелу из горла убитого, но мальчик не мог себя заставить взяться за то, чтобы выдирать древко из мертвой плоти. Он ограничился тем, что обрезал своим охотничьим ножом конец древка с оперением: перья чайки были верным знаком, что этот человек убит членом ордена. Когда мальчик ухватился за стрелу и почувствовал, как она скребется обо что-то внутри, а потом принялся пилить древко и услышал влажный, чавкающий звук, его сызнова затошнило. Управился он быстро, но ему показалось, что это заняло целую вечность.

Обломок с оперением он сунул в карман и, пятясь, отошел подальше от трупа, затирая башмаком свои следы. Потом повернулся и побежал дальше. Ноги налились свинцом, и Ваэлин несколько раз споткнулся, прежде чем тело заново вспомнило гладкую, размашистую побежку, которой оно обучилось за месяцы тренировок. Безжизненные, безвольно расслабленные черты мертвеца то и дело всплывали перед мысленным взором мальчика, но он каждый раз отмахивался и безжалостно подавлял это воспоминание. «Он пытался меня убить! Я не стану горевать о человеке, который хотел убить мальчишку». Но он обнаружил, что не может забыть слов, которые его мать некогда бросила отцу: «От тебя разит кровью, меня тошнит от этого запаха!»

* * *

Ночь, казалось, наступила мгновенно – вероятно, оттого, что он ее страшился. Он поймал себя на том, что ему в каждой тени мерещатся лучники, и не раз он нырял в укрытие, спасаясь от убийц, которые при более пристальном взгляде оборачивались кустами или пнями. С тех пор как Ваэлин застрелил убийцу, он отдыхал лишь однажды: быстро, судорожно глотнул воды, укрывшись за толстым буковым стволом, непрестанно озираясь в поисках врагов. Бежать казалось безопаснее, по движущейся мишени попасть труднее. Но и это смутное ощущение безопасности развеялось, когда сгустилась тьма: это было все равно, что бежать в пустоте, где каждый шаг сулит угрозу болезненного падения. Дважды он спотыкался и летел наземь, путаясь в оружии и собственном страхе, и наконец вынужден был смириться с тем, что дальше придется идти шагом.

Ориентируясь по Северной звезде каждый раз, как он находил прогалину или взбирался на дерево, мальчик видел, что держит путь четко на юг, но много ли он успел пройти и сколько еще осталось, он определить не мог. Ваэлин все отчаяннее вглядывался вперед, не переставая надеяться, что сквозь деревья вот-вот блеснет серебром река. И вот как-то раз, остановившись, чтобы снова сориентироваться, он увидел огонь. Мигающее оранжевое пятнышко в иссиня-черной массе стволов.

«Беги дальше!» Мальчик едва не послушался инстинктивного приказа, он уже повернул и сделал еще шаг в сторону юга – но остановился. Никто из орденских мальчиков не стал бы разводить огонь во время испытания, у них просто не было на это времени. Возможно, это было просто совпадение: мало ли, кто-то из королевских лесничих заночевал в лесу. Но что-то заставило Ваэлина усомниться в этом: нечто в глубине души нашептывало, что это не так. Странное было ощущение, чем-то похожее на музыку.

Ваэлин развернулся, скинул с плеча лук, наложил стрелу и принялся осторожно красться вперед. Он понимал, что рискует: приближается к неизвестному огню и притом позволяет себе задерживаться, когда крайний срок возвращения в Дом, должно быть, уже близок. Но ему надо было все выяснить.

Пятнышко мало-помалу превращалось в костер, мигающий алым и золотым в непроглядной тьме. Мальчик остановился, снова открываясь песне леса, охотясь на ночные звуки, пока, наконец, не уловил то, что искал: голоса. Мужские. Взрослые. Двое мужчин. Спорят.

Он подобрался ближе, той охотничьей походкой, которой научил их мастер Хутрил: приподнять стопу на волосок от земли, продвинуть ее вперед и вбок и опустить не прежде, чем осторожно ощупаешь почву в поисках всяких сучков и прутиков, которые мгновенно могли бы тебя выдать. По мере того, как он подходил все ближе, голоса звучали отчетливее, подтверждая его подозрения. Двое мужчин яростно спорили.

– И до сих пор кровит! – жалобно проскулил один – говорящего все еще не было видно. – Глянь, хлещет, как из резаного борова!

– Ну так не расковыривай, дурья твоя башка! – рассерженное шипение. Этого Ваэлину было видно: коренастый дядька сидел справа от костра. При виде меча у него за спиной и лука, прислоненного к дереву так, чтобы быть под рукой, по спине у мальчика поползли мурашки. «Это не совпадение!» На земле, между обутыми в сапоги ногами дядьки, лежал раскрытый мешок, и дядька пристально рассматривал его содержимое, периодически устало переругиваясь с напарником.

– Мерзкий щенок! – продолжал скулить невидимый нытик, не обращая внимания на увещевания коренастого. – Надо же, мертвым прикинулся! Гнусный, подлый щенок!

– Тебя ж предупреждали, что они живучие, – сказал коренастый. – Надо было вогнать в него еще одну стрелу, для верности, а потом уж подходить вплотную.

– Так я ж ему прямо в шею угодил, нет? Ему должно было хватить. Видел я, как взрослые мужики от такой раны валились наземь, словно мешок с мукой. А тут этот мелкий говнюк! Жаль, что мы его так быстро придушили, а то бы…

– Скотина ты гнусная, – бросил коренастый довольно беззлобно. Он все более озабоченно разглядывал содержимое своего мешка, хмуря широкий лоб. – Знаешь чо, а по-моему, это все-таки не тот.

Ваэлин, изо всех сил стараясь заставить свое сердце биться ровнее, перевел взгляд на мешок. Внутри было что-то круглое, на нижней половине темнело влажное пятно. Мальчик внезапно с беспощадной, ледяной ясностью осознал, что там, и испугался, что сейчас грохнется в обморок: лес вокруг поплыл, и он с трудом удержался от того, чтобы ахнуть от ужаса – этот звук сулил ему верную и быструю смерть.

– Ну, дай позырить, – сказал нытик и впервые появился в поле зрения Ваэлина. Он был невысокий, жилистый, остролицый, с жиденькой бороденкой на костлявом подбородке. Левую руку он поддерживал правой, и с окровавленной повязки сквозь паучьи пальцы непрерывно сочилась кровь. – Да нет, он небось! Кому еще-то быть? – с отчаянной надеждой сказал он. – Ты же слыхал, чего сказал тот, другой.

«Тот, другой»? Ваэлин напряженно вслушивался. Ему по-прежнему было дурно, но сердце билось ровнее, успокаиваясь от нарастающего гнева.

– У меня от него мороз по коже, – содрогнувшись, ответил коренастый. – Я бы ему не поверил, даже если бы он сказал, что небо голубое!

Он снова сощурился, заглянул в мешок, потом сунул в него руку и достал то, что там лежало. Коренастый держал голову за волосы, с нее капала кровь, а он крутил ее из стороны в сторону, вглядываясь в искаженные, безвольно расслабленные черты. Ваэлина бы снова стошнило, если бы было чем. «Микель! Они убили Микеля…»

– А может, и тот, – задумчиво произнес коренастый. – После смерти-то лица меняются. Но особого семейного сходства я тут не вижу.

– Ну, Брэк-то точно узнает. Он говорил, что уже видел мальчишку раньше.

Нытик снова скрылся в тени.

– А кстати, где он? Пора бы уж ему подойти.

– Угу, – согласился коренастый, возвращая свой трофей в мешок. – Сдается мне, что он не придет.

Нытик помолчал, потом буркнул:

– Эти мне мелкие говнюки из ордена!

«Брэк… У него, значит, было имя». Ваэлин мимоходом подумал, станет ли кто-нибудь носить траурный медальон по этому Брэку, есть ли у него вдова, или мать, или брат, которые возблагодарят его за прожитую жизнь и за добро и мудрость, которые он оставил после себя. Нет, вряд ли: все же Брэк был наемным убийцей, он прятался в лесу, чтобы убивать детей. Брэка никто оплакивать не станет… и этих двоих тоже. Мальчик стиснул лук и поднял его, целясь в горло коренастому. Этого он убьет, а второго только ранит, выстрелит ему в ногу или в живот. После этого он заставит его говорить, а потом убьет и его тоже. «За Микеля!»

В лесу раздался рык. Поблизости кто-то таился, кто-то могучий и грозный.

Ваэлин стремительно развернулся, натянул лук – но было поздно. Тяжкая гора мышц снесла его, лук вылетел у него из руки. Мальчик потянулся было за ножом, инстинктивно отбиваясь ногами – но отбиваться оказалось не от кого. Вскакивая на ноги, он услышал крики, вопли боли и ужаса, и что-то влажное брызнуло ему в лицо, и глаза защипало. Мальчик пошатнулся, ощутил железный вкус крови, лихорадочно протер глаза – и растерянно уставился на стоянку, где теперь воцарилась тишина. В свете костра он увидел два желтых глаза, горящих на окровавленной морде. Глаза встретились с ним взглядом, волк моргнул – и исчез.

В голове крутились беспорядочные, разрозненные мысли. «Он шел за мной по следу… Какой ты красивый… Пошел за мной, чтобы убить этих двоих… Красивый волк… Они убили Микеля… Не вижу семейного сходства…

А ну, прекрати!!!»

Он заставил свои мысли угомониться, глубоко вздохнул и успокоился достаточно, чтобы подойти ближе к костру. Коренастый лежал навзничь, его руки тянулись к глотке, которой у него больше не было, на лице застыл ужас. Нытик успел пробежать несколько шагов, прежде чем его догнали. Голова у него была выворочена под острым углом к плечам. Судя по тому, какая вонь от него исходила, под конец ужас взял над ним верх. Волка и след простыл – только шорох в подлеске, качающемся на ветру.

Мальчик нехотя обернулся к мешку, который так и лежал у ног коренастого. «Что я могу сделать для Микеля?»

* * *

– Микель погиб, – сказал Ваэлин мастеру Соллису. С лица у него капала вода. Когда ему оставалось несколько миль, пошел дождь, и он был мокрым насквозь, когда поднялся в гору, к воротам. Он словно оцепенел от усталости и пережитого в лесу потрясения и сумел выдавить из себя всего несколько ключевых слов: – В лесу убийцы.

Соллис подхватил Ваэлина: мальчик пошатнулся, ноги внезапно отказались его держать.

– Сколько?

– Трое. Те, кого я видел. Они тоже мертвы.

Он протянул Соллису обрезанный хвостовик своей стрелы.

Соллис попросил мастера Хутрила подежурить на воротах и повел Ваэлина внутрь. Вместо того чтобы отвести его в комнату мальчиков в северной башне, мастер привел его к себе, в небольшую комнатку в бастионе южной стены. Соллис развел огонь, велел Ваэлину снять мокрую одежду и протянул ему одеяло, чтобы мальчик согрелся, пока огонь начинал лизать поленья в очаге.

– Так, – сказал он, протянув Ваэлину кружку горячего молока. – Теперь расскажи, что произошло. Все, что вспомнишь. Ничего не пропускай.

И Ваэлин рассказал ему про волка, и про человека, которого убил он сам, и про нытика, и про коренастого… и про Микеля.

– Где?

– Что, мастер?

– Ну… останки Микеля.

– Я их похоронил.

Ваэлин подавил приступ дрожи и отхлебнул еще молока. Тепло обожгло ему нутро.

– Вырыл яму ножом. Не мог придумать, что еще с ними делать.

Мастер Соллис кивнул и уставился на обломок стрелы, который держал в руке. Его бледные глаза были непроницаемы. Ваэлин огляделся. Комната выглядела совсем не такой голой, как он ожидал. На стенах висело оружие: алебарда, длинное копье с железным наконечником, какая-то палица с каменным набалдашником и еще несколько ножей и кинжалов разного вида. На полках стояло несколько книг, и, судя по отсутствию пыли, мастер Соллис держал их тут не для красоты. На дальней стенке висело нечто вроде ковра, сделанное из козьей шкуры, растянутой на деревянной раме. Шкура была украшена странной смесью схематично нарисованных человеческих фигурок и непонятных знаков.

– Боевое знамя лонаков, – сказал Соллис. Ваэлин отвел взгляд с таким чувством, будто он подглядывал. К его удивлению, Соллис продолжал: – У лонаков мальчики с малолетства становятся частью военных отрядов. У каждого отряда – свое знамя, и все члены отряда на крови клянутся умереть, обороняя его.

Ваэлин вытер с носа каплю воды.

– Мастер, а что означают эти знаки?

– Перечисление битв, в которых участвовал отряд, сколько голов они захватили, какие почести даровала им их верховная жрица. У лонаков страсть к истории. Детей наказывают, если они не в состоянии рассказать наизусть сагу своего клана. Говорят, у них одна из обширнейших библиотек на свете, хотя никто из чужаков ее никогда не видел. Они обожают свои легенды и часами могут сидеть у костра, слушая шаманов. Особенно они любят героические повествования, байки о том, как немногочисленный отряд выстоял и одержал победу над превосходящими силами противника, как отважный воин-одиночка отправился в поход во чрево земли за утерянным талисманом… о том, как мальчик сразился в лесу с наемными убийцами и одолел их при помощи волка.

Ваэлин взглянул на него пристально:

– Это не байка, мастер.

Соллис подкинул в огонь новое полено. Над очагом взлетели искры. Он, не глядя на Ваэлина, потыкал в поленья кочергой и сказал:

– В языке лонаков нет слова «тайна». Ты не знал? Для них все достаточно важно, чтобы это записать, запомнить и пересказывать снова и снова. В ордене такого поверья не существует. Мы сражались в битвах, после которых на поле оставалось лежать больше сотни трупов, и все же нигде об этом не упомянуто ни словом. Орден сражается, но зачастую он сражается в тени, без славы, без награды. И знамен у нас нет.

Он бросил обломок Ваэлиновой стрелы в огонь. Мокрые перья зашипели в пламени, потом скукожились и исчезли.

– Микеля задрал медведь. Медведи в Урлише встречаются редко, но несколько этих зверей все еще бродит в чаще. Ты нашел останки, доложил об этом мне. Завтра мастер Хутрил принесет их, и мы предадим нашего павшего брата огню и возблагодарим его за дарованную жизнь.

Ваэлин не удивился и не был потрясен. Было очевидно, что тут есть нечто, чего ему знать не положено.

– Мастер, почему вы предупредили меня, чтобы я не помогал другим?

Соллис некоторое время смотрел в огонь, и Ваэлин уже решил, что он не ответит, когда мастер сказал:

– Предавая себя ордену, мы рвем все связи с родной кровью. Мы это сознаем, чужаки – нет. Иногда даже орден не может быть защитой от вражды, бушующей за нашими стенами. Мы не всегда можем тебя защитить. Мы не думали, что на других тоже могут напасть.

Кулак, в котором Соллис сжимал кочергу, побелел, на щеке вздулся желвак от сдерживаемого гнева.

– Я ошибался. И Микель поплатился за мою ошибку.

«Отец, – подумал Ваэлин. – Они хотели меня убить, чтобы нанести ему рану. Кто бы они ни были, они не знают моего отца».

– А как же волк, мастер? Почему волк стремился мне помочь?

Мастер Соллис отложил кочергу и задумчиво потер подбородок.

– Этого я не понимаю. Я много где побывал и многое видел, но никогда я не видел, чтобы волк убивал людей и чтобы волк убивал не ради еды.

Он покачал головой.

– Волки себя так не ведут. Тут все не так просто. Тут замешана Тьма.

Ваэлина затрясло еще сильнее. «Тьма…» Слуги в доме его отца иногда говорили о ней, обычно вполголоса, когда думали, что их никто не слышит. Это то, о чем говорят, когда случается то, чего случаться не должно: когда родятся младенцы с родимыми пятнами, обезображивающими лицо, когда у собаки рождаются котята, а в море находят дрейфующие корабли без команды. Тьма…

– Двое твоих братьев вернулись прежде тебя, – сказал ему Соллис. – Ступай, скажи им про Микеля.

Очевидно, беседа была окончена. Соллис ему больше ничего не скажет. Это было понятно и печально. Мастер Соллис знал много интересных историй и умных вещей, он разбирался не только в том, как правильно держать меч или под каким углом следует рубить человека по глазам, но Ваэлин подозревал, что большую часть того, что он знает, никто и никогда не услышит. Мальчику хотелось побольше узнать о лонаках, их боевых отрядах и их верховной жрице, ему хотелось узнать о Тьме, но Соллис не отрываясь смотрел в огонь, погруженный в собственные мысли, как, бывало, его отец. И потому Ваэлин встал и ответил: «Хорошо, мастер». Он допил свое теплое молоко, закутался в одеяло, собрал мокрую одежду и направился к двери.

– Никому об этом не говори, Сорна.

Голос Соллиса звучал повелительно – таким тоном, какой мастер использовал прежде, чем пустить в ход розгу.

– Никому ни о чем не рассказывай. Эта тайна может стоить тебе жизни.

– Хорошо, мастер, – повторил Ваэлин. Он вышел в стылый коридор и направился в северную башню, ежась и кутаясь в одеяло. Холод был такой, что мальчик боялся упасть, не дойдя до лестницы, но молоко, которым напоил его мастер Соллис, согрело и насытило его достаточно, чтобы у него хватило сил пройти свой путь.

Ввалившись в дверь, он обнаружил в комнате Дентоса и Баркуса. Оба бессильно сидели на своих топчанах, на лицах у них отражалась усталость. Как ни странно, после прихода Ваэлина они оживились, вскочили и бросились приветствовать его, хлопая по спине и осыпая натянутыми шутками.

– Что, Сорна, заблудился в темноте? – усмехнулся Баркус. – Ты бы меня, может, и обошел, кабы меня не унесло течением.

– Течением? – переспросил Ваэлин, застигнутый врасплох теплой встречей.

– Я раньше времени полез в воду, – объяснил Баркус. – Выше по течению, перед тесниной. Ну я вам скажу, я думал, что тут мне и конец! Меня выбросило на берег прямо напротив ворот. Но Дентос все равно успел раньше.

Ваэлин бросил одежду на свой топчан и подошел к огню, наслаждаясь его теплом.

– Так ты, значит, был первым, Дентос?

– Ага. Я-то думал, первым будет Каэнис, но его мы пока не видели.

Ваэлина это тоже удивило: Каэнис в лесу чувствовал себя увереннее, чем все они, вместе взятые. Впрочем, ему недоставало силы Баркуса и проворства Дентоса.

– Ну, по крайней мере, остальных мы обошли, – заметил Баркус, имея в виду мальчишек из других групп. – Из них еще никто не вернулся. Ленивые олухи!

– Ага, – подтвердил Дентос. – Я нескольких из них обогнал по пути. Они выглядели растерянными, как девственница в борделе.

Ваэлин нахмурился.

– А что такое «бордель»?

Те двое насмешливо переглянулись, и Баркус сменил тему.

– Мы тут на кухне несколько яблок сперли.

Он откинул свое одеяло и продемонстрировал добычу.

– И пирожков еще. Когда остальные вернутся, устроим пир.

Он поднес ко рту яблоко и смачно его укусил. Все мальчишки сделались заядлыми ворами, воровали тут все, любая мелочевка очень быстро пропадала с концами, если не была надежно спрятана. Соломы в их тюфяках давно не осталось – ее заменили лоскуты материи или мягкой кожи. За воровство карали жестоко, но никто не читал нотаций на тему о том, что это безнравственно или бесчестно, так что вскоре мальчики сообразили, что наказывают их не за то, что они воруют, а за то, что попадаются. Баркус был у них самым ловким воришкой, особенно когда дело касалось еды, и Микель ему немногим уступал, хотя он был больше по части одежды… «Микель…»

Ваэлин уставился в огонь и закусил губу, решая, как лучше высказать заготовленную ложь. «Это плохо, – решил он. – Трудно врать своим друзьям».

– Микель погиб, – сказал он наконец. Он не сумел придумать, как сказать это помягче, и скривился от внезапно сгустившейся тишины. – Он… его медведь задрал. Я… я нашел то, что от него осталось.

Он услышал, как у него за спиной Баркус выплюнул откушенное яблоко. Раздался шорох: Дентос тяжело опустился на койку. Ваэлин скрипнул зубами и продолжал:

– Завтра мастер Хутрил принесет тело, чтобы мы могли предать его огню.

В очаге треснуло полено. Холод почти отступил, кожа у него начинала чесаться от жара.

– Чтобы мы могли возблагодарить его за прожитую жизнь.

Никто ничего не сказал. Ваэлину показалось, что Дентос плачет, но ему не хватило духу обернуться и посмотреть. Через некоторое время он отошел от огня, подошел к своей койке, разложил вещи сушиться, снял с лука тетиву и повесил на место колчан.

Отворилась дверь, вошел Норта, весь промокший, но торжествующий.

– Четвертый! – воскликнул он. – А я-то думал, последним приду!

Ваэлин никогда еще не видел его таким веселым. Это выбило его из колеи. Как и то, что Норта не обратил внимание на их печаль.

– Я заблудился, даже дважды! – со смехом сообщил Норта, бросая вещи на топчан. – И волка видел!

Он подошел к огню, растопырил пальцы, вбирая тепло.

– Так перепугался, что с места двинуться не мог!

– Ты видел волка? – переспросил Ваэлин.

– Ну да! Здоровенная такая зверюга. Но он, похоже, уже был сыт. У него морда была в крови.

– А что это был за медведь? – спросил Дентос.

– Чего?

– Черный или бурый? Бурые крупнее и злее. А черные обычно людей вообще избегают.

– Да не медведь! – сказал озадаченный Норта. – Я говорю, волк это был!

– Не знаю, – сказал Ваэлин Дентосу. – Я же его не видел.

– А тогда откуда ты знаешь, что это был медведь?

– Микеля медведь разорвал, – сказал Баркус Норте.

– По следам от когтей, – сказал Ваэлин, осознав, что обмануть товарищей будет сложнее, чем он думал. – Он… его на куски разорвали.

– Прямо на куски? – с отвращением воскликнул Норта. – Микеля – на куски?

– Потому что дядя говорил, что в Урлише бурые не водятся, – тусклым голосом сказал Дентос. – Они только на севере живут.

– Ручаюсь, это был тот самый волк, что я видел! – в ужасе прошептал Норта. – Волк, которого я видел, он и сожрал Микеля. Он бы меня сожрал, если бы не был сыт!

– Волки людей не едят, – сказал Дентос.

– А может, он бешеный был! – Норта, ошеломленный, плюхнулся на койку. – Меня едва не сожрал бешеный волк!

И так оно и пошло дальше: мальчишки возвращались один за другим, усталые и промокшие, но счастливые оттого, что прошли испытание, и улыбки их тут же исчезали, как только они узнавали новости. Дентос с Нортой спорили про волков и медведей, Баркус разделил свою скудную добычу, и ее съели в угрюмом молчании. Ваэлин кутался в свое одеяло, стараясь забыть обмякшие, безжизненные черты Микеля и то ощущение мертвого тела сквозь мешковину, когда он вырыл в земле неглубокую могилку…

Он проснулся через несколько часов, дрожа от холода. К тому времени, как глаза привыкли к темноте, последние обрывки сна улетучились из его разума. Судя по тому немногому, что осталось в памяти, этот сон было лучше поскорее забыть. Другие мальчишки спали, Баркус храпел, для разнообразия – негромко, поленья в очаге почернели и еле тлели. Мальчик выбрался из постели, чтобы заново разжечь огонь: темнота в комнате внезапно показалась ему страшнее лесного мрака.

– Дрова кончились, брат.

Он обернулся и увидел, что Каэнис сидит на своей койке. Он был одет, мокрая одежда блестела в свете луны, сочащемся сквозь ставни. Лица его не было видно в темноте.

– А ты когда вернулся? – спросил Ваэлин, растирая онемевшие руки. Он и не подозревал, что тело может быть таким холодным.

– Давно уже.

Голос Каэниса звучал вяло и монотонно, без эмоций.

– Про Микеля слышал?

Ваэлин принялся расхаживать взад-вперед, надеясь хоть как-то разогреть мышцы.

– Да, – ответил Каэнис. – Норта говорит, это был волк. Дентос говорит, что медведь.

Ваэлин нахмурился: в голосе брата звучали насмешливые нотки. Потом пожал плечами. Все реагировали по-разному. Дженнис, ближайший друг Микеля, вообще расхохотался: просто-таки заржал от души, и все смеялся и смеялся, пока Баркус не дал ему пощечину.

– Медведь, – сказал Ваэлин.

– Что, правда?

Ваэлин был уверен, что Каэнис не шелохнулся, но ему почудилось, что брат вопросительно склонил голову.

– Дентос говорит, это ты его нашел. Это, наверно, было ужасно.

«Кровь Микеля была густой и липкой, она сочилась из мешка и пачкала руки…»

– А я думал, ты будешь уже здесь, когда я приду.

Ваэлин плотнее закутался в одеяло.

– Я проспорил Баркусу день работы в саду на то, что ты всех обгонишь.

– Я бы и обогнал. Но отвлекся. Я нашел в лесу одну загадку. Быть может, ты мне поможешь ее разгадать? Как ты думаешь, откуда там взялся мертвец со стрелой в горле? Со стрелой без оперения.

Ваэлина неудержимо заколотило, так что одеяло соскользнуло на пол.

– Говорят, леса кишат разбойниками… – выдавил он.

– Да уж, кишат так кишат. Я нашел там еще двоих. Но эти умерли не от стрелы. Быть может, их задрал медведь, как и Микеля. Может, даже тот же самый медведь.

– Б-быть м-может…

«Что это такое? – Ваэлин поднял руку, посмотрел на подергивающиеся пальцы. – Это не от холода. Это что-то другое…» Он внезапно ощутил почти неудержимое желание рассказать Каэнису все, облегчить душу, найти утешение в откровенности. В конце концов, ведь Каэнис его друг. Лучший друг. Кому и рассказать, как не ему? Раз за ним охотятся убийцы, ему понадобится друг, который прикрывал бы ему спину. Они могли бы сражаться с ними вместе…

«Никому ни о чем не рассказывай… Эта тайна может стоить тебе жизни». Слова Соллиса замкнули его уста, укрепили решимость. Да, Каэнис его друг, это правда, но он не может рассказать ему, как все было на самом деле. Это слишком серьезное, слишком важное дело, чтобы шептаться о нем с мальчишками.

По мере того как решимость росла, дрожь отступала. Не так уж тут и холодно. Страх и ужас ночных событий оставили на нем свой след, след, который, возможно, не исчезнет никогда, но он встретит его лицом к лицу и одолеет его. Другого выхода не было.

Ваэлин подобрал с пола одеяло и залез обратно на топчан.

– Урлиш действительно опасное место, – сказал он. – Ты бы лучше переоделся, брат. Мастер Соллис завтра высечет тебя до крови, если ты простынешь и не сможешь тренироваться.

Каэнис сидел молча и неподвижно. С губ у него сорвался тихий вздох, похожий на медленное шипение. Вскоре он поднялся, разделся, аккуратно, как всегда, разложил одежду, бережно развесил оружие и забрался в постель.

Ваэлин растянулся на койке, молясь, чтобы сон поскорее забрал его. Пусть уж лучше сны. Он жаждал, чтобы эта ночь поскорее закончилась, жаждал ощутить тепло утреннего света, который разгонит всю кровь и весь страх, что теснили его душу. «Вот это и есть участь воина? – думал он. – Прожить жизнь, дрожа в темноте?»

Каэнис заговорил почти шепотом, но Ваэлин услышал его вполне отчетливо.

– Я рад, что ты жив, брат. Я рад, что ты сумел пройти через лес.

«Товарищество! – осознал Ваэлин. – Это тоже – участь воина. Ты делишь свою жизнь с теми, кто готов умереть за тебя». Страх и тошнотворная тяжесть в животе от этого не исчезли, но его печаль сделалась менее острой.

– Я тоже рад, что тебе это удалось, Каэнис, – шепотом ответил он. – Извини, что не смог тебе помочь решить твою загадку. Поговори лучше с мастером Соллисом.

Усмехнулся Каэнис или вздохнул – этого Ваэлин так и не узнал. Много лет спустя он думал о том, насколько меньше боли довелось бы испытать ему и многим другим, если бы он только расслышал тогда, если бы он знал наверняка, что это было. Но тогда Ваэлин решил, что это был вздох, и принял то, что сказал Каэнис, за чистую монету, простую констатацию факта:

– О, думаю, в будущем нас ждет еще немало загадок!

* * *

Они возвели погребальный костер на тренировочном поле, нарубив в лесу дров и уложив их, как показал мастер Соллис. От тренировок их на этот день освободили, но работа была нелегкой. Ваэлин обнаружил, что мышцы у него болят оттого, что он несколько часов грузил свеженарубленные дрова на повозку, которая должна была отвезти их в Дом, но устоял перед искушением пожаловаться. Ради Микеля стоило потрудиться хотя бы день. Мастер Хутрил вернулся в середине дня, ведя в поводу лошадку с навьюченным на нее тугим свертком. Мальчики оставили работу и проводили его взглядом по пути к воротам, глядя на обернутое мешковиной тело.

«Это с нами не в последний раз, – осознал Ваэлин. – Микель просто первый. А кто следующий? Дентос? Каэнис? Я?»

– Надо было у него спросить, – сказал Норта, когда мастер Хутрил скрылся в воротах.

– О чем спросить? – сказал Дентос.

– Волк это был или ме…

Он пригнулся, еле успев увернуться от полена, которым запустил в него Баркус.

Мастера уложили тело на костер под вечер, когда мальчики, числом более четырех сотен, вышли на тренировочное поле и молчаливо построились по группам. Когда Соллис с Хутрилом отошли в сторону, вперед вышел аспект, высоко держа в костлявой, изуродованной шрамами руке пылающий факел. Он встал вплотную к костру и окинул взглядом собравшихся учеников. Лицо его было таким же непроницаемым, как и всегда.

– Мы собрались, дабы засвидетельствовать кончину сосуда, который служил вместилищем нашему павшему брату на протяжении его жизни, – сказал он, вновь продемонстрировав жутковатую способность говорить тихо и вяло, но так, что его слышали все. – Мы собрались, дабы возблагодарить его за все его добрые и отважные поступки и простить его за все, что он сотворил в минуту слабости. Он был наш брат и пал, служа ордену. Это честь, которая рано или поздно выпадет каждому из нас. Ныне он пребывает с Ушедшими, и дух его присоединится к ним, дабы руководить нами в нашем служении Вере. Подумайте же о нем, возблагодарите его и простите его, и запомните его, отныне и навеки.

Он опустил факел, поднес его к мелко наструганным яблоневым щепкам, которых они натолкали в щели между поленьями. Вскоре пламя начало разгораться, огонь и гарь потянулись вверх, дух горящей плоти перешиб сладкий аромат яблоневого дыма.

Ваэлин смотрел на пламя, пытался вспомнить какие-нибудь добрые и отважные поступки Микеля, надеясь сохранить какое-нибудь воспоминание о благородстве или сострадании, которое он пронесет через всю жизнь, но вместо этого все время невольно вспоминал, как Микель с Баркусом, сговорившись, подсыпали перцу в одну из торб с овсом на конюшне. Мастер Ренсиаль надел торбу на морду недавно купленному жеребцу, и тот едва не затоптал его насмерть и забрызгал слюной с головы до ног. Был ли это отважный поступок? Наказание, несомненно, было жестоким, хотя Микель с Баркусом потом клялись, что дело того стоило, а в замутненном разуме мастера Ренсиаля этот инцидент все равно скоро исчез, погрузившись в туманную трясину его памяти.

Мальчик смотрел на то, как пламя вздымается все выше, пожирая изуродованную плоть и кости, которые некогда были его другом, и думал: «Прости меня, Микель. Прости, что ты умер из-за меня. Прости, что я не был рядом и не сумел тебя спасти. Если сумею, я когда-нибудь узнаю, кто прислал в лес этих людей, и он заплатит мне за твою смерть. Прими мою благодарность на прощание!»

Он огляделся и увидел, что большинство мальчишек уже разошлись, отправившись ужинать, но их группа по-прежнему стояла здесь, даже Норта, хотя Норта, похоже, скорее скучал, чем горевал. Дженнис тихо плакал, обняв себя за плечи, слезы струились по его щекам.

Каэнис положил руку на плечо Ваэлину.

– Надо поесть. Наш брат ушел.

Ваэлин кивнул.

– Я вспоминал тот случай на конюшне. Помнишь? Тогда, с торбой.

Каэнис чуть заметно улыбнулся.

– Помню! Мне было так завидно, что это не я придумал.

Они побрели в трапезную. Баркус вел Дженниса, тот по-прежнему плакал, остальные обменивались воспоминаниями о Микеле, а пламя у них за спиной все полыхало, уничтожая тело. Наутро они обнаружили, что угли и пепел убрали, и на траве остался только обугленный круг от костра. А по мере того, как месяцы и годы сменяли друг друга, исчез и круг.

Глава третья

Дни шли за днями. Мальчики тренировались, сражались, учились. Лето сменилось осенью, вслед за осенью наступила зима с проливными дождями и резкими ветрами, которые вскоре уступили место метелям, обычным для Азраэля в месяце олланазур. После погребального костра имя Микеля почти не упоминалось, они не забывали его, но не говорили о нем: он ушел. В начале зимы, когда ворота миновала очередная партия новичков, мальчики испытали странное чувство: они уже не были самыми младшими, отныне самая противная и грязная работа доставалась кому-то другому. Ваэлин смотрел на новеньких и удивлялся: неужто и он когда-то выглядел таким же маленьким и одиноким? Он был уже не ребенок, это он знал – все они перестали быть детьми. Они выросли, изменились. Они были не такими, как обычные мальчишки. А его отличие было еще глубже, чем у прочих: ему уже довелось убить человека.

Со времени лесного испытания ему плохо спалось, и не раз он пробуждался в темноте, взмокший и дрожащий, от видения, в котором безвольно обмякшее, безжизненное лицо Микеля спрашивало, отчего он его не спас. Иногда вместо Микеля являлся волк. Волк смотрел молча, слизывал с морды кровь, и в глазах у него стоял вопрос, которого Ваэлин не понимал. И даже убийцы, окровавленные и истерзанные, являлись и с ненавистью бросали ему в лицо обвинения, от которых он выныривал из сна с непримиримыми воплями: «Убийцы! Мерзавцы! Чтоб вам сгнить!»

– Ваэлин!

Будил он обычно Каэниса. Иногда и других тоже, но обычно Каэниса.

Ваэлин что-нибудь врал, говорил, что ему снилась мать, чувствуя себя виноватым за то, что использует память о ней, чтобы скрывать правду. Потом они немного разговаривали, пока Ваэлин не ощущал, что устал и его клонит в сон. Каэнис оказался подлинным кладезем бесчисленных историй, он знал наизусть все предания о Верных и многие иные тоже – особенно повесть о короле.

– Король Янус – великий человек! – то и дело повторял он. – Он построил наше Королевство мечом и Верой.

Ему никогда не надоедало снова и снова слушать о том, как Ваэлин однажды видел короля Януса и как высокий рыжеволосый человек положил ему руку на голову, взъерошил волосы и с гулким смехом сказал: «Надеюсь, ты унаследовал руку своего отца, мальчик!» На самом деле короля Ваэлин почти не помнил: ему было всего восемь лет, когда отец вытолкнул его вперед на дворцовой аудиенции. Зато он хорошо помнил дворцовую роскошь и богатые одеяния собравшейся знати. У короля Януса были сын и дочь, серьезный мальчик лет семнадцати, и девочка, ровесница Ваэлина, которая, насупясь, смотрела на него из-за отцовской длинной мантии, отороченной горностаем. Королевы у короля к тому времени уже не было, она умерла прошлым летом, все говорили, что сердце у него разбито и новой супруги он никогда не возьмет. Ваэлин помнил, что девочка – мать назвала ее «принцессой» – задержалась, когда король прошел дальше, приветствуя следующего гостя. Она холодно смерила Ваэлина взглядом. «Я за тебя замуж не пойду! – насмешливо бросила она. – Ты грязнуля!» И вприпрыжку бросилась за отцом, не оборачиваясь. Отец Ваэлина рассмеялся – такое с ним бывало нечасто – и сказал:

– Не тревожься, малый. Этим наказанием я тебя не обременю.

– Ну а какой он был? – жадно выспрашивал Каэнис. – Он правда шести футов росту, как рассказывают?

Ваэлин пожал плечами:

– Он был высокий. А насколько – сказать не могу. И на шее у него были странные багровые метины, как будто он обжегся.

– Когда ему было семь лет, его поразила «красная рука», – сказал ему Каэнис своим тоном рассказчика. – В течение десяти дней он метался в горячке и кровавом поту, от чего и взрослому мужчине умереть впору, пока наконец болезнь отступила, и он снова окреп. Даже «красная рука», которая принесла смерть во все семьи в стране, не сумела одолеть Януса! Хоть он и был еще дитя, дух его был слишком силен, и болезнь его не сломила.

Ваэлин предполагал, что Каэнис должен знать немало историй и о его отце: за время, проведенное в ордене, он осознал истинную славу владыки битв, – но никогда не просил Каэниса что-нибудь рассказать об этом. Для Каэниса отец Ваэлина был легендой, героем, который был правой рукой короля на протяжении всех Объединительных войн. Для Ваэлина это был всадник, скрывшийся в тумане два года назад.

– А как зовут его детей? – спросил Ваэлин. Почему-то о придворной жизни родители ему почти ничего не рассказывали.

– Королевского сына и наследника престола зовут принц Мальций, и говорят, что он весьма прилежный и добросовестный юноша. Дочь короля зовут принцесса Лирна, и многие полагают, что с возрастом она превзойдет красотой даже свою мать.

Порой Ваэлина тревожило то, как вспыхивали глаза у Каэниса, когда он говорил о короле и его семье. Только тогда он переставал задумчиво хмуриться, как обычно – словно в эти минуты он вообще не думал. Ваэлину случалось видеть такое выражение лица у людей, которые благодарили Ушедших: как будто их обычная личность на время отступала в сторону, оставляя одну только Веру.

* * *

Когда зима вступила в свои права и землю замело снегом, началась подготовка к испытанию глушью. Походы с мастером Хутрилом сделались дольше, его уроки стали подробнее и серьезнее, он заставлял мальчиков бегать по снегу, пока у них не начинали болеть все мышцы, и сурово наказывал за небрежность и невнимательность. Но мальчики понимали, как важно научиться всему, чему только можно. Теперь они пробыли в ордене уже достаточно долго, и старшие ребята временами снисходили до того, чтобы давать советы, которые обычно сводились к грозным предупреждениям о грядущих опасностях. Испытание глушью представало одним из самых серьезных. «Все думали, что он совсем пропал, но на следующий год нашли его тело, примерзшее к дереву… Он наелся огненных ягод и выблевал все свои потроха… Забрел в логово дикого кота и выбрался наружу, держа в руках собственные кишки…» Разумеется, все эти байки были сильно преувеличены, но по сути они не лгали: во время каждого испытания глушью кто-нибудь из мальчиков погибал.

Когда пришло время, их стали уводить по очереди, небольшими группами, на протяжении месяца, чтобы было меньше шансов, что они встретятся и станут помогать друг другу вынести все эти мучения. Это испытание каждому из мальчиков предстояло пройти в одиночку. Сперва их увезли на барже вверх по реке, но недалеко, а потом они долго ехали на телеге по унылой, занесенной снегом дороге, которая вилась по поросшим редколесьем холмам за Урлишем. Через каждые пять миль мастер Хутрил останавливал телегу, отводил одного из мальчиков в лес, потом возвращался и снова брал вожжи. Когда наступил черед Ваэлина, его провели вдоль ручья, текущего по уединенной лощине.

– Кремень у тебя с собой? – спросил мастер Хутрил.

– Да, мастер.

– Веревка, свежая тетива, запасное одеяло?

– Да, мастер.

Хутрил кивнул, помедлил. Его дыхание клубилось в морозном воздухе.

– Аспект велел передать тебе его слова, – сказал он, помолчав. Ваэлину показалось странным, что Хутрил избегает встречаться с ним взглядом. – Он говорит, что, поскольку за тобой, скорее всего, будут охотиться всякий раз, как ты покинешь стены Дома, ты можешь вернуться вместе со мной, и испытание тебе зачтется.

Ваэлин утратил дар речи. Неожиданное предложение аспекта, вкупе с тем, что это был первый раз, когда кто-то из мастеров счел нужным упомянуть о том, что он пережил тогда в лесу, совершенно его ошеломило. Ведь испытания – не просто зверские пытки, выдуманные от скуки наставниками-садистами. Это часть ордена, установленная его основателем четыреста лет тому назад. Все это время они сохранялись в неизменном виде. То были не просто заветы основателя – то была часть Веры. Мальчик невольно ощутил, что отказаться от испытания и остаться после этого в ордене было бы не просто нечестно, не говоря уже о том, что это было бы неуважение к товарищам, – это было бы кощунством! Он поразмыслил еще немного, и в голову ему пришла еще одна мысль. «А что, если это часть испытания? Что, если аспект желает проверить, не откажусь ли я от испытания, от которого мои братья отказаться не могут?» Но мальчик взглянул в лицо мастеру Хутрилу, который по-прежнему старался не смотреть ему в глаза, и увидел нечто, что заставило его убедиться: нет, его не обманывают, предложение сделано всерьез. Это был стыд. Хутрил считал это предложение оскорбительным.

– Я боюсь противоречить мнению аспекта, мастер, – сказал Ваэлин, – но, мне кажется, никакой убийца не решится отправиться в эти холмы зимой.

Хутрил снова кивнул, вздохнул с облегчением, и на губах у него появилась еле заметная улыбка – а улыбался он нечасто.

– Далеко не забредай, слушай голос холмов, следы выбирай только самые свежие.

С этими словами он вскинул на плечо свой лук и зашагал обратно к телеге.

Ваэлин проводил его взглядом. Он чувствовал себя ужасно голодным, несмотря на то что с утра наелся до отвала. Мальчик был рад, что ухитрился перед отъездом украсть на кухне немного хлеба.

В соответствии с наставлениями Хутрила Ваэлин немедленно принялся строить себе убежище: он отыскал удобный закуток между двумя скалами, которые могли служить стенами, и принялся собирать хворост для крыши. Поблизости нашлось несколько сломанных сучьев, которые можно было использовать, но вскоре ему пришлось рубить недостающие ветви со стоящих вокруг деревьев. Он соорудил еще одну стену из снега, скатав из него большие комья, как его учили. Управившись с работой, он вознаградил себя булочкой, причем заставил себя не заглотать ее в мгновение ока, как ни голоден он был, а откусывать по кусочку и тщательно пережевывать, прежде чем глотать.

Теперь надо было развести костер. Он выложил кружок из булыжников у входа в шалаш, выгреб из середины весь снег и наполнил ямку прутиками и веточками, которые заранее подготовил, ободрав с них мокрую от снега кору и обнажив сухую древесину. Он высек несколько искр из кремня – и вскоре уже грел руки над костерком. «Еда, укрытие и тепло, – повторял мастер Хутрил. – Без них человеку не выжить. Все прочее – так, роскошь».

Первая ночь, проведенная в шалаше, была беспокойной: ему не давал спать вой ветра и холод, от которого одеяло, повешенное поперек входа в убежище, почти не защищало. Мальчик решил, что завтра выстроит шалаш понадежнее, и убивал время, пытаясь расслышать в вое ветра голоса. Рассказывали, будто ветра залетают Вовне, и что Ушедшие с их помощью посылают весточки Верным. Некоторые нарочно часами стояли на холме, пытаясь услышать советы или утешения от утраченных близких. Ваэлин еще никогда не слышал голосов в вое ветра и гадал, кто бы мог к нему обратиться таким образом. Мать, наверное, хотя она больше не являлась к нему со времен той первой ночи в стенах ордена. Может быть, Микель, а то еще убийцы, которые могли бы изливать ветру свою злобу. Но в ту ночь никаких голосов он не услышал и наконец забылся неверным, зябким сном.

Следующий день он встретил, собирая тонкие ветки, чтобы сплести из них дверь для убежища. Работа была долгая и непростая, пальцы, и без того онемевшие от холода, заболели от усталости. Остаток дня мальчик провел на охоте, наложив на тетиву стрелу и оглядывая снег в поисках следов. Ему показалось, что ночью через лощину пробежал олень, но след наполовину замело и идти по нему было невозможно. Он нашел свежие следы козы, но они вели к крутому уступу, на который мальчик вряд ли сумел бы вскарабкаться до наступления темноты. Под конец пришлось ограничиться парой ворон, которые неосторожно сели слишком близко к его убежищу, да расставить силки для неосторожных кроликов, которым взбредет в голову побегать по снегу.

Мальчик ощипал ворон и оставил перья для растопки, насадил птиц на вертел и зажарил их над костром. Мясо оказалось сухим и жестким. Ваэлин сразу понял, почему ворона не дичь. Наступила ночь, и ему ничего не оставалось, как свернуться клубочком у огня, пока тот не прогорел, а потом спрятаться в убежище. Сплетенная им дверь защищала лучше одеяла, но все равно холод пробирал до костей. В животе громко бурчало, но ветер завывал еще громче. Никаких голосов он по-прежнему не слышал.

Утром ему посчастливилось больше: он подстрелил снежного зайца. Мальчик гордился своей добычей: стрела поразила зверька, когда тот торопился в свою норку. Ваэлин за час освежевал и выпотрошил добычу и с громадным удовольствием зажарил ее на костре, жадно глядя на растопленное сало, текущее по шкворчащей тушке. «Лучше бы назвали это «испытанием голодом»!» – подумал мальчик, когда его пустой живот издал особенно непристойное урчание. Ваэлин съел половину мяса, вторую половину спрятал в дупле, которое счел удобным тайником. Дупло находилось довольно высоко над землей, ему пришлось вскарабкаться на дерево, чтобы до него добраться, а ствол был слишком тонким, чтобы выдержать грабителя-медведя. Ему стоило немалого труда удержаться и не слопать все мясо за раз, но Ваэлин понимал, что, если он так поступит, на следующий день ему, возможно, придется обойтись без обеда.

Остаток дня он провел на охоте, но без успеха: силки, как назло, стояли пустыми, и пришлось ему удовлетвориться тем, что он нарыл корешков из-под снега. Найденные коренья оказались совсем не сытными, Ваэлину пришлось долго их варить, прежде чем они сделались хоть чуточку съедобными, однако же червячка заморить он сумел. Единственное, в чем ему повезло – он нашел корень яллина, несъедобный, зато содержащий на редкость вонючий сок, который должен был помочь защитить запасы и шалаш от волков или медведей.

Он брел обратно к своему убежищу после очередной бесплодной вылазки, когда снег повалил всерьез, и вскоре ветер уже нес хлопья, превращая снегопад в метель. Ваэлин успел добраться к себе прежде, чем метель сделалась такой густой, что и дороги не найдешь, плотно закрыл вход в убежище сплетенной из веток дверью и стал греть заледеневшие руки в заячьей шкуре, из которой он сделал себе муфту. Развести костер в пургу было нельзя, и ему ничего не оставалось, кроме как сидеть и ждать, дрожа и шевеля пальцами, спрятанными в мех, чтобы они не застыли.

Ветер завывал громче, чем когда-либо, неся голоса Извне. «Что это?!» Он выпрямился, затаил дыхание, насторожил уши. Это был голос, голос в ветре. Слабый, жалобный. Мальчик застыл, дожидаясь, когда голос послышится снова. Непрерывный вой ветра выводил его из себя: каждая новая нотка как будто сулила, что таинственный голос вот-вот послышится снова… Ваэлин ждал, беззвучно дыша, но ничего не слышал.

Мальчик покачал головой, снова лег, закутался в одеяло, пытаясь свернуться как можно плотнее…

– …Будь ты проклят!..

Он резко сел. Сна и след простыл. Ошибки быть не могло. В ветре действительно звучал голос! Вот он послышался снова, на этот раз почти сразу, но сквозь вой ветра до Ваэлина донеслось всего несколько слов:

– …Слышишь?.. Будь ты проклят!.. Ни о чем не жалею… Я… не жалею…

Голос был слабый, но в нем отчетливо слышалась ярость. Послание, отправленное этой душой через бездну, было исполнено ненависти. Ему ли оно предназначено? Ваэлин почувствовал, как ледяной ужас стиснул его, будто в огромном кулаке. «Убийцы. Брэк, и те двое». Его трясло все сильнее, но уже не от холода.

– …Ни о чем! – ярился голос. – Ничто… сделал… ничего! Ты слышишь?

Ваэлину казалось, будто он знает, что такое страх. Он думал, будто пережитое в лесу закалило его, сделало его почти неуязвимым для ужаса. Он ошибался. Мастера рассказывали о людях, которым доводилось обмочиться – так сильно одолел их страх. До сих пор Ваэлин не верил, что такое бывает – теперь поверил.

– …И я унесу свою ненависть с собою Вовне! Если ты проклял мою жизнь, смерть мою ты проклянешь тысячекратно!..

Ваэлина тут же перестало трясти. «Смерть? С чего бы Ушедшей душе говорить о смерти?» В голову ему пришла совершенно очевидная мысль, и ему сделалось так стыдно, что он порадовался, что никто его не видит: «Кто-то бродит там в бурю, пока я тут сижу и трясусь».

Ему пришлось откапывать путь наружу: метель намела перед входом сугроб в три фута высотой. После некоторых усилий он все-таки сумел выбраться навстречу ярости пурги. Ветер резал, как ножом, и прохватывал плащ насквозь, как будто тот был бумажный. Снег колол лицо, будто гвоздями, вокруг почти ничего не было видно.

– Эге-гей! – окликнул Ваэлин, чувствуя, что слова растворяются в реве бури сразу, едва сорвавшись с губ. Он набрал в грудь побольше воздуху, наглотавшись при этом снегу, и попробовал еще раз: – Эгей!!! Кто здесь?!

Сквозь пургу почудилось какое-то движение, смутная тень за белой стеной. И все исчезло прежде, чем мальчик сумел понять, что это было. Он снова набрал воздуху в грудь и принялся пробиваться туда, где ему померещилось движение, проваливаясь по колено в холодные сугробы. Несколько раз он споткнулся, но наконец отыскал их: две фигуры, сбившиеся вместе, наполовину занесенные снегом, большая и маленькая.

– Вставайте! – крикнул Ваэлин, толкнув фигуру побольше. Человек застонал, повернулся, снег осыпался с обмороженного лица, бледно-голубые глаза уставились на мальчика из-под этой ледяной маски. Ваэлин слегка отшатнулся. Он никогда прежде не видел такого пристального взгляда. Даже мастер Соллис не умел смотреть так: будто душу вынимал. Рука машинально стиснула спрятанный под плащом нож.

– Если вы останетесь здесь, через несколько минут замерзнете насмерть! – крикнул он. – У меня тут шалаш!

Он махнул туда, откуда пришел.

– Идти можете?

Глаза все смотрели на него. Ледяное лицо оставалось неподвижным. «Ну, удача мне не изменила! – грустно подумал Ваэлин. – Только я мог в разгар снежной бури наткнуться на безумца!»

– Я могу идти.

Голос мужчины больше походил на рык. Он кивнул на маленькую фигурку рядом с ним.

– А вот ей нужна помощь.

Ваэлин подошел к фигурке поменьше, рывком поднял ее на ноги, услышал болезненное оханье. Когда фигурка выпрямилась, с нее свалился капюшон, и мальчик увидел бледное, острое личико и копну каштановых волос. Девушка оставалась на ногах не больше секунды – она тут же рухнула на него.

– Идем! – буркнул мужчина, взяв ее за руку и закинув ее себе на плечи. Ваэлин взял вторую руку девушки, и они втроем побрели к убежищу. Это заняло целую вечность: пурга все усиливалась, хотя и казалось, будто сильнее уж некуда, и Ваэлин понимал, что, если они остановятся хоть на миг, смерть не заставит себя долго ждать. Добравшись до убежища, он разгреб заново нанесенный сугроб и затолкал туда девушку, а потом жестом предложил заходить мужчине. Тот покачал головой:

– Нет, мальчик, сначала ты.

Ваэлин услышал в его рыке адамантово-твердые нотки и понял, что спорить бесполезно, а вдобавок и опасно. Он заполз в укрытие, заодно затолкав поглубже девушку и прижавшись к ней как можно теснее. Мужчина быстро нырнул следом, заполнив своим телом все оставшееся пространство, и вставил на место дверь.

Они лежали все вместе, их смешанное дыхание заполняло убежище клубами пара, легкие у Ваэлина горели от утомительной ходьбы по сугробам, руки неудержимо тряслись. Он спрятал их под плащ, надеясь, что не обморозился. Неодолимая усталость начала охватывать его, затмевая взгляд по мере того, как он скатывался навстречу забытью. Последним, что он запомнил, был мужчина рядом с ним, выглядывающий наружу сквозь щель в двери. Прежде, чем изнеможение окончательно взяло над ним верх, Ваэлин услышал, как мужчина пробормотал:

– Значит, еще немного. Еще чуть-чуть…

* * *

Он вынырнул на поверхность. Голова у него раскалывалась. Тонкий солнечный луч, который бил сквозь крышу прямо ему в глаза, заставил болезненно вскрикнуть. Рядом с ним пошевелилась во сне девушка. Ее сапожок оставил синяк у него на голени. Мужчины в укрытии не было, а через вход сочился сильный и весьма аппетитный аромат. Ваэлин решил, что хочет наружу.

Он обнаружил, что мужчина печет на костре овсяные лепешки на железной сковородке. Запах еды вызывал мучительный приступ голода. Сейчас, без ледяной маски, лицо мужчины оказалось худощавым, изборожденным глубокими морщинами. Гнев, затмевавший его взгляд накануне, во время пурги, теперь исчез, сменившись жизнерадостным дружелюбием, которое Ваэлина несколько выбивало из колеи. Он решил, что этому человеку где-то между тридцатью и сорока, но наверняка сказать было трудно, потому что в лице его виднелась мудрость, а во взгляде – серьезность, говорящая об обширном и глубоком жизненном опыте. Ваэлин старался держаться подальше, опасаясь, что, если подойдет поближе, то не выдержит и ухватит лепешку.

– Я сходил за нашими вещами, – сказал мужчина, кивнув на два облепленных снегом мешка. – Вчера нам пришлось их бросить в нескольких милях отсюда. Слишком тяжело было.

Он снял лепешки с огня и протянул сковороду Ваэлину.

Рот у Ваэлина наполнился слюной, но он замотал головой.

– Мне нельзя.

– Ты из ордена, да?

Ваэлин кивнул молча – говорить он не мог, так ему хотелось лепешку.

– А зачем бы еще мальчишке жить здесь одному?

Мужчина грустно покачал головой.

– Однако, если бы не ты, мы с Селлой сейчас бы упокоились в сугробе.

Он встал, подошел и протянул руку:

– Благодарю, молодой человек.

Ваэлин пожал руку, почувствовав жесткую мозоль во всю ладонь. «Воин?» Ваэлин окинул мужчину взглядом и усомнился в этом. Все мастера по-особому выглядели и двигались, они отличались от обычных людей. Этот человек был другим. Он был силен, но выглядел иначе.

– Эрлин Ильнис, – представился мужчина.

– Ваэлин Аль-Сорна.

Мужчина вскинул бровь.

– Это имя принадлежит семье владыки битв.

– Да, я об этом слышал.

Эрлин Ильнис кивнул и оставил эту тему.

– И сколько дней тебе осталось?

– Четыре. Если я до тех пор не умру с голоду.

– Тогда прошу прощения, что мы помешали твоему испытанию. Надеюсь, это не уменьшило твои шансы на успех.

– Это неважно, главное, чтобы вы мне не помогали.

Мужчина присел на корточки и принялся завтракать. Он резал лепешки на кусочки ножиком с узким лезвием и клал их в рот. Не в силах это терпеть, Ваэлин отправился за своей зайчатиной, спрятанной в дупле. К дереву пришлось пробираться по колено в снегу, но вскоре он вернулся в лагерь с добычей.

– Много лет не видывал подобной бури, – негромко заметил Эрлин, когда Ваэлин принялся жарить мясо. – Когда погода стала портиться, я счел это дурным предзнаменованием. Мне всегда казалось, что за такой вьюгой должна последовать или война, или мор. Но теперь мне кажется, что это просто погода испортилась.

Ваэлина тянуло болтать, это позволяло отвлечься от непрерывного бурчания в животе.

– Мор? Вы имеете в виду «красную руку»? Но вы же не могли ее застать, вы не такой старый.

Мужчина слегка улыбнулся.

– Я… скажем так, много странствовал. Мор приходит в разные земли, в разных обличьях.

– В разные земли? – переспросил Ваэлин. – Сколько же вы их повидали?

Эрлин задумчиво погладил подбородок, покрытый колючей седой щетиной.

– Честно говоря, я даже и сказать не могу. Я видел роскошь Альпиранской империи и развалины леандренских храмов. Я бродил темными тропами Великого Северного леса и скитался по бескрайним степям, где эорхиль-силь охотятся на больших лосей. Я повидал множество городов, островов и гор. Но всюду, куда бы я ни пришел, меня неизменно встречает буря.

– Так вы не из Королевства?

Ваэлин был озадачен. Выговор у мужчины был странный, с призвуками гласных, которые резали ухо, и все же отчетливо азраэльский.

– Нет, родился-то я тут. В нескольких милях к югу от Варинсхолда есть деревенька, такая маленькая, что у нее и названия-то нет. Там и живет моя родня.

– А почему вы ушли? Зачем вы странствовали по чужим землям?

Мужчина пожал плечами:

– У меня была уйма времени, и я не знал, чем еще заняться.

– А почему вы так злились?

Эрлин пристально взглянул на него.

– Что-что?

– Я вас услышал. Я подумал было, что это голос ветра, голос одного из Ушедших. Вы злились, я это слышал. Я вас потому и нашел.

На лице Эрлина отразилась глубокая, почти пугающая печаль. Так глубока была эта печаль, что Ваэлин снова подумал, не довелось ли ему спасти безумца.

– Глядя в лицо смерти, человек способен наговорить немало глупостей, – сказал Эрлин. – Когда станешь настоящим братом, наверняка еще наслушаешься от умирающих самого нелепого вздора.

Девушка выползла из шалаша, кутаясь в шаль, заморгала, ослепленная ярким солнцем, Ваэлин впервые рассмотрел ее как следует и обнаружил, что ему трудно оторвать от нее взгляд. Безупречный бледный овал лица был обрамлен светло-каштановыми кудрями. Она была на пару лет старше Ваэлина и на пару дюймов выше. Он только теперь осознал, как давно не встречал ни одной ки, и ему сделалось как-то не по себе.

– С добрым утром, Селла! – приветствовал ее Эрлин. – Если хочешь есть, у меня в мешке есть еще лепешки.

Она натянуто улыбнулась, опасливо косясь на Ваэлина.

– Это Ваэлин Аль-Сорна, – сказал ей Эрлин. – Послушник Шестого ордена. Мы ему очень обязаны.

Девушка неплохо сумела это скрыть, но Ваэлин все же заметил, что она напряглась, когда Эрлин упомянул об ордене. Она обернулась к Ваэлину, и ее руки запорхали, делая замысловатые, плавные жесты. На лице у нее застыла бессмысленная улыбка. «Немая», – понял мальчик.

– Она говорит, нам очень повезло, что мы встретили тут, в глуши, столь отважную душу, – перевел Эрлин.

На самом деле она сказала «Скажи ему, что я сказала «спасибо», и идем отсюда». Ваэлин решил лучше не говорить, что он понимает язык жестов.

– Пожалуйста! – сказал он. Девушка кивнула и отошла к мешкам.

Ваэлин принялся есть, разрывая еду грязными пальцами, не заботясь о том, что мастер Хутрил пришел бы в ужас от подобного зрелища. Пока он ел, Эрлин с Селлой переговаривались на языке жестов. Их жесты выглядели отточенными и делались так бегло и гладко, что Ваэлину было даже стыдно за свои неуклюжие попытки подражать мастеру Сментилю. Но, невзирая на беглость их беседы, Ваэлин заметил, что руки девушки двигаются резко и нервозно, а жесты Эрлина выглядят более сдержанными и успокаивающими.

«Он знает, кто мы?» – спросила она.

«Нет, – ответил Эрлин. – Он ребенок. Отважный и умный, но ребенок. Их учат сражаться. В ордене им ничего не рассказывают об иных верах».

Она бросила короткий, опасливый взгляд в сторону Ваэлина. Он улыбнулся в ответ, слизывая жир с пальцев.

«Он нас убьет, если узнает?» – спросила она у Эрлина.

«Он нас спас, не забывай об этом». Эрлин остановился, у Ваэлина возникло ощущение, что мужчина старается не глядеть в его сторону. «И он иной, – сказали его руки. – Другие братья Шестого ордена не похожи на него».

«Чем он иной?»

«Он глубже. В нем больше чувства. Разве сама не видишь?»

Девушка покачала головой.

«Я вижу только опасность. Я уже много дней не вижу ничего другого». Она ненадолго остановилась, нахмурила гладкий лоб. «Он носит имя владыки битв».

«Да. Думаю, это его сын. Я слышал, он отдал сына в орден после смерти жены».

Ее жесты сделались лихорадочными, напористыми. «Надо уходить, немедленно!»

Эрлин заставил себя улыбнуться Ваэлину. «Успокойся, а не то он что-нибудь заподозрит».

Ваэлин встал и пошел к ручью, чтобы смыть жир с пальцев. «Беженцы, – думал он. – Но откуда? И что это за разговоры об иных верах?» Он не впервые пожалел, что рядом нет кого-нибудь из мастеров, с кем можно было бы посоветоваться. Соллис или Хутрил знали бы, что делать. Может быть, следует каким-то образом задержать их здесь? Одолеть их, связать… Но вряд ли он сумеет это сделать. С девушкой-то справиться нетрудно, но Эрлин был взрослый мужчина, и сильный к тому же. И Ваэлин подозревал, что драться он умеет, хотя и не воин по ремеслу. Все, что он может – это наблюдать за их разговором, чтобы разузнать побольше.

Запах он уловил случайно: ветер переменился и донес его издалека, слабый, но отчетливый: запах конского пота. «Наверно, где-то близко, раз я его чувствую. Несколько лошадей. Едут с юга».

Мальчик торопливо вскарабкался по южному склону лощины, окинул взглядом южные холмы. Он быстро увидел их: темная группка всадников, примерно в полумиле к юго-востоку. Человек пять или шесть, и три охотничьих пса. Они остановились, определить на таком расстоянии, что они делают, было трудно, но Ваэлин подозревал, что они ждут, пока псы возьмут след.

Он заставил себя неторопливо спуститься обратно к шалашу. Девушка сидела, угрюмо вороша костер палкой, Эрлин подтягивал лямки на своей котомке.

– Мы скоро уходим, – заверил его Эрлин. – Мы не станем долго обременять тебя своим присутствием.

– На север путь держите? – спросил Ваэлин.

– Да. На ренфаэльское побережье. У Селлы там семья.

– А вы ей не родственник?

– Просто друг и спутник.

Ваэлин подошел к шалашу, достал из него лук, натянул тетиву, забросил за плечо колчан, чувствуя, как все сильнее нервничает девушка.

– Мне надо на охоту.

– Конечно-конечно. Жаль, что мы не можем поделиться с тобой своей едой.

– Во время испытания запрещено принимать помощь от кого бы то ни было. А потом, по-моему, у вас нет лишней еды.

«Это точно!» – раздраженным жестом заметила девушка.

– Ну что ж, тогда, наверное, пора прощаться, – сказал Эрлин, подошел и протянул руку Ваэлину. – Прими еще раз мою благодарность. Нечасто доводится встретить столь благородную душу. Уж поверь мне, я-то знаю…

Ваэлин вскинул руки. Его жесты выглядели неуклюжими по сравнению с их жестами, но значение было вполне понятно: «К югу отсюда всадники. С собаками. Почему?»

Селла зажала рот рукой, ее бледное личико побелело от страха. Рука Эрлина дернулась к кривому ножу за поясом.

– Не надо этого делать, – посоветовал Ваэлин. – Просто объясните, почему вы спасаетесь бегством. И кто вас преследует.

Эрлин с девушкой обменялись безумными взглядами. Руки у девушки дернулись – она хотела что-то сказать, но сдержалась. Эрлин взял ее за руку. Ваэлин не знал, то ли он хочет ее успокоить, то ли заставить молчать.

– Значит, вас учат языку жестов, – ровным тоном заметил Эрлин.

– Нас много чему учат.

– А про отрицателей вам рассказывают?

Ваэлин нахмурился, вспоминая одно из скупых разъяснений отца. Он тогда впервые увидел городские ворота и трупы, гниющие в развешанных по стенам клетках.

– Отрицатели – это святотатцы и еретики. Они отрицают то, что Вера истинна.

– А знаешь ли ты, Ваэлин, что бывает с отрицателями?

– Их убивают и вывешивают на городской стене в клетках.

– Их вывешивают на стене еще живыми и оставляют умирать от голода. Языки им вырезают, чтобы их вопли не тревожили прохожих. И все это – лишь потому, что у них другая вера.

– Вера одна, других не бывает.

– Бывают и другие веры, Ваэлин! – Эрлин говорил яростно и непримиримо. – Я же тебе говорил, что странствовал по всему миру. Вер на свете без счета, и богов без счета. Способов поклоняться божественному больше, чем звезд на небе.

Ваэлин покачал головой – он счел этот довод несущественным.

– Так, значит, вы и есть они? Отрицатели?

– Нет. Я держусь той же Веры, что и ты.

Эрлин коротко, горько хохотнул.

– В конце концов, у меня нет выбора. Но у Селлы – свой путь. Она верит в иное, но не менее крепко, чем мы с тобой. Но если люди, которые за нами охотятся, ее схватят, они будут ее мучить, а потом убьют. Ты считаешь, это справедливо? Ты считаешь, отрицатели заслуживают подобной участи?

Ваэлин пристально посмотрел на Селлу. Лицо у нее было искажено страхом, губы тряслись, но в глазах ужаса не было. Глаза ее смотрели на Ваэлина, не мигая, гипнотизируя, вопрошая – ему вспомнился мастер Соллис во время того первого урока фехтования.

– Ты меня не заморочишь, – сказал он ей.

Девушка глубоко вздохнула, мягко вынула свои руки из рук Эрлина и знаками сказала: «Я не пытаюсь тебя заморочить. Я кое-что ищу».

– Что именно?

«То, чего я не видела прежде, – она обернулась к Эрлину. – Он нам поможет».

Ваэлин открыл было рот, чтобы возразить, но обнаружил, что слова застыли у него на губах. Она была права: он им поможет. Это решение было несложным. Так было правильно, он это знал. Он им поможет, потому что Эрлин благороден и смел, а Селла хорошенькая и что-то такое в нем разглядела. Он им поможет потому, что знает: они не заслуживают смерти.

Он ушел в укрытие и вернулся с корешком яллина.

– Нате! – он бросил его Эрлину. – Разрежьте его пополам и натрите соком руки и ноги. По чьему следу они идут?

Эрлин неуверенно понюхал корешок.

– А что это?

– Он замаскирует ваш запах. Так кого из вас они преследуют?

Селла похлопала себя по груди. Ваэлин заметил у нее на шее шелковый платок. Он указал на платок и сделал знак отдать его ему.

«Это моей матери!» – возразила она.

– Тогда она порадуется, что он спас тебе жизнь.

Поколебавшись, девушка развязала платок и отдала ему. Мальчик повязал его себе на запястье.

– Мерзость какая! – пожаловался Эрлин, намазывая сапоги соком яллина и кривясь от дурного запаха.

– Вот и собаки так думают, – сказал ему Ваэлин.

После того, как Селла тоже намазала себе сапоги и руки, он отвел их в самую густую чащу, что была поблизости. В нескольких сотнях ярдов от лагеря была пещерка, достаточно глубокая, чтобы укрыться вдвоем, но плохо скрытая от опытного глаза. Ваэлин надеялся, что те, кто на них охотится, не подберутся достаточно близко, чтобы их увидеть. Когда они забились в пещерку, Ваэлин взял у Селлы корень яллина и измазал землю и деревья вокруг его соком.

– Сидите тут тихо. Услышите собак – не двигайтесь, не вздумайте бежать. Если я не вернусь через час, ступайте на юг, два дня идите в ту сторону, потом поверните на запад и отправляйтесь на север по дороге вдоль побережья, только в города не заходите.

Он уже собрался было уйти, как вдруг Селла потянулась к нему. Ее рука зависла в воздухе, не коснувшись его. Она как будто бы боялась до него дотронуться. Они снова встретились взглядом – на этот раз ее глаза ни о чем не вопрошали, а просто светились благодарностью. Ваэлин мельком улыбнулся в ответ и бросился прочь. Он со всех ног помчался навстречу охотникам. Редкие деревья мелькали мимо, голод терзал тело, ноющее от напряжения. Но мальчик заставил себя забыть о боли и бежал, бежал, и платок у него на запястье развевался по ветру.

Потребовалось добрых пять минут быстрого бега, прежде чем Ваэлин услышал собак: отдаленный, пронзительный лай, который перерос в резкое, грозное гавканье, когда псы приблизились. Ваэлин устроился на стволе поваленной березы, прикинув, что тут будет удобнее защищаться, поспешно сдернул платок с руки, повязал его на шею и спрятал под рубашку. И стал ждать, наложив стрелу на тетиву и выдыхая клубы пара – он судорожно втягивал воздух в легкие и старался унять дрожь в конечностях.

Собаки налетели быстрее, чем он рассчитывал: три черных силуэта вырвались из кустов в двадцати ярдах от него и, рыча, скаля желтые зубы, взрывая борозды в снегу, понеслись прямо на него. Их вид слегка ошеломил Ваэлина: псы были незнакомой породы. Куда крупнее, проворнее и мускулистее любой охотничьей собаки, что ему доводилось видеть. Даже ренфаэльские гончие на орденской псарне по сравнению с ними казались карманными собачонками. Страшнее всего были их глаза: ослепительно желтые, полные ненависти, они как будто горели, пока псы надвигались на него, роняя слюну из оскаленных пастей.

Его стрела пронзила глотку первому из псов – зверь рухнул в снег с изумленным, жалобным визгом. Ваэлин хотел было выстрелить еще раз, но второй пес налетел на него прежде, чем мальчик успел выхватить стрелу из колчана. Пес прыгнул, лапы с острыми когтями оцарапали ему грудь, сверкнули клыки, целясь ему в горло. Ваэлин рухнул от толчка, выронил лук, правой рукой выхватил из-за пояса нож и нанес удар снизу вверх в тот самый миг, как его спина коснулась земли – вес собаки помог вонзить клинок ей в грудь, нож проломил ребра и хрящ и вошел в сердце, из пасти брызнула густая черная кровь. Преодолевая тошноту, Ваэлин вскинул ноги, оттолкнул содрогающееся тело, перевернулся и вскочил, направив нож на третьего пса, готовясь к атаке.

Но пес не бросился на него.

Зверь уселся, прижав уши, пригнув голову к земле, пряча глаза. Поскуливая, он приподнялся, подвинулся поближе и снова сел, глядя на Ваэлина странным, испуганным и в то же время каким-то выжидающим взглядом.

– Надеюсь, ты достаточно богат, малый! – произнес хриплый, низкий голос. – Ты задолжал мне за трех собак!

Ваэлин крутанулся, не опуская ножа, и увидел лохматого, плечистого человека, который выбрался из кустов – судя по вздымающейся груди, он бежал со всех ног следом за псами. За спиной у него был пристегнут меч азраэльского образца, на плечах – грязный темно-синий плащ.

– За двух собак, – сказал Ваэлин.

Человек насупился, сплюнул и ловким, наработанным движением потянул из-за спины свой меч.

– Это же воларские травильные собаки, говнюк ты этакий! От третьего мне теперь никакого проку.

Он подошел ближе, ступая по снегу знакомыми танцующими шагами, опустив острие меча, слегка согнув руку.

Пес зарычал, низко и угрожающе. Ваэлин рискнул бросить на него взгляд, ожидая увидеть, что зверь снова надвигается на него, но обнаружил, что желтые, полные ненависти глаза собаки устремлены на человека с мечом, и губы дрожат над оскаленными зубами.

– Вот видишь! – воскликнул мужчина. – Видишь, что ты наделал? Четыре года возни с этими ублюдками – и все псу под хвост!

И тут Ваэлин внезапно осознал то, что ему следовало понять сразу, как только он увидел этого человека. Мальчик медленно поднял левую руку, демонстрируя, что она пуста, сунул руку под рубашку, достал свой медальон и показал его мужчине.

– Прошу прощения, брат.

На лице мужчины мельком отразилась растерянность. Ваэлин понял, что он не удивился при виде медальона, а просто прикидывает, можно ли убить мальчишку, несмотря на то что тот из ордена. Но, в конце концов, решать ему так и не пришлось.

– Спрячьте ваш меч, Макрил, – произнес резкий голос с выговором образованного человека. Ваэлин обернулся и увидел всадника, выезжающего из-за деревьев. Остролицый человек в седле радушно кивнул мальчику, подъезжая ближе. Конь под ним был серый азраэльский гунтер[5] из южных земель, длинноногая порода, которая славится скорее выносливостью, чем пылкостью духа. Всадник натянул поводья, не доезжая до Ваэлина нескольких шагов, и доброжелательно посмотрел на него сверху вниз. Возможно, эта доброжелательность была даже неподдельной. Ваэлин обратил внимание на цвет плаща: плащ был черный, Четвертого ордена.

– Добрый день, маленький брат, – приветствовал его остролицый.

Ваэлин кивнул в ответ и спрятал нож в ножны.

– И вам добрый день, мастер.

– Мастер? – всадник слабо улыбнулся. – Ну какой же я мастер!

Он взглянул на оставшегося пса – тот теперь рычал на него.

– Боюсь, мы подсунули тебе нежеланного спутника, маленький брат.

– Какого спутника?

– Воларские травильные собаки – необычная порода. Они бывают невообразимо свирепы, но у них существует жесткая иерархия. Ты убил его вожака стаи и того, кто должен был занять его место. Теперь он воспринимает тебя как своего вожака. Он слишком молод, чтобы бросить тебе вызов, поэтому он будет верно тебе служить – до поры до времени.

Ваэлин взглянул на пса, увидел рычащую слюнявую гору мышц и клыков с замысловатой сеткой шрамов на морде и с шерстью, слипшейся от всякого сора и дерьма.

– Он мне не нужен, – сказал мальчик.

– Раньше надо было думать, мелкий засранец! – буркнул у него за спиной Макрил.

– Ох, Макрил, не будьте таким занудой! – укоризненно сказал ему остролицый. – Вы лишились нескольких псов – ничего, добудем других.

Он наклонился, протянул руку Ваэлину.

– Тендрис Аль Форне, брат Четвертого ордена, служитель совета по еретическим преступлениям.

Ваэлин пожал протянутую руку.

– Ваэлин Аль-Сорна. Послушник Шестого ордена, в ожидании посвящения.

– Ах да, конечно! – Тендрис выпрямился в седле. – Испытание глушью, не так ли?

– Да, брат.

– Да уж, не завидую я вашему ордену с его испытаниями! – Тендрис сочувственно улыбнулся. – А вы вспоминаете свои испытания, брат? – спросил он у Макрила.

– Только в кошмарах.

Макрил кружил по поляне, не отрывая глаз от земли, время от времени присаживаясь, чтобы получше разглядеть какой-то след на снегу. Ваэлин видел, как мастер Хутрил делает то же самое, но куда изящнее. Когда Хутрил шел по следу, он излучал вдумчивое спокойствие. Макрил был полной его противоположностью: подвижный, дерганый, беспокойный.

Скрип снега под копытами возвестил о прибытии еще трех братьев Четвертого ордена. Все они были на азраэльских гунтерах, как и Тендрис, и все выглядели суровыми и закаленными, как люди, которые большую часть жизни проводят на охоте. Когда Тендрис представил Ваэлина, все трое приветствовали мальчика коротким взмахом руки и принялись прочесывать местность вокруг.

– Должно быть, они проходили здесь, – сказал им Тендрис. – Псы, наверно, почуяли что-то еще, кроме сытного обеда в лице нашего юного брата.

– А нельзя ли спросить, брат, что вы ищете? – осведомился Ваэлин.

– Погибель нашего Королевства и нашей Веры, Ваэлин, – печально ответил Тендрис. – Мы ищем Неверных. Это труд, возложенный на меня и присутствующих здесь братьев. Мы охотимся на тех, кто стремится отложиться от Веры. Ты, быть может, удивишься, что бывают подобные люди, но поверь мне: они существуют.

– Тут ничего нет, – сказал Макрил. – Никаких следов, ничего, что могли бы почуять собаки.

Он пробрался через высокий сугроб и подошел вплотную к Ваэлину.

– Кроме тебя, брат.

Ваэлин нахмурился.

– С чего бы собакам преследовать меня?

– Ты никого не встречал во время своего испытания? – спросил Тендрис. – Например, мужчину с девушкой?

– Эрлина и Селлу?

Макрил с Тендрисом переглянулись.

– Когда? – требовательно спросил Макрил.

– Позавчера вечером.

Ваэлин гордился тем, как гладко он лжет: нечестность давалась ему все лучше.

– Шел сильный снег, они нуждались в убежище. Я приютил их у себя в шалаше.

Он взглянул на Тендриса.

– Я поступил дурно, брат?

– В доброте и щедрости нет ничего дурного, Ваэлин.

Тендрис улыбнулся. Ваэлина слегка встревожило то, что улыбка выглядела искренней.

– Они по-прежнему у тебя в шалаше?

– Нет, ушли на следующее утро. Они почти ничего не говорили, девушка вообще молчала.

Макрил невесело хмыкнул.

– Она не может говорить, малый.

– Она подарила мне вот это, – Ваэлин вытащил из-под рубашки шелковый платок Селлы. – В благодарность, так сказал ее спутник. Я решил, что не будет ничего дурного в том, чтобы его взять. Он совсем не греет. Если вы на них охотитесь, может, собаки его и почуяли?

Макрил наклонился поближе, понюхал платок, раздувая ноздри, впился взглядом в глаза Ваэлина. «Он не верит ни единому слову», – понял мальчик.

– Мужчина не говорил тебе, куда они направляются? – спросил Тендрис.

– На север, в Ренфаэль. Он говорил, у девушки там родня.

– Он солгал, – сказал Макрил. – Нет у нее никакой родни.

Сидящий рядом с Ваэлином пес зарычал громче. Макрил медленно отступил назад. Да что же это за пес такой, что его собственный хозяин боится?

– Послушай, Ваэлин, это очень важно, – сказал Тендрис и наклонился в седле, пристально глядя на Ваэлина. – Эта девушка хоть раз к тебе прикасалась?

– Прикасалась, брат?

– Да. Дотрагивалась ли она до тебя хоть пальцем?

Ваэлин вспомнил, как неуверенно Селла потянулась к нему, и осознал, что она действительно ни разу к нему не прикоснулась, хотя в тот момент, когда она что-то в нем нашла, взгляд ее был таким проникновенным, что Ваэлину и впрямь показалось, будто она его коснулась – коснулась изнутри.

– Нет. Ни разу.

Тендрис выпрямился и удовлетворенно кивнул.

– Ну, тогда тебе и впрямь повезло.

– Повезло?

– Эта девка – ведьма из отрицателей, малый! – сказал Макрил. Он уселся на поваленную березу и жевал стебель сахарного тростника, который откуда-то взялся в его обветренном кулаке. – Она одним прикосновением своей хорошенькой ручонки может вывернуть тебе душу наизнанку.

– Наш брат имеет в виду, что эта девушка обладает неким могуществом, способностью, пришедшей из Тьмы, – пояснил Тендрис. – Ересь Неверных временами проявляется весьма странно.

– Что же это за могущество?

– Мы лучше не станем обременять тебя подробностями.

Он тронул повод коня и направил его на край поляны, высматривая следы.

– Так ты говоришь, они ушли вчера утром?

– Да, брат.

Ваэлин старался не смотреть на Макрила, зная, что коренастый следопыт пристально и недоверчиво вглядывается в него.

– Они пошли на север.

– Хм… – Тендрис взглянул на Макрила. – Сумеем ли мы выследить их без собак?

Макрил пожал плечами:

– Может быть. После вчерашней метели это будет не так-то просто.

Он откусил еще кусок сахарного тростника и выкинул его в снег.

– Я поищу в холмах к северу отсюда. А вы лучше берите остальных и проверьте земли к западу и к востоку. Может быть, они попытались заложить петлю, чтобы сбить нас со следа.

Он напоследок еще раз враждебно взглянул на Ваэлина и бегом бросился в кусты.

– Что ж, брат, пора нам прощаться, – сказал Тендрис. – Уверен, мы с тобой еще встретимся, когда ты пройдешь все свои испытания. Кто знает, быть может, в моем отряде найдется место для молодого брата с отважным сердцем и зорким глазом!

Ваэлин посмотрел на трупы двух псов. По белому снежному покрову расползались струйки крови. «Они бы убили меня. Они на это и натасканы. Не просто идти по следу. Если бы они нашли Селлу и Эрлина…»

– Кто знает, какими путями поведет нас Вера, брат, – сказал он Тендрису. Ему не хватало духу на то, чтобы говорить иначе как нейтральным тоном.

– Воистину так! – Тендрис кивнул, признав мудрость его слов. – Ну что ж, да пребудет с тобой удача!

Ваэлин был так изумлен тем, что его план и впрямь сработал, что, лишь когда Тендрис был уже на краю поляны, спохватился, что не задал чрезвычайно существенного вопроса.

– Брат! А что мне с собакой-то делать?

Тендрис пришпорил коня, подняв его в легкий галоп, и оглянулся через плечо.

– Умный человек ее бы убил. Отважный оставил бы себе.

Он расхохотался, вскинул на прощание руку и исчез за деревьями. Скачущий конь поднял облако снежной пыли, искрящейся в лучах зимнего солнца.

Ваэлин опустил взгляд на пса. Пес смотрел на него преданно, вывалив длинный розовый язык из влажной от слюны пасти. Мальчик снова обратил внимание на то, сколько шрамов у него на морде. Этот зверь был еще молод, но жизнь ему явно выпала нелегкая.

– Меченый, – сказал ему Ваэлин. – Я буду звать тебя Меченый.

* * *

Собачье мясо оказалось жестким и жилистым, но Ваэлину было не до того, чтобы перебирать харчами. Меченый непрерывно скулил, пока Ваэлин кромсал одну из туш, отрезая у самого большого пса заднюю ногу. Пока Ваэлин волок добычу обратно в лагерь, резал мясо полосками и жарил его на костре, пес держался в сторонке. И только когда мясо было съедено, а остаток Ваэлин запрятал в дупло, собака осмелилась подойти поближе и, сопя, привалилась к ногам мальчика, ища ободрения. Несмотря на всю свирепость, к каннибализму воларские псы были явно не склонны.

– Даже и не знаю, чем тебя кормить, раз своих сородичей ты не ешь, – задумчиво сказал Ваэлин, неумело гладя Меченого по голове. Пес явно не привык к ласке и в первый раз, когда Ваэлин попытался его погладить, опасливо шарахнулся.

В лагере он провел около часа: готовил, разводил костер, отгребал снег от шалаша и боролся с искушением пойти и посмотреть, ушли Эрлин с Селлой или по-прежнему сидят в пещерке. С тех пор как Тендрис ускакал прочь, Ваэлина не покидало ощущение, что что-то не так: подозрение, что тот чересчур легко принял его слова на веру. Разумеется, он мог и ошибаться. Тендрис показался ему одним из тех братьев, чья Вера тверда и несокрушима. Если это так, тогда ему даже и в голову прийти не могло, что его брат лжет, и к тому же лжет, покрывая отрицателей. С другой стороны, мог ли человек, который всю жизнь выслеживает еретиков по всему Королевству, остаться столь наивным и чуждым цинизму?

Не зная ответа на эти вопросы, Ваэлин не мог рисковать, проведывая беглецов. В ветре не было ничего, что могло бы предупреждать об опасности, песнь глуши не менялась, намекая на засаду, однако мальчик упорно сидел в лагере, жевал собачье мясо и гадал, что ему делать с непрошеным подарком.

Меченый казался на удивление жизнерадостным зверем, если принять в расчет, что его натаскивали охотиться на людей. Он носился по лагерю, играл с палочками или косточками, которые выкапывал из-под снега, и притаскивал их Ваэлину, который быстро выяснил, что пытаться их отобрать – дело утомительное и бесполезное. Мальчик совершенно не был уверен, что ему позволят оставить собаку себе, когда он вернется в орден. Мастер Джеклин, хранитель псарни, вряд ли захочет держать подобную зверюгу среди своих ненаглядных гончих. Скорее всего, псу перережут глотку, как только он появится в воротах.

После полудня они отправились на охоту. Ваэлин ожидал новых бесполезных поисков, но вскоре Меченый встал на след. Пес коротко тявкнул и понесся по снегу. Ваэлин затрусил следом. Вскоре нашелся и тот, кто оставил след: замерзшая туша маленького оленя, очевидно, погибшего во время вчерашней бури. Как ни странно, туша была не тронута. Меченый терпеливо сидел возле туши, опасливо поглядывая на приближающегося Ваэлина. Мальчик выпотрошил тушу, бросил внутренности Меченому – пес пришел в бурный восторг, чем застал Ваэлина врасплох. Он весело тявкнул и принялся пожирать мясо, давясь и лихорадочно клацая челюстями. Ваэлин поволок оленя обратно в лагерь, размышляя об удивительной перемене в своем положении. Еще вчера он буквально умирал с голоду, а сегодня у него уже вдоволь еды, и все это меньше чем за сутки. На самом деле, теперь еды у него было столько, что ему и не съесть до тех пор, как мастер Хутрил вернется, чтобы отвезти его обратно в Дом ордена.

Быстро стемнело. Безоблачная, лунная ночь обратила снег в складки голубоватого серебра и развесила над головой обширную панораму звездного неба. Будь тут Каэнис, он сумел бы перечислить все созвездия, но Ваэлин знал только немногие, самые приметные: Меч, Оленя, Деву. Каэнис рассказывал ему легенду, в которой говорилось, будто это первые души Ушедших забросили звезды на небо Извне, в дар грядущим поколениям, и создали узоры, дабы указывать живущим их пути. Многие уверяли, будто способны читать послание, написанное на небе, и большинство из них, судя по всему, обитало на ярмарках, предлагая указать тебе путь за пригоршню медяков.

Он как раз размышлял о том, что означает Меч, указывающий на юг, когда смутное ощущение, что что-то не так, превратилось в холодную уверенность. Меченый напрягся, приподнял голову. Ни запаха, ни звука, ни единого знака не предвещало опасности, и все-таки что-то было неправильно.

Ваэлин обернулся, посмотрел через плечо на неподвижную листву у себя за спиной. «Надо же, какой тихий! – поразился он. – Ни один убийца не способен двигаться так беззвучно».

– Если вы голодны, брат, у меня тут мяса вдосталь, – сказал он вслух. И снова отвернулся к огню, подкинул в костер еще несколько поленьев. Вскоре послышался скрип снега под ногами, Макрил обошел Ваэлина и присел на корточки напротив него, вытянув руки к огню. На Ваэлина он даже не смотрел, зато исподлобья уставился на Меченого.

– Надо было убить эту проклятую тварь, – проворчал он.

Ваэлин нырнул в свое убежище, достал кусок мяса.

– Оленина!

Он бросил мясо Макрилу.

Коренастый мужчина насадил мясо на нож и собрал горку камней, чтобы укрепить его над огнем, потом раскатал по земле свой спальный мешок и сел на него.

– Хорошая ночь, брат, – сказал Ваэлин.

Макрил хмыкнул, снял башмаки и принялся растирать ноги. Вонь была такая, что Меченый встал и убрался подальше.

– Я сожалею, что брат Тендрис не счел возможным поверить мне на слово, – продолжал Ваэлин.

– Он тебе поверил.

Макрил выковырял что-то у себя между пальцев на ногах и швырнул это в огонь. Оно лопнуло и зашипело.

– Он истинный слуга Веры. Не то что я, подозрительный, гнусный подзаборник. Потому-то он меня при себе и держит. Не пойми меня неправильно, он человек одаренный и разносторонний, лучший наездник, какого я видел в своей жизни, и сведения из отрицателя способен вытрясти быстрее, чем ты успеешь высморкаться. Но в некоторых отношениях он сущее дитя. Верным он доверяет. Ему кажется, будто все Верные держатся одного мнения, того же, что и он сам.

– А вы другого мнения?

Макрил поставил башмаки сушиться к огню.

– Я охотник. Следы и знаки, запахи и звуки, и огонь в крови, что вспыхивает, когда убиваешь добычу. Вот моя Вера. А твоя какая, а, парень?

Ваэлин пожал плечами. Он подозревал, что в нарочитой откровенности Макрила таится ловушка, что охотник заманивает его в сети, вынуждая признаться в том, о чем лучше бы помолчать.

– Я следую Вере, – ответил он, стараясь говорить как можно убедительнее. – Я брат Шестого ордена.

– В ордене братьев много, и все они разные, и все ищут свой путь в Вере. Не обманывай себя тем, будто орден состоит из праведников, которые каждую свободную минуту только и делают, что пресмыкаются перед Ушедшими. Мы солдаты, малый. Солдатская жизнь тяжела, удовольствий в ней немного, а страданий предостаточно.

– Аспект говорит, что есть разница между солдатом и воином. Солдат сражается за деньги или из преданности. А мы сражаемся за Веру, и война – наш способ оказывать почести Ушедшим.

Лицо Макрила помрачнело, в желтом свете пламени оно выглядело угловатой, волосатой маской, и взгляд его был отстраненным, погруженным в невеселые воспоминания.

– Война? Война – это кровь, дерьмо и люди, обезумевшие от боли, которые зовут маму, истекая кровью. Никаких почестей в том нет, малый.

Он перевел взгляд, посмотрел в глаза Ваэлину.

– Вот увидишь, злосчастный щенок. Ты увидишь это все своими глазами.

Ваэлину вдруг сделалось не по себе. Он подбросил в огонь еще одно полено.

– Почему вы охотились за той девушкой?

– Она отрицательница. И к тому же из самых гнусных отрицателей, ибо ей дана сила искажать души праведников.

Он коротко, иронически хохотнул.

– Так что, думаю, если она повстречается со мной, мне-то ничего не грозит.

– Что же это за сила такая?

Макрил пощупал мясо пальцами и принялся есть, откусывая небольшие кусочки и старательно их разжевывая прежде, чем проглотить. Это были отработанные и механические действия человека, который не вкушает пищу, а просто поглощает ее, как топливо.

– Это мрачная история, малый, – сказал он между двумя кусками. – Как бы тебе кошмары сниться не начали.

– Кошмары мне уже снятся.

Макрил приподнял лохматую бровь, но ничего по этому поводу не сказал. Вместо этого он доел мясо, порылся в мешке и выудил маленькую кожаную фляжку.

– «Братний друг», – пояснил он, отхлебнув глоток. – Кумбраэльское бренди, смешанное с красноцветом. Не дает потухнуть пламени у тебя в животе, пока ты дежуришь на стене на северной границе, ожидая, когда дикари-лонаки перережут тебе глотку.

Он протянул фляжку Ваэлину. Тот покачал головой. Спиртное братьям не воспрещалось, но наиболее Верные мастера смотрели на это косо. Некоторые утверждали, что все, что затмевает разум, стоит на пути Веры, что чем меньше человек помнит о своей жизни, тем меньше он сможет взять с собой Вовне. Очевидно, брат Макрил этого мнения не разделял.

– Так ты, значит, хочешь знать про ведьму.

Он расслабился, привалился спиной к скале, время от времени прихлебывая из фляжки.

– Ну так вот, рассказывают, что ее арестовали по приказу совета, по доносу о деяниях Неверных. Обычно подобные людишки несут полную чушь. О том, что они, якобы, слышали голоса Извне, не принадлежащие Ушедшим, о том, что они будто бы умеют исцелять болящих, говорить со зверями и так далее. В основном это просто перепуганные крестьяне, которые обвиняют друг друга в своих бедах. Но иной раз попадаются и такие, как она.

У них в деревне вышла нехорошая история. Они с отцом были чужаками, из Ренфаэля. Держались особняком, он зарабатывал на пропитание писцом. Местный землевладелец потребовал от него подделать какие-то бумаги, что-то по поводу прав наследства на какое-то там пастбище. Писец отказался. Несколько дней спустя его нашли с топором в спине. Землевладелец был родственником местного судьи, так что дело замяли. А два дня спустя он пришел в местный трактир, покаялся в совершенном преступлении и перерезал себе глотку от уха до уха.

– И в этом обвинили ее?

– Судя по всему, их видели вместе в тот же день, и это выглядело странно, потому что они друг друга терпеть не могли еще до того, как этот ублюдок прикончил ее отца. Говорят, она к нему прикоснулась, этак хлопнула по руке. То, что она немая, да еще и из пришлых, усугубило дело. Ну и то, что она чересчур хорошенькая и больно умная, ей тоже на пользу не пошло. В деревне всегда говорили, что с ней что-то нечисто, какая-то она не такая. Но в деревне всегда так говорят.

– И вы ее арестовали?

– О нет! Мы с Тендрисом охотимся только на тех, которые убегают. Братья из Второго ордена обыскали дом и нашли доказательства отрицательской деятельности. Запретные книги, изображения богов, травы, свечки, ну, все как обычно. Оказалось, они с отцом были приверженцами Солнца и Луны – мелкой секты. Секта довольно безобидная, они не пытаются обращать в свою ересь посторонних, и все же отрицатель есть отрицатель. Ее забрали в Черную Твердыню. На следующую ночь она бежала.

– Бежала? Из Черной Твердыни?

Ваэлин заподозрил, что Макрил над ним издевается. Черная Твердыня была приземистая, уродливая крепость в центре столицы. Ее камни были пропитаны сажей расположенных по соседству плавилен. Она славилась как место, куда люди уходят и не возвращаются – разве только затем, чтобы взойти на эшафот. Если человек вдруг пропадал и соседям становилось известно, что его забрали в Черную Твердыню, они переставали обсуждать, когда он вернется, – на самом деле о нем просто переставали говорить. Бежать оттуда никогда никому не удавалось.

– Да как же такое может быть? – удивился Ваэлин.

Макрил как следует отхлебнул из фляжки, прежде чем продолжил:

– Ты никогда не слышал о брате Шасте?

Ваэлин припомнил несколько наиболее жутких историй про войну, рассказанных мальчишками постарше.

– Шаста-Топор?

– Он самый. Легенда ордена, здоровенный громила, ручищи как стволы, кулачищи как окорока, говорят, он убил больше сотни человек, прежде чем его отправили служить в Черную Твердыню. Вот уж был герой так герой… и самый тупой мудак, какого я видел в своей жизни. И злобный вдобавок, особенно как напьется. Вот его-то и приставили к ней тюремщиком.

– А я слышал, что он был великий воин, который много сделал для ордена, – заметил Ваэлин.

Макрил фыркнул.

– Орден держит в Черной Твердыне свои реликвии, малый. Тех, кто сумел выжить в течение пятнадцати лет, но при этом слишком глуп или чересчур безумен, чтобы сделаться мастером или командором, посылают в крепость, стеречь еретиков, даже если они для этого совершенно не годятся. Я навидался подобных Шаст: здоровенных, уродливых, грубых идиотов, у которых в голове нет ни единой мысли, кроме как о следующей битве или следующей кружке эля. Обычно они на свете долго не заживаются, так что возиться с ними не приходится, но, если они достаточно большие и сильные, они зависают в воздухе, как дурной запах. Вот и Шаста завис достаточно долго, чтобы его отправили в Черную Твердыню, помоги нам Вера.

– И что, – осторожно поинтересовался Ваэлин, – этот олух забыл запереть ее камеру, она взяла и ушла?

Макрил расхохотался. Смех у него был резкий и неприятный.

– Да нет, не совсем так. Он вручил ей ключи от главных ворот, снял свой топор со стены своей каморки и принялся убивать прочих братьев, что стояли на карауле. Успел зарубить десятерых, прежде чем один из лучников всадил в него достаточно стрел, чтобы умерить его прыть. И даже после этого он убил еще двоих, прежде чем ему выпустили кишки. Странно то, что умер он с улыбкой на устах, и перед смертью сказал нечто вроде: «Она ко мне прикоснулась!»

Ваэлин осознал, что его пальцы теребят тонкую ткань Селлиного платка.

– Она прикоснулась к нему? – переспросил он. Перед глазами у него стояли каштановые кудри и тонкое личико.

Макрил снова как следует отхлебнул из фляжки.

– Так говорят. Не знал природы ее Темного наваждения, ясно? Если она коснется тебя – ты ее навеки.

Ваэлин лихорадочно припоминал все моменты, когда он оказывался рядом с Селлой. «Я втолкнул ее в шалаш – прикоснулся ли я к ней тогда? Нет, она была хорошо закутана в одежду… Однако она протягивала ко мне руку… И я ощутил ее прикосновение, мысленно. Может быть, именно так она ко мне и прикоснулась? Может быть, я поэтому ей помог?» Ваэлину хотелось расспросить Макрила поподробнее, но он понимал, что это была бы глупость. Следопыт и так уже относится к нему с подозрением. Хоть он и пьян, а расспрашивать его дальше будет неразумно.

– Вот с тех пор мы с Тендрисом за ней и охотимся, – продолжал Макрил. – Уже четыре недели. И ближе, чем сейчас, мы к ней ни разу подобраться не сумели. А все из-за того ублюдка, который при ней. Клянусь, уж я заставлю его как следует повизжать, прежде чем он сдохнет!

Он хохотнул и снова отхлебнул из фляги.

Ваэлин поймал себя на том, что его рука тянется к ножу. Он испытывал глубокую неприязнь к брату Макрилу – слишком уж сильно он напоминал тех убийц в лесу. И кто знает, какие выводы он сделал?

– Он говорил мне, что его зовут Эрлин, – сказал Ваэлин.

– Эрлин, Реллис, Хетрил, – да у него сотня имен!

– Кто же он на самом деле?

Макрил нарочито пожал плечами:

– Кто его знает? Он помогает отрицателям. Помогает им прятаться, помогает бежать. Он тебе говорил про свои странствия? От Альпиранской империи до храмов Леандрена.

Ваэлин стиснул в кулаке рукоять ножа.

– Да, говорил.

– Звучит впечатляюще, а? – Макрил громко, раскатисто рыгнул. – Я ведь тоже постранствовал, знаешь ли. До хрена постранствовал. И на Мельденейских островах побывал, и в Кумбраэле, и в Ренфаэле. Уж сколько я бунтовщиков, еретиков и изгоев перебил по всей стране! Мужчин, женщин, детей…

Ваэлин наполовину вытянул нож из ножен. «Он пьян, это будет не так уж трудно…»

– Как-то раз мы с Тендрисом обнаружили целую секту, несколько семей, поклоняющихся одному из своих божков, в амбаре в Мартише. Тендрис разъярился, когда он в таком состоянии, с ним лучше не связываться. Велел нам запереть двери и полить амбар ламповым маслом, а потом выбил искру… Я и не думал, что детишки могут так громко орать.

Нож почти уже вышел из ножен, когда Ваэлин заметил нечто, что остановило его руку: в бороде у Макрила блестели серебристые капли. Следопыт плакал.

– Как же долго они орали!

Он поднес фляжку к губам, но обнаружил, что она опустела.

– Твою мать!

Он крякнул, поднялся на ноги и, пошатываясь, убрел в темноту. Некоторое время спустя из темноты донесся отчетливый звук льющейся в сугроб мочи.

Ваэлин понимал, что, если он собирается это сделать, делать надо сейчас. «Перерезать этому ублюдку глотку, пока он мочится!» Достойный конец для такого мерзавца. «Сколько еще детей он убьет, если оставить его в живых?» Но слезы смутили Ваэлина: слезы говорили о том, что Макрил ненавидит то, чем ему приходится заниматься. И к тому же он брат ордена… Нехорошо как-то убивать человека, чью судьбу ему, быть может, предстоит разделить много лет спустя. Он внезапно сказал себе, яростно и непреклонно: «Я стану воином, но не убийцей! Я буду убивать в честном бою, но не обращу меча против невинных. Детей я убивать не стану!»

– А что, Хутрил все еще на месте? – проговорил Макрил заплетающимся языком, вернувшись и плюхнувшись на свой спальник. – По-прежнему учит вас, говнюков, следы читать?

– Да, Хутрил на месте. Мы благодарны ему за его наставления.

– В жопу его наставления! Видишь ли, эта должность должна была быть моей. Командор Лилден говорил, что я лучший следопыт в ордене. Говорил, когда он станет аспектом, то вернет меня в Дом, чтобы я стал мастером по лесной части. А потом этот придурок словил брюхом мельденейскую саблю, и аспектом избрали Арлина. Он меня всегда недолюбливал, святоша сраный. И выбрал мастером Хутрила, легендарного молчуна из леса Мартише. А меня отправил охотиться на еретиков вместе с Тендрисом.

Он откинулся на спину. Глаза у него были полузакрыты. Голос упал до шепота.

– А я разве об этом просил? Я просто хотел научиться читать следы… Как мой старик… просто хотел быть следопытом…

Ваэлин дождался, пока он заснул, и подбросил еще дров в костер. Меченый пробрался обратно в лагерь и устроился рядом с мальчиком, опасливо покосившись на Макрила. Ваэлин чесал пса за ушами. Ложиться спать ему не хотелось: он знал, что ему теперь будут сниться пылающие амбары и вопящие дети. Желание убить Макрила развеялось, но ему все равно было неуютно ночевать рядом с этим человеком.

Он провел еще час, сидя рядом с Меченым и глядя на звезды. По ту сторону костра молча спал пьяный Макрил. Даже удивительно, как мало шума производил следопыт: не храпел, не кряхтел, не ворочался и даже не посапывал во сне. Интересно, это специальный навык, и можно ли ему научиться? Или это особый инстинкт, который вырабатывается у всех братьев за годы службы? Несомненно, умение спать беззвучно способно продлить жизнь воину. Когда глаза начали сами закрываться от усталости, мальчик уполз в шалаш и закутался в одеяло. Меченый лег между ним и входом. Ваэлин решил, что Макрил вернулся не затем, чтобы его убить, и все же лишняя осторожность не помешает. А он вряд ли попытается напасть, если ему придется сперва встретиться с собакой.

Ваэлин плотнее прижался к теплому боку пса. Хорошо все-таки, что он его оставил. Иметь в качестве друга травильную собаку – не худший вариант…

* * *

К утру Макрил исчез. Ваэлин тщательно искал, но так и не нашел никаких признаков того, что следопыт тут вообще был. Пещерка, где он оставил Селлу и Эрлина, была пуста, как он и ожидал. Мальчик снял с шеи платок Селлы, рассмотрел замысловатый узор, вытканный на шелке, золотые нити, образующие различные знаки. Некоторые выглядели смутно узнаваемыми: месяц, солнце, птица, – другие были незнакомыми. Видимо, какие-то символы ее отрицательских верований. Тогда лучше будет от платка избавиться, любой мастер, который такое найдет, сурово его накажет, хорошо еще, если обойдется обычной трепкой. Но платок был так хорош, так искусно соткан, и золотая нить блестела, как новенькая… Ваэлин понимал, что Селле будет ужасно жалко, если он пропадет, в конце концов, это ведь платок ее матери…

Мальчик вздохнул, затолкал платок в рукав и вознес безмолвную молитву Ушедшим, прося помочь этим двоим благополучно добраться туда, куда они идут. Он вернулся в лагерь в глубокой задумчивости. Надо было придумать, что он скажет мастеру Хутрилу. Ему требовалось время, чтобы придумать убедительную ложь. Меченый скакал впереди, весело хватая пастью снег.

* * *

Обратно с мастером Хутрилом они ехали молча. Ваэлин оказался единственным мальчиком в телеге. Он спросил, где же остальные. Мастер сквозь зубы ответил: «Плохой год. Пурга». Ваэлин содрогнулся, отгоняя панические мысли о судьбе товарищей, и залез на телегу. Хутрил тронулся дальше. Меченый поскакал следом за телегой по глубоким колеям, оставшимся в снегу. Хутрил выслушал рассказ Ваэлина молча. Пока Ваэлин, запинаясь, излагал свою частично выдуманную историю, мастер бесстрастно смотрел на собаку. Мальчик, в целом, придерживался той же версии, которую он рассказал Тендрису, только не стал упоминать о приходе Макрила. Единственный раз Хутрил как-то отреагировал на рассказ, услышав имя следопыта: он вскинул бровь. А в остальном ничего не сказал, и, когда Ваэлин договорил, повисло молчание.

– Э-э… я предлагаю взять собаку в Дом, мастер, – сказал Ваэлин. – Мастер Джеклин может найти ей применение.

– Это решать аспекту, – ответил Хутрил.

Поначалу казалось, что аспект скажет по этому поводу еще меньше мастера Хутрила. Он сидел за своим большим дубовым столом и молча взирал на Ваэлина поверх сложенных домиком пальцев, пока мальчик снова излагал свою историю, отчаянно надеясь, что ничего не перепутал. От того, что в углу сидел мастер Соллис, было нисколько не легче. Ваэлин прежде всего раз бывал в покоях аспекта, когда ему поручили отнести какой-то документ. Он обнаружил, что с тех пор гора книг и бумаг только выросла. Комната была набита, наверное, сотнями книг, полки с книгами возвышались от пола до потолка, а во всех свободных местах громоздились свитки и стопки документов, перевязанных ленточками. Библиотека матушки Ваэлина по сравнению с этим смотрелась бы довольно жалко.

Ваэлин был изумлен тем, как мало интереса вызвал Меченый. Мастера выглядели озабоченными, а кроме того, на них и в обычное-то время нелегко было произвести впечатление. Соллис встретил его во дворе, когда он слезал с телеги, одарил Меченого мимолетным нелюбопытным и неприязненным взглядом и сказал:

– Пока что вернулись Низа и Дентос, остальные должны быть завтра. Оставь свои вещи здесь и следуй за мной в комнаты аспекта. Он тебя ждет.

Ваэлин предположил, что аспект потребует объяснений, почему он вернулся с испытания с огромным свирепым зверем, и, когда аспект попросил рассказать о том, как прошло испытание, заново повторил свой рассказ.

– Ты, похоже, недурно питался, – заметил аспект. – Обычно мальчики возвращаются куда более худыми и слабыми.

– Мне повезло, аспект. Меч… собака помогла мне тем, что отыскала по следу оленя, погибшего во время метели. Я счел, что это не будет нарушением условий испытания – нам ведь разрешено пользоваться всем, что мы найдем в глуши.

– Да…

Аспект сплел свои длинные пальцы и положил руки на стол.

– Ты весьма находчив. Жаль, что ты не сумел помочь брату Тендрису в его поисках. Это один из наиболее ценных слуг Веры.

Ваэлин подумал о сожженных детях и заставил себя кивнуть с серьезным видом.

– Это правда, аспект. Его ревностность произвела на меня глубокое впечатление.

Ваэлин услышал, как Соллис издал какой-то звук у него за спиной – то ли хмыкнул, то ли фыркнул насмешливо.

Аспект улыбнулся – на его исхудалом лице улыбка выглядела странно. Но улыбка выражала сожаление.

– Со времени начала вашего испытания за стенами нашей обители произошли… кое-какие события, – сказал он. – Потому я и призвал тебя сюда. Владыка битв оставил королевскую службу. Это вызвало некоторый разлад в Королевстве, поскольку владыка битв был весьма популярен среди простого народа. По такому случаю, а также в знак признательности за его службу король даровал ему свою милость. Знаешь ли ты, о чем идет речь?

– О даре, аспект.

– Да, о королевском даре. Все, что угодно, что во власти короля. Владыка битв избрал себе дар, и король ждет, что мы выполним его обещание. Однако наш орден не повинуется королю. Мы обороняем Королевство, однако служим Вере, а Вера выше Королевства. Однако же король обратился к нам с просьбой, и отказать ему не так-то просто.

Ваэлин поежился. Аспект явно чего-то ждал от него, а он понятия не имел, чего именно. В конце концов, когда молчание сделалось невыносимым, он произнес:

– Я понимаю, аспект.

Аспект обменялся коротким взглядом с мастером Соллисом.

– Ты все понял, Ваэлин? Ты сознаешь, что это означает?

«Я больше не сын владыки битв», – подумал Ваэлин. Он не знал, что об этом думать – на самом деле он не был уверен, что он вообще что-то думает на этот счет.

– Я брат ордена, аспект, – сказал он. – События за стенами обители не касаются меня, пока я не пройду испытание мечом и не отправлюсь в мир, дабы защищать Веру.

– Твое присутствие здесь демонстрирует преданность владыки битв Вере и Королевству, – объяснил аспект. – Но он отныне не владыка битв, и теперь он желает, чтобы ему вернули сына.

Ваэлин удивился: он не испытал ни радости, ни изумления, у него не екнуло сердце и не защекотало в животе от восторга. Он был всего лишь озадачен. «Владыка битв желает, чтобы ему вернули сына». Он вспомнил дробь копыт по сырой земле, тающую в утреннем тумане, вспомнил суровый и властный голос отца: «Верность – наша сила».

Он заставил себя посмотреть в глаза аспекту.

– Вам угодно отослать меня, аспект?

– То, что мне угодно, здесь роли не играет. Пожелания мастера Соллиса также не имеют значения, хотя, можешь быть уверен, он выразил их вполне недвусмысленно. Нет, Ваэлин, решать только тебе. Поскольку приказывать нам король не может, а священное правило ордена гласит, что никого из учеников нельзя вынудить покинуть орден, кроме тех, кто не выдержал испытания или отрекся от Веры, король предоставляет выбор тебе.

Ваэлин с трудом удержался от горького смешка. «Выбор? Мой отец уже сделал выбор. Теперь выбор за мной».

– У владыки битв нет сына, – сказал он аспекту. – А у меня нет отца. Я брат Шестого ордена. Мое место здесь.

Аспект опустил взгляд в стол и внезапно сделался куда старше, чем всегда казалось Ваэлину. «Сколько же ему лет?» Сказать было трудно. Двигался он так же плавно и непринужденно, как и прочие мастера, но его вытянутое лицо выглядело изможденным и обветренным от многих лет, проведенных под открытым небом, и глаза у него были старые, наполненные тяжким опытом. И еще в них была печаль – сожаление, с которым он обдумывал ответ Ваэлина.

– Аспект, – сказал мастер Соллис, – мальчик нуждается в отдыхе.

Аспект поднял голову, посмотрел Ваэлину в глаза своим старческим, усталым взглядом.

– Это твой окончательный ответ?

– Да, аспект.

Аспект улыбнулся. Ваэлин видел, что улыбка эта искусственная.

– Мое сердце ликует о тебе, юный брат. Отведи свою собаку к мастеру Джеклину, думаю, он обрадуется ей куда больше, чем ты можешь ожидать.

– Спасибо вам, аспект.

– Спасибо тебе, Ваэлин, можешь идти.

* * *

– Воларская травильная собака! – благоговейно ахнул мастер Джеклин. Меченый уставился на него снизу вверх, озадаченно склонив набок покрытую шрамами голову. – Я таких лет двадцать не видел, если не больше!

Мастер Джеклин был жизнерадостный, жилистый человек немного за тридцать, и движения у него были более дерганые и менее выверенные, чем у прочих мастеров, такие, как у псов, о которых он так преданно заботился. Одеяние его было грязнее, чем у кого-либо из тех, кого доводилось видеть Ваэлину: все в земле, сене и смеси собачьей мочи и кала. Воняло от него воистину впечатляюще, но мастеру Джеклину, похоже, все было нипочем, и то, что это кому-то может не нравиться, его тоже нимало не тревожило.

– Так ты говоришь, его собратьев по стае ты убил? – переспросил он у Ваэлина.

– Да, мастер. Брат Макрил сказал, что из-за этого я теперь сделался его вожаком.

– О да! Насчет этого он прав. Собаки – те же волки, Ваэлин, они живут стаями, но инстинкты у них притуплены, стаи, в которые они сбиваются, временные, и они быстро забывают, кто у них вожак, а кто нет. Но травильные собаки – они иные, в них осталось достаточно волчьего, чтобы чтить законы стаи. Но при этом они куда свирепее любого волка, такими уж их вывели сотни лет назад. Воларцы оставляли на развод только самых злобных щенков. Иные говорят, что к их выведению приложила руку сама Тьма. Они каким-то образом изменились, сделались чем-то большим, чем собака, и чем-то меньшим, чем волк, но при этом не похожими ни на тех, ни на этих. Когда ты убил вожака стаи, пес тебя признал, счел тебя более сильным и достойным вожаком. Но такое бывает не всегда. Повезло тебе, парень, это точно.

Мастер Джеклин достал из поясной сумки кусочек вяленой говядины и наклонился, протягивая ее Меченому. Ваэлин обратил внимание, как опасливо и настороженно держится мастер. «Ему страшно! – осознал потрясенный мальчик. – Он боится Меченого!»

Меченый осторожно принюхался, неуверенно посмотрел на Ваэлина.

– Видел? – сказал Джеклин. – У меня не возьмет! Держи, – он бросил лакомство Ваэлину. – Попробуй ты.

Ваэлин протянул мясо Меченому. Тот сцапал мясо и мгновенно его заглотал.

– Мастер, а почему он называется «травильной собакой»? – спросил Ваэлин.

– Воларцы держат рабов – много рабов. Если раб сбегает, его приводят назад и отрубают ему мизинцы. Если он сбежит снова, за ним посылают травильных собак. Собаки не приводят его назад – они его приносят, у себя в брюхе. Собаке не так-то просто убить человека. Человек куда сильнее, чем ты думаешь, и куда хитрее любой лисы. Чтобы убить человека, собака должна быть сильной и проворной и, вдобавок, умной и свирепой, очень свирепой.

Меченый улегся к ногам Ваэлина и пристроил голову ему на башмаки, медленно постукивая хвостом по каменному полу.

– А по-моему, он довольно дружелюбный…

– К тебе-то – да. Но не забывай, что он убийца. Его за этим и вывели.

Мастер Джеклин прошел в глубину просторного каменного склада, отведенного под псарню, и отворил вольер.

– Держать его буду здесь, – сказал он через плечо. – Заведи его сюда сам, а то он тут не останется.

Меченый послушно подошел к вольеру следом за Ваэлином, зашел внутрь, покрутился на охапке соломы и улегся.

– Кормить его тоже тебе придется, – сказал Джеклин. – Убирать за ним, и так далее. Дважды в день.

– Конечно, мастер.

– И еще его надо выгуливать, много. Вместе с другими собаками я его выводить не смогу, порвет он их.

– Я позабочусь об этом, мастер.

Мальчик зашел в вольер, погладил Меченого по голове и получил в ответ порцию слюнявых поцелуев и объятий, так что аж на ногах не устоял. Ваэлин рассмеялся и вытер лицо.

– Я все гадал, захотите ли вы его видеть, мастер, – сказал он Джеклину. – Я думал, может, вы прикажете его убить.

– Его? Убить? О Вера, да ни за что! Какой же кузнец согласится выкинуть меч искусной работы? Он положит начало новой кровной линии, от него родится много-много щенков, и есть надежда, что они окажутся такими же могучими, но более покладистыми.

Ваэлин провел на псарне еще час, накормил Меченого и убедился, что ему хорошо на новом месте. Когда пришло время уходить, Меченый принялся душераздирающе скулить, но мастер Джеклин сказал Ваэлину, что пса нужно приучить оставаться одного, так что мальчик даже не обернулся, закрыв дверцу вольера. Потеряв его из виду, Меченый завыл.

* * *

Вечер прошел тихо. В комнате царило молчаливое напряжение. Мальчики делились историями о пережитых трудностях. Каэнис, который, как и Ваэлин, даже отъелся за время жизни в глуши, нашел себе убежище в дупле старого дуба, но его атаковал рассерженный филин. Дентос, который и в лучшие-то времена толстым не был, теперь заметно исхудал. Он с трудом пережил эту неделю, питаясь кореньями и теми немногими птицами и белками, которых ему удалось-таки изловить. На товарищей, как и на мастеров, история Ваэлина, похоже, не произвела особого впечатления. Как будто пережитые трудности воспитывали безразличие.

– А что такое «травильная собака»? – только и спросил Каэнис.

– Воларская зверюга, – буркнул Дентос. – Гнусные твари. Для собачьих боев они не годятся: кидаются на тех, кто их стравливает.

Он внезапно оживился и обернулся к Ваэлину:

– Слушай, а пожрать ты не притащил?

Ночь они провели в некоем трансе, порожденном усталостью. Каэнис все точил свой охотничий нож, Дентос грыз вяленую дичь, которую Ваэлин припрятал под плащом, откусывая по крохотному кусочку – все они знали, что так лучше после того, как долго голодаешь: если сразу налопаться, тебя только стошнит.

– Я уж думал, это никогда не кончится! – сказал наконец Дентос. – Я правда думал, что так там и помру.

– Никто из братьев, с кем я выехал вместе, еще не вернулся, – заметил Ваэлин. – Мастер Хутрил говорит, это все из-за пурги.

– Я начинаю понимать, отчего в ордене так мало братьев.

Следующий день был, пожалуй, наименее утомительным из всех, что они пережили до сих пор. Ваэлин ожидал возвращения к суровому повседневному распорядку, но вместо этого мастер Соллис провел утро, обучая их языку жестов. Ваэлин обнаружил, что его скромные навыки заметно улучшились после недолгого общения с Селлой и Эрлином, с их плавными жестами, хотя и ненамного, так что до Каэниса ему по-прежнему было далеко. Вторую половину дня посвятили мечному бою. Мастер Соллис ввел новое упражнение: молниеносно метал в них гнилые овощи и фрукты, а они пытались отбиться от гнилья своими деревянными мечами. Получалось вонюче, но в то же время забавно: это куда сильнее походило на игру, чем большая часть их занятий, после которых они обычно получали в награду по несколько синяков и разбитый нос.

Ужин прошел в неловком молчании: в трапезной было куда тише обычного, и множество пустых мест словно бы не давало заводить разговоры. Мальчишки постарше поглядывали на них, кто сочувственно, кто с угрюмой насмешкой, но насчет отсутствующих никто ничего не говорил. Было как после смерти Микеля, только в большем масштабе. Некоторые мальчики уже погибли и не придут обратно, другим же только предстояло возвратиться, и от того, что они могут и не вернуться, в зале царило осязаемое напряжение. Ваэлин с остальными бурчали что-то насчет того, что после сегодняшней тренировки от них разит помойной ямой, но шутки получались не смешные. Они спрятали под плащами по нескольку яблок и булочек и пошли к себе в башню.

Уже стемнело, а никто так и не вернулся. Ваэлин с упавшим сердцем начал осознавать, что они – это все, что осталось от группы. Нет больше Баркуса, который их всех смешил, нет больше Норты, который изводил их изречениями своего папочки… От этих мыслей кровь стыла в жилах.

Они уже ложились спать, когда на каменной лестнице послышались шаги. Все замерли в опасливом ожидании.

– Два яблока за то, что это Баркус! – сказал Дентос.

– Принято! – откликнулся Каэнис.

– Всем привет! – весело поздоровался Норта, сбрасывая свои пожитки на кровать. Он выглядел более худым, чем Каэнис или Ваэлин, однако же не казался таким истощенным, как Дентос. Глаза у него были красные от усталости. И все же он выглядел веселым, даже торжествующим.

– Баркуса еще нет? – спросил он, скидывая одежду.

– Нет, – ответил Каэнис и улыбнулся Дентосу – тот недовольно скривил губы.

Когда Норта стянул через голову рубашку, Ваэлин заметил на нем нечто новое: ожерелье из каких-то продолговатых бусин.

– Ты это нашел? – спросил Ваэлин, указывая на ожерелье.

Лицо Норты вспыхнуло самодовольством, смешанным с чувством победы и предвкушения.

– Медвежьи когти! – ответил он. Ваэлин оценил, как небрежно Норта это сказал: небось, часами репетировал… Ваэлин решил промолчать: пусть Норта расскажет обо всем по своей воле. Но Дентос все испортил.

– Ты нашел ожерелье из медвежьих когтей, – сказал он. – Ну и что? Ты его небось снял с какого-нибудь бедолаги, застигнутого пургой, а?

– Нет! Я его сделал из когтей медведя, которого сам же и убил.

Норта продолжал раздеваться, демонстрируя напускное равнодушие к их реакции. Но теперь Ваэлин отчетливо видел, как он наслаждается этим моментом.

– Он убил медведя! Да чтоб я сдох! – насмешливо бросил Дентос.

Норта пожал плечами:

– Хотите верьте, хотите нет, мне-то какое дело.

Воцарилось молчание. Дентос с Каэнисом не желали задавать вопросов, которые напрашивались сами собой, хотя оба явно сгорали от любопытства. Пауза затянулась, и Ваэлин решил, что слишком устал, чтобы нагнетать напряжение.

– Ну же, брат, – сказал он, – пожалуйста, расскажи, как ты убил медведя?

– Стрелой в глаз. Он вздумал покуситься на оленя, которого я подстрелил. Я не мог этого стерпеть. В общем, если кто вам скажет, что медведи зимой спят, знайте, что это вранье.

– Мастер Хутрил говорил, что они просыпаются, только если их потревожить. Должно быть, тебе попался весьма необычный медведь, брат.

Норта устремил на него странный взгляд, холодный и надменный – что было привычно, – и в то же время понимающий, что ему было совсем не свойственно.

– Должен сказать, я удивлен, что ты здесь, брат. Я встретил в глуши охотника, весьма грубого мужлана, разумеется, и пьяницу вдобавок, насколько я могу судить. Он поделился со мной многими новостями о том, что творится в большом мире.

Ваэлин ничего не ответил. Он не хотел говорить товарищам о королевской милости, дарованной его отцу, но было похоже, что Норта не оставит ему выбора.

– Владыка битв ушел с королевской службы, – сказал Каэнис. – Ну да, мы слышали.

– Поговаривают, что он попросил короля о милости: дозволить ему забрать сына из ордена, – вставил Дентос. – Но ведь у владыки битв нет сына, а стало быть, и забирать ему некого.

«Они все знают! – понял Ваэлин. – Они знали с тех пор, как я вернулся. Вот отчего они были такие тихие. Они все гадали, когда же я уеду. Мастер Соллис, должно быть, сказал им, что я останусь на сегодня…» Интересно, можно ли вообще в ордене сохранить хоть что-то в секрете?

– Может быть, – отвечал Норта. – Будь у владыки битв сын, он был бы счастлив возможности вырваться из этого места и вернуться в лоно семьи. Нам о таком даже мечтать не приходится.

И снова молчание. Дентос с Нортой свирепо уставились друг на друга, Каэнис неловко заерзал. Наконец Ваэлин сказал:

– Должно быть, то был великолепный выстрел, брат. Попасть стрелой в глаз медведю. Он напал на тебя?

Норта скрипнул зубами, сдерживая свой гнев.

– Да.

– А ты, значит, сумел сохранить присутствие духа. Это делает тебе честь.

– Спасибо, брат. Ну а тебе есть о чем рассказать?

– Я повстречал двух беглых еретиков, одна из которых обладает властью подчинять души людей, убил двух воларских травильных собак и еще одну оставил себе. Ах да, и еще я познакомился с братом Тендрисом и братом Макрилом, они охотятся на отрицателей.

Норта бросил рубашку на кровать и остался стоять, уперев в бока свои мускулистые руки и рассеянно хмурясь. Он прекрасно владел собой: его глубокого разочарования было почти не заметно, но Ваэлин его все-таки видел. Это должен был быть момент его наивысшего торжества: он убил медведя, а Ваэлин уходит из ордена. Это должна была быть одна из счастливейших минут в его юной жизни. А оказалось, что Ваэлин не воспользовался возможностью вырваться на волю – возможностью, которой так жаждал Норта, – а по сравнению с его приключениями подвиг Норты выглядел бледновато. Наблюдая за ним, Ваэлин удивился тому, как он сложен. Хотя Норте было всего тринадцать, уже сейчас сделалось понятно, каким он станет в зрелости: выпуклые мышцы и резкие, точеные черты лица. Его отец, королевский министр, мог бы гордиться таким сыном. Живи он своей жизнью вне ордена, это была бы жизнь, полная любовных похождений и подвигов, которые разыгрывались бы на глазах восхищенного двора. И вот вместо этого он обречен проводить свою жизнь в битвах, в скудости и тяготах, на службе Вере. Жизнь, которую он не выбирал.

– А шкуру ты снял? – спросил Ваэлин.

Норта озадаченно и раздраженно насупился.

– Чего?

– Шкуру-то с медведя ты снял?

– Нет. Надвигалась пурга, и я не мог доволочь его до своего убежища, я только лапу отрубил, чтобы добыть когти.

– Разумный шаг, брат. Весьма впечатляющее достижение.

– Ну, я не знаю, – сказал Дентос. – Каэнис вон филина добыл, это тоже круто.

– Филина? – переспросил Ваэлин. – Да я же воларскую травильную собаку привел!

Они еще некоторое время добродушно переругивались – даже Норта присоединился к ним, отпуская ядовитые замечания по поводу худобы Дентоса. Они снова сделались единой семьей, но семья эта оставалась неполной. Спать они легли позже обычного, оттого что боялись пропустить приход следующего товарища, но усталость все же взяла над ними верх. Ваэлин в кои-то веки спал, не видя снов, пробудился же он с испуганным криком, инстинктивно шаря вокруг в поисках охотничьего ножа. Остановился он, только разглядев массивную фигуру на соседнем топчане.

– Баркус? – сонно спросил он.

Фигура что-то буркнула в ответ и не шелохнулась.

– Ты когда вернулся?

Ответа не было. Баркус сидел неподвижно. Его молчание встревожило Ваэлина. Он сел, борясь с сильным желанием снова зарыться в одеяло.

– Ты в порядке? – спросил он.

Снова молчание. Оно тянулось так долго, что Ваэлин уже подумал, не стоит ли сходить за мастером Соллисом. Но наконец Баркус ответил:

– Дженнис погиб.

В его голосе не было слышно никаких чувств, и от этого мороз продрал по коже. Баркус был из тех мальчиков, которые всегда испытывают какое-нибудь чувство, будь то радость, гнев или удивление, оно всегда было при нем, написанное у него на лице крупными буквами и отчетливо слышное в голосе. А тут не было ничего, голый факт.

– Я нашел его примерзшим к дереву. На нем не было плаща. Думаю, он сам этого хотел. Он был сам не свой с тех пор, как погиб Микель.

Микель, Дженнис… Сколько их будет еще? Останется ли под конец хоть кто-нибудь? «Мне следовало бы разозлиться, – подумал Ваэлин. – Ведь мы всего лишь дети, а эти испытания нас губят». Но злости он не испытывал – только печаль и усталость. «Отчего я не могу их ненавидеть? Отчего я не чувствую ненависти к ордену?»

– Ложись спать, Баркус, – сказал он другу. – Утром мы возблагодарим нашего брата за прожитую жизнь.

Баркус содрогнулся и обхватил себя за плечи.

– Я боюсь того, что могу увидеть во сне.

– Я тоже. Но мы члены ордена, а значит, с нами Вера. Ушедшие не хотят, чтобы мы страдали. Они посылают нам сны, чтобы руководить нами, а не чтобы причинять нам боль.

– Я был голоден, Ваэлин! – В глазах у Баркуса сверкнули слезы. – Я хотел есть, и я даже не подумал о том, что бедный Дженнис мертв, и как же нам будет его не хватать, и все такое. Я просто принялся рыться в его одежде, надеясь отыскать что-нибудь съестное. У него ничего не было, и тогда я проклял его, проклял своего погибшего брата.

Ваэлин сидел растерянный и слушал, как Баркус плачет в темноте. «Испытание глушью, – думал он. – Испытание сердца и духа. Голод проверяет нас на прочность – всех по-разному».

– Ты же не убил Дженниса, – сказал он наконец. – Нельзя проклясть душу, что присоединилась к Ушедшим. И даже если наш брат тебя слышал, он понял, что испытание было слишком тяжким.

Уговаривать Баркуса пришлось долго, но примерно час спустя он все же лег в постель – усталость пересилила горе и взяла свое. Ваэлин снова улегся в постель, зная, что теперь ему не уснуть и на следующий день он будет неуклюжим и бестолковым. «Завтра мастер Соллис снова примется лупить нас розгой», – сообразил он. Мальчик лежал без сна и думал об испытании, о погибшем товарище, о Селле, об Эрлине и о Макриле, который плакал, как только что плакал Баркус. Есть ли в ордене место подобным мыслям? Внезапная, непрошеная мысль явилась и поразила его: «Вернись к отцу, и ты сможешь думать что хочешь!»

Он заворочался в постели. Откуда она только взялась? «Вернуться к отцу?»

– Нет у меня отца!

Ваэлин не заметил, что сказал это вслух, пока Баркус не застонал и не принялся метаться во сне. Каэнис на другом конце комнаты тоже забеспокоился, тяжело вздохнул и натянул одеяло на голову.

Ваэлин глубже забился в кровать, ища утешения, заставляя себя заснуть, цепляясь за мысль: «Нет у меня отца!»

Глава четвертая

Пришла весна. Занесенное снегом тренировочное поле потемнело и покрылось густой зеленой травой, а мастер Соллис все мучил их своими наставлениями. Их умения росли вместе с синяками. Ближе к концу месяца онасур у них начались новые занятия: подготовка к испытанию знанием под руководством мастера Греалина.

Каждый день они толпой спускались в похожие на пещеру подвалы и там слушали его повествования об истории ордена. Говорил Греалин хорошо: он был прирожденный рассказчик. Перед ними, как наяву, вставали великие подвиги, героические деяния, поборники справедливости. Большинство мальчиков слушали как завороженные. Ваэлину тоже нравились рассказы Греалина, но его интерес несколько умалялся тем, что во всех этих историях говорилось о великих свершениях или битвах и ни словом не упоминалось об отрицателях, о том, как их преследуют, точно диких зверей, или заточают в Черную Твердыню. В конце каждого урока Греалин задавал им вопросы о том, что они сегодня услышали. Мальчики, которые отвечали верно, получали в награду сладости, а если кто-то не мог ответить на вопрос, мастер Греалин лишь качал головой и грустно упрекал нерадивых. Он был наименее жестоким из всех наставников, никогда их не порол, наказывая лишь словом или жестом, никогда не ругался – в отличие от всех прочих мастеров: даже немой мастер Сментиль виртуозно изображал грязную брань жестами.

– Ваэлин, – сказал Греалин, поведав им об осаде замка Баслен из времен первой Объединительной войны, – кто удерживал мост, чтобы братья успели закрыть ворота у него за спиной?

– Брат Нолнен, мастер.

– Молодец, Ваэлин, вот тебе кусок ячменного сахара.

Ваэлин еще обратил внимание, что каждый раз, угощая их, мастер Греалин и себя не забывает.

– Ну-с, – сказал он, и его внушительные брыли затряслись оттого, что он ворочал во рту языком ячменный сахар, – а как звали того, кто командовал войском Кумбраэля?

Он обвел их взглядом, выискивая очередную жертву.

– Дентос!

– Э-э… Верлиг, мастер!

– Ох ты!

Мастер Греалин показал ириску и печально покачал своей массивной головой.

– Дентос награды не заслужил! Кстати, напомни мне, маленький брат, сколько наград ты получил на этой неделе?

– Ни одной… – пробормотал Дентос.

– Прошу прощения, Дентос, что ты сказал?

– Ни одной, мастер! – громко ответил Дентос. Голос его разнесся эхом по подвалам.

– Ни одной. Да. Ни одной. Насколько я припоминаю, ты и на прошлой неделе не получил ни одной награды. Верно ли это?

У Дентоса был такой вид, словно он предпочел бы получить трепку от мастера Соллиса.

– Да, мастер.

– Хм…

Греалин сунул ириску в рот и смачно зачавкал. Подбородки у него заколыхались.

– А жаль. Ириски и впрямь превосходные. Каэнис, может быть, ты сумеешь нас просветить?

– На осаде замка Баслен войском Кумбраэля командовал Верулин, мастер.

Каэнис всегда отвечал четко и правильно. Ваэлин временами подозревал, что историю ордена Каэнис знает не хуже мастера Греалина, если не лучше.

– Совершенно верно. На тебе засахаренный орешек.

– Ублюдок! – кипятился потом Дентос за ужином в трапезной. – Жирный, хитрожопый ублюдок! Ну и кого волнует, что там совершил какой-то урод две сотни лет тому назад? Кому и зачем это сейчас надо, а?

– Уроки прошлого руководят нами в настоящем, – процитировал Каэнис. – Знания о тех, кто жил прежде нас, крепят нашу Веру.

Дентос исподлобья уставился на него через стол.

– Да иди ты!.. Это все оттого, что этот здоровенный балабол так тебя любит. «Да, мастер Греалин, – он на удивление точно передразнил мягкий голос Каэниса, – битва при нужнике длилась два дня, и в ней погибли тысячи таких же бедолаг, как мы. Дайте мне леденец на палочке, я вам еще и задницу вытру!»

Сидевший рядом с Дентосом Норта мерзко захихикал.

– Попридержи язык, Дентос! – предупредил Каэнис.

– А то что? Ты уморишь меня очередной нудной побасенкой про короля и его бастардов?..

Каэнис неуловимым для глаза движением перемахнул через стол и отточенным ударом пнул Дентоса в лицо. Брызнула кровь, голова у Дентоса откинулась назад, оба клубком покатились по полу. Драка была короткой, но кровавой: навыки, приобретенные тяжким трудом, делали их всех слишком опасными бойцами, и потому драк они обычно старались избегать даже во время самых жарких споров. К тому времени, как их растащили, у Каэниса был выбит зуб и вывихнут палец. Дентос выглядел не лучше: у него был сломан нос и несколько ребер.

Обоих отвели к мастеру Хенталю, целителю ордена, и тот принялся штопать драчунов, пока они мрачно зыркали друг на друга с противоположных коек.

– Что произошло? – спросил у Ваэлина мастер Соллис, пока они ждали снаружи.

– Братья не сошлись во мнениях, мастер, – сказал ему Норта. Это был стандартный ответ в подобных ситуациях.

– Я не тебя спрашивал, Сендаль! – рявкнул Соллис. – Возвращайся в трапезную! И ты тоже, Джешуа.

Баркус с Нортой поспешно удалились, озадаченно оглянувшись на Ваэлина. Мастера обычно не особенно интересовались причинами мальчишеских драк. В конце концов, мальчишки есть мальчишки, они всегда дерутся.

– Ну? – спросил Соллис, когда они ушли.

Ваэлин хотел было соврать, но холодная ярость в глазах мастера Соллиса подсказала ему, что это очень плохая идея.

– Это из-за испытания, мастер. Каэнис наверняка его сдаст. А Дентос провалит.

– Ну и что ты намерен предпринять по этому поводу?

– Я, мастер?!

– Здесь, в ордене, у каждого из нас своя роль. Большинство из нас воюют, некоторые ловят еретиков по всему Королевству, иные уходят в тень, чтобы вершить свои тайные дела, кое-кто воспитывает и учит, и немногие, очень немногие, становятся командирами.

– И вы… хотите, чтобы я стал командиром?

– Аспект, похоже, полагает, что такова твоя роль, а он редко ошибается.

Мастер оглянулся через плечо на комнату мастера Хенталя.

– А тот, кто сложа руки смотрит на то, как его братья избивают друг друга в кровь, командиром не станет. И тот, кто позволяет им проваливать испытания, – тоже. Сделай с этим что-нибудь.

Он повернулся и ушел, не сказав больше ни слова. Ваэлин привалился головой к каменной стенке и тяжело вздохнул. «Стать командиром… Или моя ноша без того недостаточно тяжела?»

– А вы с каждым годом становитесь все злее и злее! – весело сказал Ваэлину мастер Хенталь, когда мальчик вошел в комнату. – Были времена, когда мальчишки по третьему году могли друг другу, самое большее, синяков насажать. Мы вас явно слишком хорошо обучаем!

– Мы благодарны вам за ваши наставления, мастер, – заверил его Ваэлин. – Могу ли я поговорить с братьями?

– Как хочешь.

Он прижал ватный шарик к носу Дентоса.

– Сиди и держи, пока кровь не остановится. И не глотай кровь, выплевывай. Да смотри, в тазик плюй, а не на пол, а то пожалеешь, что твой брат тебя не убил!

И он вышел, оставив мальчиков в напряженном молчании.

– Ты как? – спросил Ваэлин у Дентоса.

– Ос собад! – прохрипел Дентос, хлюпая кровью.

Ваэлин обернулся к Каэнису. Тот баюкал перебинтованную руку.

– А ты?

Каэнис посмотрел на свои перевязанные пальцы.

– Мастер Хенталь все вправил. Сказал, поболит и пройдет. Но за меч я взяться не смогу примерно неделю.

Он помолчал, отхаркнулся и сплюнул большой сгусток крови в тазик рядом со своей койкой.

– Остаток зуба пришлось вырвать. Он натолкал туда ваты и дал мне красноцвета, чтоб не болело.

– И что, помогло?

Каэнис слегка поморщился.

– Не особо.

– Вот и хорошо. Поделом тебе.

Лицо у Каэниса вспыхнуло от гнева.

– Да ты слышал, что он сказал?..

– Я слышал, что он сказал. Я слышал и то, что ты сказал перед этим. Ты видел, что у него неприятности, и вздумал ему нотации читать.

Он обернулся к Дентосу:

– А ты мог бы быть поумнее и не нарываться. У нас предостаточно возможностей калечить друг друга на тренировках. Можешь делать это там, раз уж тебе так хочется.

– Од бедя достад, – пробулькал Дентос. – Тоже бде, убник нашедся!

– Раз он такой умный, возможно, тебе стоит у него поучиться. Он много знает, ты нуждаешься в знаниях, к кому и обратиться, как не к нему?

Он сел рядом с Дентосом.

– Ты же знаешь, что, если ты не выдержишь этого испытания, тебе придется уйти. Ты что, этого хочешь? Вернуться в Ренфаэль, помогать дядюшке натаскивать собак для боев и рассказывать пьянчугам в кабаках, как ты чуть было не стал братом Шестого ордена? Это наверняка произведет на них большое впечатление.

– Заткдись, Баэлид!

Дентос наклонился, и из его носа в тазик, стоящий у ног, упала огромная кровавая сопля.

– Вы оба знаете, что я не был обязан тут оставаться, – сказал Ваэлин. – Знаете, почему я остался?

– Ты ненавидишь своего отца, – сказал Каэнис, отступая от общепринятых правил.

Ваэлин, который не сознавал, что его чувства настолько очевидны, с трудом сдержался, чтобы не сказать резкость.

– Я не мог просто взять и уйти. Я не смог бы жить вне ордена и постоянно ждать, что в один прекрасный день до меня дойдут вести о том, что случилось с остальными, и думать о том, что, быть может, если бы я был с вами, ничего бы и не случилось. Мы потеряли Микеля, мы потеряли Дженниса. Мы не можем потерять кого-то еще.

Он встал и направился к двери.

– Мы уже не мальчишки. Я не могу заставить вас что-то делать. Все зависит от вас.

– Прости меня, – сказал Каэнис, остановив его. – За то, что я сказал про твоего отца.

– У меня нет отца, – напомнил ему Ваэлин.

Каэнис рассмеялся. По губе у него заструилась кровь.

– Ну да, и у меня тоже.

Он обернулся и бросил окровавленную тряпку в Дентоса.

– А как насчет тебя, брат? Есть у тебя отец?

Дентос расхохотался, громко и заливисто. По лицу у него струились багровые ручейки.

– Да я бы не признал этого урода, даже если бы он дал мне фунт золота!

Они долго-долго хохотали все вместе. Боль отступила и была забыта. Они хохотали и не говорили о том, как им больно.

* * *

Обучение Дентоса они взяли на себя. От мастера Греалина он так ничему и не научился и потому каждый вечер после занятий они пересказывали ему историю ордена и заставляли повторять ее снова и снова, пока Дентос не заучивал все наизусть. Это было скучное и утомительное занятие, особенно после многочасовых тренировок, когда всем хотелось спать, но мальчишки взялись за дело с угрюмой решимостью. Поскольку самым сведущим был Каэнис, основной груз лег именно на него. Каэнис оказался добросовестным, хотя и не особо терпеливым наставником. Обычно он отличался мирным нравом, но то, что память Дентоса упорно отказывалась удерживать больше нескольких фактов за раз, буквально выводило его из себя. Баркус предания ордена знал неплохо, но не то чтобы отлично, ибо предпочитал байки позабавнее – например, легенду о брате Йельне, который, лишившись оружия, заставил врага свалиться в обморок, испустив необычайно зловонные газы.

– Ну, уж про брата-пердуна его точно не спросят! – с отвращением говорил Каэнис.

– А почему бы и нет? – возражал Баркус. – Это же тоже исторический факт!

На удивление, самым способным учителем оказался Норта. Истории в его изложении выглядели чересчур примитивно, но зато запоминались с ходу. Норта обладал удивительной способностью заставлять Дентоса лучше запоминать услышанное. Вместо того чтобы просто рассказывать предания и заставлять Дентоса повторять их слово в слово, он прерывался, задавал вопросы, заставлял Дентоса задуматься над смыслом истории. Кроме того, он забывал о своей обычной язвительности и пренебрегал многочисленными возможностями посмеяться над невежеством своего ученика. Обычно Ваэлин всегда находил, за что осудить Норту, но тут он вынужден был признать, что Норта не менее всех остальных стремится сохранить целостность их группы. Жизнь в ордене и без того была тяжкой, а без друзей она бы сделалась и вовсе невыносимой. Но, хотя методы Норты оказались плодотворными, его выбор преданий был слишком узок. В то время как Баркус тяготел к юмору, а Каэнис любил нравоучительные истории, демонстрирующие величие Веры, Норта предпочитал трагическое. Он со смаком повествовал о поражениях ордена, о падении цитадели Улнар, о гибели великого Лесандера, которого многие считали лучшим из воинов, когда-либо служивших в ордене, павшего жертвой запретной любви к женщине, которая и предала его врагам. Историям Норты о горе и несчастьях, казалось, не будет конца. Некоторых из них Ваэлин даже не слышал, и время от времени он задавался вопросом, не выдумывает ли белокурый брат все это из головы.

Ваэлин, которому, помимо всего прочего, приходилось каждый вечер ходить на псарню, навещать Меченого, взял на себя задачу в конце каждой недели проверять, чему Дентос успел научиться за это время, все быстрее забрасывая его вопросами. Зачастую это занятие казалось безнадежным: Дентос делал успехи, но они пытались всего за несколько недель преодолеть годы, проведенные в блаженном неведении. Тем не менее ему все-таки удалось получить несколько наград от мастера Греалина, который не выразил особого изумления – разве что бровь приподнял.

Наступил месяц пренсур. Оставшееся им время ужалось до нескольких дней, и мастер Греалин известил их, что занятия окончены.

– Знание – это то, что создает нас, маленькие братья, – сказал он им. На этот раз он не улыбался и говорил абсолютно серьезно. – Именно оно делает нас теми, кто мы есть. То, что нам известно, влияет на все, что бы мы ни делали, на любое решение, которое мы принимаем. За эти несколько дней постарайтесь как следует подумать обо всем, что вы здесь узнали, и не только об именах и датах. Размышляйте о причинах, размышляйте о смысле услышанного. То, что я вам рассказывал, есть суть нашего ордена: то, что он значит, то, чем он занимается. Испытание знанием станет труднейшим для многих из вас. Никакое иное испытание не обнажает душу мальчика сильнее этого.

Он снова улыбнулся, но на этот раз серьезно, а потом расплылся в своей обычной веселой улыбке.

– Ну а теперь последние награды для моих маленьких воинов!

Он достал большой мешок сластей и пошел вдоль ряда, раздавая горсти конфет в их протянутые руки.

– Кушайте, маленькие мужчины! Жизнь брата не так уж сладка.

Греалин тяжело вздохнул, повернулся и убрел обратно в кладовую, тихо притворив за собой дверь.

– К чему это он? – вслух поинтересовался Норта.

– Брат Греалин вообще очень странный человек, – пожал плечами Каэнис. – Меняю медовый леденец на сладкий горошек!

Норта фыркнул.

– Сладкий горошек стоит не меньше трех медовых леденцов!

Ваэлин устоял перед искушением начать меняться своими сластями и отнес их на псарню. Меченый радостно прыгал и тявкал, когда Ваэлин подбрасывал конфеты в воздух, чтобы он их ловил. Меченый поймал все до единой.

* * *

Испытание началось утром фельдриана, за два дня до летнего солнцестояния. Те, кто выдержит испытание, получали в награду не только право остаться в ордене: их еще и отпускали на большую летнюю ярмарку в Варинсхолде. За все время пребывания в ордене это был первый раз, когда им предстояло вырваться из-под его опеки. Ну а те, кто провалится, получат свои золотые монеты и приказ убираться на все четыре стороны. На этот раз старшие мальчишки не пугали их предстоящим испытанием и не подшучивали над ними. Ваэлин обратил внимание, что, если упомянуть при старших испытание знанием, они только смотрят исподлобья и раздают увесистые подзатыльники. Интересно, отчего они так злятся, в конце концов, это же всего лишь несколько вопросов?

– Единственный из братьев, кто прошел насквозь Великий Северный лес? – спросил он у Дентоса по дороге в трапезную.

– Лесандер! – гордо ответил Дентос. – Это вообще легкотня.

– Четвертый аспект ордена?

Дентос помолчал, морща лоб в поисках ответа.

– Кинлиал?

– Ты спрашиваешь или отвечаешь?

– Отвечаю.

– Молодец. Правильно.

Ваэлин хлопнул его по спине, шагая через двор.

– Дентос, брат мой, я думаю, ты все-таки выдержишь сегодня это испытание!

На испытание их вызвали во второй половине дня. Они выстроились у входа в помещение в южной стене. Мастер Соллис сурово предупредил, чтобы они вели себя как следует, и сказал Баркусу, что он первый. Баркус хотел было отпустить какую-то шуточку, но суровый взгляд Соллиса остановил его, и он только слегка кивнул товарищам и вошел. Соллис затворил за ним дверь.

– Ждите здесь, – приказал он. – Когда закончите, ступайте в трапезную.

И удалился, оставив их пялиться на прочную дубовую дверь, ведущую в помещение.

– А я думал, он сам будет проводить испытание, – сказал Дентос довольно слабым голосом.

– А что, похоже? – спросил Норта. Он подошел к двери, наклонился и прижался ухом к доскам.

– Слышно что-нибудь? – шепнул Дентос.

Норта покачал головой и выпрямился.

– Какой-то бубнеж, и все. Дверь слишком толстая.

Он сунул руку под плащ и достал сосновую дощечку размером примерно фут на фут, испещренную многочисленными отметинами, с двухдюймовым кружком, намалеванным в центре черной краской.

– Ну что, в ножички?

В последние несколько месяцев ножички сделались их любимой игрой: простейшее состязание в ловкости, во время которого они поочередно кидали метательные ножи, стараясь попасть как можно ближе к центру мишени. Победитель получал в награду все прочие ножи, брошенные в мишень. Существовали разные варианты игры: иногда мишень прислоняли к подходящей стене, иногда подвешивали на веревке к потолочной балке, так что приходилось попадать в раскачивающуюся цель. Бывало еще, что мишень подбрасывали в воздух, а иной раз запускали кувырком. Метательные ножи были в ордене чем-то вроде расхожей монеты, их можно было сменять на лакомства или услуги, и популярность брата, сумевшего набрать много таких ножичков, неизменно возрастала. Сами по себе эти ножички были очень простенькими, дешевыми вещицами: треугольными лезвиями в шесть дюймов длиной, с куцей рукояткой, чуть шире наконечника стрелы. Мастер Греалин стал выдавать их мальчикам в начале третьего года обучения, по десять штук на брата. Запас возобновлялся каждые полгода. Пользоваться ими специально никто не учил: мальчишки просто смотрели на старших и обучались, играя. Лучшие лучники предсказуемо оказались и наиболее ловкими метателями. Дентос с Нортой набрали больше всего ножичков, а Каэнис дышал им в затылок. Ваэлин выигрывал не чаще одного раза из десяти, но видел, что постепенно набивает руку, в отличие от Баркуса, который не мог выиграть буквально ни единого состязания. В результате Баркус ревниво берег свои ножички, хотя и навострился выменивать новые на добычу от своих многочисленных краж.

– Ах ты срань долбаная! – вскипел Дентос: его ножик, вместо того чтобы попасть в цель, выбил искры из каменной стенки. Очевидно, нервозность заставила его промахнуться.

– Ты вылетаешь! – сообщил Норта. Если игрок промахивался мимо мишени, он выходил из игры и лишался ножа.

Следующим кидал Ваэлин. Его ножичек вонзился во внешний край кружка – обычно он метал хуже. Нож Каэниса попал ближе к центру, но выиграл все же Норта, чей нож воткнулся всего на палец от центра.

– Нет, мне это слишком хорошо дается, – заметил он, забирая ножички. – Пожалуй, мне стоит бросить играть, а то это просто нечестно по отношению к остальным.

– Иди в задницу! – огрызнулся Дентос. – Я у тебя тыщу раз выигрывал!

– Это я просто поддавался, – скромно заметил Норта. – Иначе бы ты бросил играть.

– Ах так?

Дентос выхватил нож из-за пояса и метнул его в мишень одним плавным движением. Это был, пожалуй, лучший бросок, какой доводилось видеть Ваэлину: нож вонзился точно в центр доски, по самую рукоятку.

– Ну-ка, попробуй метнуть лучше, пижон! – сказал Дентос Норте.

Норта приподнял бровь.

– Да, брат, сегодня удача тебе улыбнулась!

– Какая, в жопу, удача? Метать будешь или нет?

Норта пожал плечами, достал нож и прищурился, глядя на мишень. Он медленно отвел руку назад, а потом выкинул ее вперед неуловимым для глаза движением. Нож мелькнул серебряной вспышкой. Послышался звон металла о металл, нож отскочил от рукоятки ножа Дентоса и отлетел на несколько футов.

– Ну что ж!

Норта подошел и поднял свой ножик. Острие у него погнулось от удара.

– Я так понимаю, теперь он твой, – сказал Норта, протягивая ножик Дентосу.

– Будем считать, что это ничья. Ты попал бы в центр, если бы там не торчал мой нож.

– Но он там торчал, брат. И я не попал.

Норта стоял, протягивая нож, пока Дентос не взял его.

– Этот я менять не стану, – сказал он. – Он будет мне талисманом, ну, на удачу. Как тот шелковый платочек, про который Ваэлин думает, будто мы его не замечаем.

Ваэлин сердито фыркнул.

– От вас, уродов, ничего не скроешь!

Оставшееся время они играли в летящую доску: метали ножи в мишень, которую Ваэлин подкидывал в воздух. Каэнису эта игра давалась лучше прочих, и он успел выиграть целых пять ножей к тому времени, как появился Баркус.

– А мы уж думали, ты там навсегда останешься! – сказал Дентос.

Баркус был какой-то притихший. Он лишь коротко и сдержанно улыбнулся в ответ, повернулся и быстро зашагал прочь.

– Жопа! – выдохнул Дентос, на глазах теряя обретенную было уверенность.

– Держись, брат! – Ваэлин хлопнул его по плечу. – Скоро все закончится.

Его бодрый тон скрывал серьезные опасения. Поведение Баркуса его встревожило, напомнив то, как угрюмо замолкали старшие мальчишки каждый раз, как речь заходила об этом испытании. Он снова задумался над тем, отчего же это испытание вызывает подобную реакцию, и ему вспомнились слова мастера Греалина: «Никакое иное испытание не обнажает душу мальчика сильнее этого».

Подходя к двери, он собрался с духом. В голове у него вертелся сто один вопрос, который ему могут задать. «Главное, не забыть, – настойчиво твердил он себе, – что Карлист был третьим аспектом ордена, а не вторым! Это распространенная ошибка, потому что предыдущий брат, занимавший эту должность, был убит всего через два дня после инаугурации». Мальчик перевел дух, заставил уняться дрожь в руках, повернул массивную бронзовую ручку и вошел.

Помещение было маленькое, неприметная комнатенка с низким сводчатым потолком и единственным узким оконцем. По комнате были расставлены свечи, но они почти не рассеивали гнетущего мрака. За большим дубовым столом сидели трое: три человека в одеждах другого цвета, не темно-синих, какие носил он сам. Эти трое не принадлежали к Шестому ордену. Волнение Ваэлина усилилось, он не сумел сдержаться и заметно вздрогнул. «Что же это за испытание такое?»

– Ваэлин, – обратилась к нему одна из чужаков, белокурая женщина в сером платье. Она тепло улыбнулась и указала на пустой стул напротив стола: – Садись, пожалуйста!

Мальчик взял себя в руки и сел на стул. Трое чужаков молча изучали его, давая тем самым возможность и ему разглядеть их. Мужчина в зеленом одеянии был толст и лыс, с жидкой бороденкой, окаймляющей губы и подбородок, и, хотя по части тучности ему было далеко до мастера Греалина, ему недоставало прирожденной мощи брата. Его розовое мясистое лицо блестело от пота, щеки тряслись оттого, что он жевал. По левую руку от него на столе стояла миска с вишней, и губы, испачканные алым соком, изобличали его чревоугодие. На Ваэлина он смотрел со смешанным любопытством и нескрываемым пренебрежением. Мужчина в черном, напротив, был худ до истощения, хотя такой же лысый. Выражение лица его внушало куда большие опасения, чем лицо толстяка: та же маска яростной и слепой набожности, что Ваэлин видел у брата Тендриса.

Но наибольшее его внимание привлекла женщина в сером. Ей, похоже, было за тридцать, ее угловатое лицо, обрамленное золотисто-белокурыми локонами, ниспадающими на плечи, выглядело приятным и смутно знакомым. Но особенно Ваэлина заинтриговали ее глаза, горящие теплотой и сочувствием. Ему вспомнилось бледное личико Селлы и та доброта, которую он увидел в ней, когда она решила не прикасаться к нему. Но Селлу терзал страх, в то время как эту женщину просто невозможно было представить настолько уязвимой. В ней чувствовалась сила. Та же сила, которую он видел в аспекте и мастере Соллисе. Ваэлин обнаружил, что помимо собственной воли пялится на нее.

– Ваэлин, – спросила она, – знаешь ли ты, кто мы?

Пытаться угадать смысла не было.

– Не знаю, миледи.

Толстяк крякнул и сунул в рот вишенку.

– Еще один невежественный щенок! – сказал он, шумно чавкая. – Вас, маленьких дикарей, не учат ничему, кроме искусства резни, так, что ли?

– Нас учат защищать Верных и Королевство, сударь.

Толстяк прекратил жевать. Его презрение внезапно сменилось гневом.

– Вот мы и посмотрим, что вы знаете о Вере, молодой человек! – ровным тоном произнес он.

– Я – Элера Аль-Менда, – сказала белокурая женщина. – Аспект Пятого ордена. А это – мои собратья-аспекты, Дендриш Хендрил из Третьего ордена, – она указала на толстяка в зеленом, – и Корлин Аль-Сентис из Четвертого ордена.

Тощий человек в черном торжественно кивнул.

Ваэлин был несколько ошеломлен, очутившись в столь высоком обществе. Три аспекта в одной комнате, и все три говорят с ним! Он понимал, что ему следовало бы чувствовать себя польщенным, но вместо этого испытывал лишь леденящую неуверенность. Что же три аспекта из других орденов станут спрашивать его об истории его собственного?

– Ты гадаешь о том, при чем тут заученные тобой факты из захватывающей истории Шестого ордена с его бесчисленными кровавыми банями, – толстяк Дендриш Хендрил сплюнул вишневую косточку в изящно вышитый платочек. – Твои мастера сбили тебя с толку, мальчик. Мы не станем задавать вопросы про давно усопших героев или битвы, о которых лучше не вспоминать. Это не то знание, что нам нужно.

Элера Аль-Менда с улыбкой посмотрела на собрата-аспекта.

– Дражайший мой брат, думаю, нам стоит подробнее объяснить, в чем состоит испытание.

Глаза у Дендриша Хендрила слегка сузились, но он ничего не ответил и вместо этого потянулся за новой вишней.

– Испытание знанием, – продолжала Элера, снова обернувшись к Ваэлину, – уникально в том отношении, что все братья и сестры, проходящее обучение в каждом из орденов, обязаны его пройти. Здесь мы испытываем не силу, не ловкость и не памятливость. Мы проверяем знание: знание самого себя. Чтобы служить твоему ордену, недостаточно хорошо владеть оружием, точно так же и служители моего ордена нуждаются не только в искусстве исцеления. Это твоя душа делает тебя тем, кто ты есть, твоя душа руководит твоим служением Вере. Это испытание покажет нам – и тебе самому, – ведома ли тебе природа твоей собственной души.

– И не трудись лгать, – посоветовал Дендриш Хендрил. – Тут солгать все равно не получится, а попытаешься солгать – провалишь испытание.

Ваэлин почувствовал себя еще неувереннее. Ложь обеспечивала ему безопасность. Лгать сделалось необходимо, иначе было не выжить. Эрлин и Селла, волк в лесу и убитый им убийца… Все тайны окутаны ложью. Борясь с паникой, мальчик все же заставил себя кивнуть и сказать:

– Я понял, аспект.

– Ничего ты не понял, парень. Ты уже обосрался от страха. Я отсюда чую.

Улыбка аспекта Элеры несколько поблекла, но она все же не сводила глаз с Ваэлина.

– Тебе страшно, Ваэлин?

– Это часть испытания, аспект?

– Испытание началось, как только ты переступил порог. Ответь мне, пожалуйста.

«Лгать нельзя…»

– Я… несколько тревожусь. Я не знаю, чего ждать. И не хочу покидать орден.

Дендриш Хендрил фыркнул.

– Скорее уж, боишься встретиться со своим отцом! Думаешь, он будет рад тебя видеть?

– Не знаю, – честно ответил Ваэлин.

– Твой отец хотел, чтобы тебя вернули ему, – сказала Элера. – Разве это не говорит о том, что ты ему небезразличен?

Ваэлин неловко поежился. Он так долго избегал воспоминаний об отце или подавлял их, что теперь ему было тяжко отвечать на подобные вопросы.

– Я не знаю, что это значит. Я… я почти не знал его до того, как попал сюда. Он часто уезжал, сражался за короля, а когда он бывал дома, то почти не разговаривал со мной.

– Так ты, значит, его ненавидишь? – осведомился Дендриш Хендрил. – Да, это я могу понять!

– Я не испытываю к нему ненависти. Я его не знаю. Он мне не родной. Моя семья здесь.

Тут впервые заговорил тощий, Корлин Аль-Сентис. Голос у него был грубый и хриплый.

– Во время испытания бегом ты убил человека, – сказал он, впившись своим свирепым взглядом в глаза Ваэлина. – Тебе это понравилось?

Ваэлин был ошеломлен. «Они знают! Что же еще им известно?»

– Аспекты делятся информацией, парень, – сказал ему Дендриш Хендрил. – На том и стоит наша Вера. Единство целей, объединяющее доверие. Оттого и Королевство наше зовется Объединенным. И тебе стоит не забывать об этом. Не тревожься: твои грязные делишки дальше нас не пойдут. Отвечай же на вопрос аспекта Сентиса.

Ваэлин перевел дух, стараясь унять гулкий стук в груди. Он вспомнил испытание бегом, звон тетивы, спасший его от стрелы убийцы, вялую, безжизненную маску, в которую превратилось лицо убитого, тошноту, которая накатила, пока он пилил стрелу ножом…

– Нет. Мне это не понравилось.

– Ты об этом жалеешь? – не отставал Корлин Аль-Сентис.

– Этот человек пытался меня убить. У меня не было выбора. Я не могу жалеть о том, что остался в живых.

– Так это все, что тебя заботит? – спросил Дендриш Хендрил. – Главное, в живых остаться?

– Меня заботят мои братья, меня заботит Вера и Королевство…

«Меня заботит судьба Селлы-отрицательницы и Эрлина, который помогал ей скрыться. Но я не могу сказать, что особенно забочусь о вас, аспект».

Мальчик напрягся, ожидая упрека или наказания, но трое аспектов ничего не сказали, лишь обменялись непроницаемыми взглядами. «Они слышат ложь! – осознал Ваэлин. – Но не мысли». От них можно скрыть многое, и лгать не придется. Молчание станет его щитом.

Следующей заговорила аспект Элера, ее вопрос оказался самым неприятным из всех, что были заданы до сих пор.

– Помнишь ли ты свою мать?

Смятение Ваэлина внезапно сменилось яростью.

– Входя в этот дом, мы оставляем позади семейные узы!..

– Не дерзи, парень! – оборвал его аспект Хендрил. – Мы спрашиваем, ты отвечаешь. Только так, и не иначе.

У Ваэлина заныла челюсть – так сильно он стискивал зубы, сдерживая гневный ответ. Пытаясь обуздать свой гнев, он проскрежетал:

– Конечно, я помню свою мать.

– Я тоже ее помню, – сказала аспект Элера. – Она была добрая женщина и многим пожертвовала ради того, чтобы выйти за твоего отца и произвести на свет тебя. Она, как и ты, избрала жизнь в служении Вере. Она некогда была сестрой Пятого ордена и пользовалась большим уважением за свое искусство целительницы. Ей предстояло стать одной из мастеров нашего Дома. Быть может, со временем она сделалась бы и аспектом. По велению короля она отправилась вместе с его войском, когда оно выступило в поход во время первого восстания в Кумбраэле. Она повстречала твоего отца, когда тот лежал раненный после битвы в Святилищах. Она лечила ему раны, и между ними возникла любовь, и она покинула орден, чтобы выйти замуж. Знал ли ты об этом?

Ваэлин, онемевший от потрясения, сумел только молча покачать головой. Его детские воспоминания о жизни вне ордена потускнели от времени и от того, что он намеренно подавлял их, однако он помнил, как у него время от времени возникали подозрения, что его родители – люди различного происхождения: очень уж по-разному они говорили, и корявая, безграмотная речь отца слишком сильно контрастировала с гладкой и точной речью матери. Кроме того, отец плохо умел вести себя за столом, часто забывал о ноже и вилке, лежащих рядом с тарелкой, и хватал еду руками, искренне удивляясь, когда матушка мягко укоряла его: «Прошу тебя, дорогой, ты же не в казарме!» Но Ваэлину и в голову не приходило, что когда-то она тоже служила Вере…

– Будь она жива, – голос аспекта Элеры вернул его к действительности, – допустила бы она, чтобы ты отдал свою жизнь ордену?

Искушение солгать было почти непреодолимым. Ваэлин знал, что сказала бы матушка, что бы она почувствовала, увидев его в этом одеянии, с лицом и руками, разбитыми и ссаженными в кровь на тренировках, как ей было бы больно. Но если сказать это вслух, это сделается реальностью, и от этого уже не спрячешься. Но Ваэлин понимал, что это ловушка. «Они хотят, чтобы я солгал, – осознал он. – Хотят, чтобы я провалился».

– Нет, – ответил он. – Она ненавидела войну.

Вот, он это сказал. Он ведет жизнь, которой его мать ни за что бы для него не хотела, он не чтит ее память…

– Она тебе сама это говорила?

– Нет, она говорила это моему отцу. Она не хотела, чтобы он уезжал на войну с мельденейцами. Она говорила, что ее тошнит от запаха крови. Она бы ни за что не хотела такой жизни мне.

– И что ты чувствуешь по этому поводу? – настойчиво спросила Элера.

Он машинально, не раздумывая ответил:

– Я чувствую себя виноватым.

– И все-таки ты остался, когда была возможность уйти.

– Я чувствовал, что мне следует быть здесь. Следует остаться с моими братьями. Следует узнать все то, чему может научить меня орден.

– Почему?

– Я… я думаю, потому, что так надо. Это то, чего требует от меня Вера. Я знаю меч и посох, как кузнец знает молот и наковальню. Я силен, проворен, ловок, и я…

Он запнулся, зная, что должен произнести это вслух, хотя ему этого ужасно не хотелось.

– И я умею убивать, – договорил он и посмотрел ей в глаза. – Я умею убивать, не колеблясь. Мне было суждено сделаться воином.

В комнате воцарилась тишина – слышно было только чавканье Дендриша Хендрила, жующего очередную вишню. Ваэлин посмотрел по очереди на каждого из них, удивляясь тому, что все они как будто избегали встречаться с ним взглядом. Реакция Элеры Аль-Менды его просто потрясла: она сидела, глядя на свои сцепленные руки, и вид у нее был такой, как будто она вот-вот расплачется.

Наконец Дендриш Хендрил нарушил молчание:

– Довольно, мальчик. Ты можешь идти. Смотри, ничего не говори своим товарищам, когда будешь выходить.

Ваэлин неуверенно поднялся.

– Испытание окончено, аспект?

– Да. Ты его выдержал. Поздравляю. Уверен, ты станешь гордостью Шестого ордена.

Его ядовитый тон недвусмысленно говорил о том, что, с его точки зрения, это не комплимент.

Ваэлин направился к двери, радуясь свободе: атмосфера в комнате была гнетущая, и под взглядами трех аспектов ему было не по себе.

– Брат Ваэлин!

Холодный, хриплый голос Корлина Аль-Сентиса остановил его, когда он уже потянулся к дверной ручке.

Ваэлин подавил тяжкий вздох и заставил себя развернуться. Корлин Аль-Сентис устремил на него свой пронзительный взгляд фанатика. Аспект Элера не поднимала глаз, Дендриш Хендрил взглянул на него рассеянным, скучающим взглядом.

– Да, аспект?

– Она к тебе прикоснулась?

Ваэлин, разумеется, сразу понял, кого он имеет в виду. Глупо было надеяться, что он сумеет избежать подобного вопроса.

– Вы имеете в виду Селлу, аспект?

– Да, Селлу-убийцу, отрицательницу и адептку Тьмы. Ведь ты помог тогда в глуши ей и предателю, не правда ли?

– Я тогда еще не знал их истинной сути, аспект.

Правда, скрывающая ложь. Ваэлин почувствовал, как на спине у него выступил пот. Только бы по лицу ничего не заметили!

– Это были всего лишь незнакомцы, застигнутые пургой. «Катехизис милосердия» велит нам относиться к незнакомцу как к брату.

Корлин Аль-Сентис приподнял голову, его немигающий взгляд сделался пристальным.

– Я не знал, что здесь преподают «Катехизис милосердия».

– Здесь его не преподают, аспект. Катехизису меня учила моя… моя матушка.

– Ах да. Эта дама была исполнена милосердия. Ты не ответил на мой вопрос.

Лгать нужды не было.

– Она не прикасалась ко мне, аспект.

– Ведома ли тебе сила ее прикосновения? И то, что она делает с душами людей?

– Брат Макрил мне рассказал. Воистину, мне повезло, что я сумел избегнуть подобной участи.

– Воистину.

Взгляд аспекта смягчился, но не намного.

– Тебе, возможно, кажется, что испытание было суровым, но ты сознаешь, что впереди тебя ждут куда более суровые испытания. Жизнь в твоем ордене легкой не была никогда. Многие из твоих братьев впадут в безумие или будут искалечены прежде, чем Ушедшие призовут их к себе. Ведаешь ли ты это?

– Да, аспект, – кивнул Ваэлин.

– Твое решение остаться, когда ты мог бы уйти, не запятнав свое имя, делает тебе честь. Твоя преданность Вере не будет забыта.

Ваэлин, непонятно почему, почувствовал в этих словах угрозу – угрозу, которой, возможно, сам аспект даже и не заметил. Однако мальчик заставил себя ответить:

– Спасибо, аспект.

Выйдя за порог, он тихо прикрыл за собой дверь, привалился к ней спиной и шумно, с облегчением выдохнул. И лишь через несколько секунд обнаружил, что остальные выжидательно смотрят на него. Они выглядели озабоченными, особенно Дентос.

– Помоги мне Вера! – прошептал Дентос, явно устрашенный видом Ваэлина.

Ваэлин распрямился, заставил себя слабо улыбнуться и зашагал прочь, стараясь не бежать.

* * *

Испытание знанием повергло в уныние всех, кроме Дентоса. Каэнис сделался молчалив, Баркус говорил односложными репликами, Норта стал агрессивно-язвительным, а Ваэлин так глубоко ушел в воспоминания о матери, что до конца дня блуждал как в каком-то сумрачном тумане: он потом смутно вспоминал, как бросал Меченому объедки, отвергая все его попытки поиграть, а после присоединился к товарищам, которые рассеянно играли в ножички на тренировочном поле.

– Ну и фигня же это испытание, – сказал Дентос, единственный из всех сохранивший подобие хорошего настроения, запуская ножик в небеса, навстречу мишени, подброшенной Баркусом. Его жизнерадостность раздражала тем сильнее, что он как будто не замечал настроения товарищей. – Ну, в смысле, они же меня даже ничего не спрашивали об ордене, все про маманю да про то, где я вырос. Эта дама-аспект, Элера как ее там, спросила, не тоскую ли я по дому. Тоскую? Да кому захочется вернуться в эту помойную яму!

Он подобрал мишень, вытащил застрявший в ней ножик и подбросил мишень в воздух для броска Норты. Норта промахнулся – и так сильно промахнулся, что его нож едва не угодил Дентосу в голову.

– Эй, осторожнее!

– Кончай трепаться про испытание! – потребовал Норта тоном, не сулившим ничего хорошего.

– А что такого-то? – рассмеялся Дентос, неподдельно озадаченный. – Мы же все его прошли, верно? Мы все остаемся здесь и сможем пойти на летнюю ярмарку!

Ваэлин удивился: почему ему до сих пор не пришло в голову, что испытание они все прошли успешно? «Да потому, что я совсем не чувствую себя победителем», – осознал он.

– Дентос, нам просто не хочется об этом говорить, – сказал он. – Нам это далось далеко не так легко, как тебе. Давай больше не упоминать об этом, ладно?

Общим счетом шесть мальчиков из других групп провалили испытание и вынуждены были уйти. На следующее утро ребята смотрели, как они уходят: темные, сутулящиеся фигурки в тумане, молчаливо бредущие к воротам со своими жалкими пожитками, которые им дозволено было оставить себе. По двору эхом разносилось всхлипывание. Трудно было сказать, кто из мальчиков плачет и один плачет или все. Казалось, это тянулось долго-долго, даже после того, как фигурки исчезли из виду.

– Уж я-то слез проливать не стал бы, это точно! – заметил Норта. Они стояли на стене, плотно кутаясь в плащи, дожидаясь, пока жаркие солнечные лучи развеют туман и в трапезной подадут завтрак.

– Хотелось бы знать, куда они теперь? – сказал Баркус. – И есть ли им куда пойти?

– В королевскую стражу, – ответил Норта. – Там полно изгоев из ордена. Может, оттого-то они нас так и ненавидят.

– Да ну в жопу! – буркнул Дентос. – Я-то знаю, куда бы я подался. Прямиком в гавань. И устроился бы на один из тех больших торговых кораблей, что идут на запад. Дядюшка Фантис плавал на корабле на Дальний Запад, а когда вернулся, денег у него было как грязи. Шелка, снадобья… Единственный богатый человек за всю историю нашей деревни. Хотя проку ему с этого было мало: года не прошло, как он помер от черной немочи, которую подцепил у какой-то портовой девки.

– Да на корабле никакой жизни нет, насколько я слышал, – возразил Баркус. – Кормят плохо, порют то и дело, вкалывать заставляют от зари до зари. Наверно, все как в ордене, не считая кормежки. Нет, я бы ушел в леса и сделался знаменитым разбойником! Собрал бы собственную банду головорезов, но только мы бы никого резать не стали. Просто отбирали бы у путников золото и драгоценности, и то только у богатых. У бедных и грабить-то нечего.

– Да, брат, вижу, ты все тщательно продумал, – сухо заметил Норта.

– Ну, надо же все заранее спланировать. А ты? Ты бы куда подался?

Норта отвернулся к воротам, по-прежнему окутанным утренним туманом. Лицо у него было исполнено такой тоски, какой Ваэлин никогда прежде не видел.

– Домой, – тихо сказал он. – Я бы просто вернулся домой.

Глава пятая

Примерно через неделю после испытания знанием мастер Соллис отвел их в просторное, темное, похожее на пещеру здание во дворе. Внутри было жарко, разило дымом и металлом. Там их ждал мастер Джестин, главный кузнец ордена, который редко показывался наружу. Это был крупный человек, от которого веяло силой и уверенностью в себе. Он стоял, сложив на груди могучие руки, его волосатое тело было испещрено множеством розовых шрамов от брызг раскаленного металла, вылетевших из горна. Ваэлин был ошеломлен мощью этого человека. Интересно, чувствует ли ее он сам?

– Мастер Джестин скует вам мечи, – сообщил Соллис. – Ближайшие две недели вы будете работать под его началом и помогать в кузнице. К тому времени, как вы покинете кузницу, у каждого из вас будет меч, который вы станете носить все то время, что проведете в ордене. Не забывайте, что мастер Джестин далеко не так добр и милостив, как я, так что слушайтесь его как следует.

Оставшись наедине с кузнецом, мальчики стояли молча, а он рассматривал их, меряя своими ярко-голубыми глазами каждого по очереди.

– Ты! – кузнец ткнул толстым чумазым пальцем в Баркуса, который разглядывал свежеоткованные алебарды. – Тебе уже доводилось бывать в кузнице.

Баркус замялся.

– Мой па… я вырос рядом с кузницей в Нильсаэле, мастер.

Ваэлин приподнял бровь, переглянувшись с Каэнисом. Баркус строго соблюдал правила и ничего или почти ничего не рассказывал о своем детстве, и теперь мальчики были удивлены, обнаружив, что его отец был мастеровым. Мальчишки, у чьих отцов было свое ремесло, редко оказывались в ордене: мальчику, у которого есть будущее, ни к чему искать свою судьбу на стороне.

– Как мечи куют, когда-нибудь видел? – спросил у него мастер Джестин.

– Нет, мастер. Ножи, лемехи для плугов, много-много подков, пару флюгеров…

Баркус хихикнул. Мастер Джестин остался невозмутим.

– Флюгер-то сковать – дело непростое, – сказал он. – С этим не всякий кузнец управится. Такое дозволено ковать только настоящим мастерам. Такое уж правило в гильдии: ковать металл, читающий песнь ветра, – это редкое мастерство. А ты не знал, что ли?

Баркус отвел глаза, и Ваэлин понял, что он почему-то чувствует себя пристыженным. Ваэлин видел, что между Баркусом и кузнецом нечто произошло: что-то такое, чего им, остальным, не понять. Видимо, это имело отношение к этому месту и ремеслу, которым тут занимаются, но Ваэлин знал, что Баркус об этом говорить не станет. Он по-своему был не менее скрытен, чем остальные.

– Нет, мастер, – только и ответил он.

– Это место, – сказал мастер Джестин и развел руками, указывая на всю кузницу разом, – это место – часть ордена, но принадлежит оно мне. Я тут король, аспект, командор, лорд и мастер. Играм тут не место. Шалостям тоже. Тут можно только работать и учиться. Орден требует, чтобы вы владели искусством работы с металлом. Чтобы как следует владеть оружием, необходимо постичь природу его изготовления, стать частью ремесла, которое производит его на свет. Мечи, которые вы здесь изготовите, будут спасать вам жизнь и оборонять Веру во все грядущие годы. Трудитесь на совесть, и получите меч, на который можно положиться, надежный клинок с лезвием, которым можно рассечь стальную пластину. А станете работать спустя рукава – ваш меч сломается в первом же бою, и тогда вам конец.

Он снова обернулся к Баркусу. Его холодный взгляд сделался вопрошающим.

– Вера есть источник нашей силы, однако наше служение требует стали. Сталь есть тот инструмент, которым мы служим Вере. Все ваше будущее – это сталь и кровь. Это понятно?

Все пробормотали, что понятно, но Ваэлин понял, что вопрос был адресован исключительно Баркусу.

Остаток этого дня они подбрасывали уголь в горн и таскали в кузницу связки железных заготовок из тяжело груженной телеги во дворе. Мастер Джестин стоял у наковальни, и его молот не переставая отбивал певучий ритм по металлу. Время от времени кузнец поднимал глаза, отдавая короткие распоряжения среди фонтанов искр. Ваэлин находил эту работу унылой и монотонной, горло у него драло от дыма, уши глохли от непрестанного звона молота.

– Теперь-то я понимаю, Баркус, отчего тебе не нравилась жизнь в кузнице, – заметил он в конце дня, когда мальчики устало плелись к себе в спальню.

– Да уж, это точно! – согласился Дентос, массируя ноющие руки. – Как по мне, куда лучше целый день из лука стрелять!

Баркус ничего не ответил и весь вечер молчал, пока прочие устало ворчали. Ваэлин видел, что он едва слышит их и что его мысли по-прежнему поглощены вопросами, которые задал ему мастер Джестин: тем, что он спросил на словах, и тем, что он спросил взглядом.

* * *

На следующий день они снова вернулись в кузницу и снова принялись таскать и ворочать, на этот раз мешки с углем в большое помещение, которое служило топливным складом. Мастер Джестин почти ничего не говорил – он был занят тем, что тщательно осматривал каждую из железных заготовок, которые они принесли накануне: кузнец по очереди подносил каждую заготовку к свету, проводил по ней пальцами и либо удовлетворенно хмыкал и кидал обратно в общую груду, либо раздраженно цокал языком и откладывал в небольшую, но растущую кучу брака.

– Что он там высматривает? – поинтересовался Ваэлин, который, кряхтя, затаскивал на склад очередной мешок. – Железка и есть железка, все они одинаковые!

– Примеси, – ответил Баркус, бросив взгляд на мастера Джестина. – Заготовки откованы другим кузнецом, по всей вероятности, не таким искусным, как наш мастер. Вот он и проверяет, чтобы убедиться, что изготовивший их кузнец добавил в них не слишком много некачественного железа.

– А как он определяет?

– На ощупь, в основном. Эти заготовки сделаны из многих слоев железа, скованных вместе, а потом скрученных и расплющенных. В результате на металле остается узор. Хороший кузнец может отличить качественную заготовку от некачественной просто по этому узору. Я слышал про таких, которые отличали даже по запаху!

– А ты так можешь? В смысле, на ощупь, а не по запаху?

Баркус расхохотался, и Ваэлин уловил в его смехе нотку горечи.

– Да мне и за тыщу лет так не научиться!

В полдень явился мастер Соллис и велел им отправляться на тренировочное поле, тренироваться на мечах: сказал, что им нельзя терять навыки. После тяжкого труда в кузнице они еле ворочались, и Соллис пускал розгу в ход куда чаще обычного, хотя Ваэлин заметил, что бьет она далеко не так больно, как прежде. Он мимоходом задался вопросом, не смягчает ли мастер Соллис удары нарочно, но тут же отмахнулся от этой мысли. Это не мастер Соллис становится мягче, это они становятся жестче. «Он нас выковал, – осознал Ваэлин. – Он наш кузнец».

* * *

– Пора разжигать горн, – сказал им мастер Джестин, когда они вернулись в кузницу, наскоро умяв свой обед. – Про горн вам следует помнить только одно.

Он протянул руки, демонстрируя многочисленные шрамы поверх бугристых мускулов.

– Он горячий.

Он заставил их опорожнить несколько мешков угля в кирпичное кольцо, служившее горном, потом велел Каэнису его разжечь: для этого необходимо было заползти снизу и подпалить дубовую щепу в специальном отверстии. Ваэлин от такого поручения был бы не в восторге, но Каэнис без колебаний заполз под горн с горящей свечкой в руке. Через несколько секунд он вынырнул обратно, чумазый, но целый и невредимый.

– Похоже, неплохо разгорелось, мастер, – доложил он.

Мастер Джестин, не обратив на него внимания, присел на корточки, наблюдая за разгорающимися углями.

– Ты!

Он кивнул на Ваэлина: кузнец никогда не звал их по имени, явно считая необходимость заучивать имена бесполезной помехой.

– К мехам. И ты тоже, – он указал пальцем на Норту. Баркусу, Дентосу и Каэнису было велено стоять и ждать других поручений.

Вскинув свой тяжелый квадратный молот, мастер Джестин взял из груды рядом с наковальней одну из железных заготовок.

– Клинок азраэльского образца куется из трех заготовок, – сообщил он мальчикам. – Из толстой куется сердцевина, и из двух потоньше – края лезвия. Эта, – он продемонстрировал им заготовку, – предназначена для лезвия. Заготовке необходимо придать нужную форму, прежде чем она будет сварена с остальными. Лезвие меча ковать сложнее всего, оно должно быть тонким, но прочным, оно должно хорошо резать, но при этом выдерживать удары других клинков. Посмотрите на металл, внимательно посмотрите!

Он сунул заготовку под нос каждому по очереди. Его грубый, неровный голос почему-то звучал завораживающе.

– Видите вот тут черные пятнышки?

Ваэлин пригляделся повнимательнее и действительно разглядел на темно-сером фоне железа крохотные черные вкрапления.

– Это называется «звездное серебро», потому что, когда его нагревают в огне, оно сияет ярче небес, – продолжал Джестин. – Но это не серебро, это разновидность железа, редкая разновидность. Его добывают в земле, как и все металлы, в нем нет ни капли Тьмы. Но именно благодаря ему мечи ордена прочнее прочих. Благодаря ему ваши клинки выдержат удары, от которых иные разлетятся вдребезги, и, если вы будете достаточно искусно ими владеть, смогут рубить кольчуги и доспехи. Это наша тайна. Берегите ее как зеницу ока!

Он махнул Ваэлину и Норте, давая знак качать меха, и стал наблюдать, как их усилия мало-помалу вознаграждаются: черная масса угля начала светиться оранжево-красным.

– А теперь, – сказал он, поднимая молот, – смотрите внимательно, пробуйте и учитесь!

Ваэлин с Нортой обливались по́том, ворочая тяжелую деревянную рукоятку мехов – с каждым новым потоком воздуха, который они направляли в горн, в кузнице становилось все жарче. И воздух делался все гуще, так что даже дышать стало трудно.

«Ну же, давайте дальше, ради святой Веры!» – стонал про себя Ваэлин. Скользкие от пота руки нещадно ныли, а мастер Джестин все ждал… ждал… ждал…

Наконец, удовлетворившись, кузнец взял заготовку железными щипцами и, сунув ее в горн, дождался, пока оранжево-красное свечение передалось металлу и растеклось по всей его длине. Потом Джестин вынул заготовку и положил ее на наковальню. Первый удар был легким, не более чем постукиваньем. Из заготовки вылетело маленькое облачко искр. Потом кузнец взялся за работу всерьез. Молот взлетал и падал с четкостью барабанной дроби, искры летели фонтаном, молот временами расплывался в воздухе – с такой скоростью Джестин им махал. Как ни странно, поначалу светящаяся заготовка почти не менялась, хотя к тому времени, как мастер Джестин снова сунул ее в горн и нетерпеливо махнул Ваэлину и Норте, чтобы они качали сильнее, заготовка вроде бы немного удлинилась.

Казалось, это тянулось не менее часа, хотя на самом деле прошло, наверное, минут десять. Мастер Джестин бил молотом по заготовке, возвращал ее в горн, снова бил. Ваэлин обнаружил, что мечтает оказаться на тренировочном поле: лучше уж рукопашный бой на мерзлой земле, чем эта пытка. Когда наконец мастер Джестин дал им знак остановиться, они оба, пошатываясь, отошли от мехов и высунули голову за дверь, алчно хватая сладостный воздух.

– Этот ублюдок нас уморить норовит! – выдохнул Норта.

– А ну, давайте сюда! – рявкнул мастер Джестин, и мальчики бросились обратно. – Давайте, привыкайте к настоящей работе! Глядите сюда.

Он показал им заготовку. Первоначально это был круглый пруток, теперь она превратилась в трехгранную полоску металла длиной около ярда.

– Вот, это лезвие. Пока оно выглядит грубым, но, будучи сварено со своими собратьями, оно сделается острым, сверкающим и грозным.

К мехам было велено встать Дентосу и Каэнису, и мастер Джестин взялся за вторую заготовку. Звон молота гулко вторил их тяжелому дыханию. Закончив второе лезвие, кузнец взялся за толстую центральную заготовку. Его удары сделались сильнее и резче. Он вытянул заготовку в длину, вровень с лезвиями, потом сформировал выпуклую грань вдоль нее. К тому времени, как он закончил, Каэнис с Дентосом валились с ног, и к мехам встали Баркус с Ваэлином. Кузнец стянул все три заготовки скобой у основания и приготовился соединять их.

– Сварка заготовок – главное испытание для кузнеца-мечника, – сообщил им Джестин. – Научиться этому труднее всего. Ударишь слишком сильно – испортишь клинок, ударишь слишком слабо – заготовки не соединятся.

Он взглянул на Ваэлина с Баркусом.

– Качайте сильнее, огонь нужен жаркий! Не отлынивать!

За работой Ваэлин молился только о том, чтобы все поскорее закончилось, но обратил внимание, что Баркус не сводит глаз с мастера Джестина. Баркус равномерно поднимал и опускал руки, как будто не замечая боли, и его внимание было неотрывно приковано к тому, что происходило на наковальне. Поначалу Ваэлин удивился: что там такого интересного? Ну, лупит человек молотком по железке, тоже мне, зрелище. Ничего особенно таинственного Ваэлин тут не видел. Но, проследив направление взгляда Баркуса, он и сам поневоле увлекся тем, как клинок обретает форму, как три заготовки сливаются воедино под ударами молота. Время от времени, когда мастер Джестин вынимал клинок из горна, на лезвиях вспыхивали искорки звездного серебра, сияя так ярко, что мальчик вынужден был отводить глаза. Он верил в то, что сказал кузнец: что звездное серебро – это обычный металл, – но все равно ему делалось как-то не по себе.

– Ты! – мастер Джестин кивнул Норте, заканчивая формировать острие. – Подтащи ведро поближе!

Норта послушно подтащил тяжелое деревянное ведро поближе к наковальне. Ведро было налито почти вровень с краями, и, когда Норта бухнул его на место, вода выплеснулась ему на ноги.

– Вода соленая, – сообщил им Джестин. – Клинок, закаленный в рассоле, всегда будет прочнее, чем тот, что закален в пресной воде. Отойдите, сейчас закипит.

Он крепко ухватился за хвостовик клинка и погрузил клинок в ведро. Вода забурлила, повалил пар – жар стал уходить в воду. Кузнец держал клинок в воде, пока кипение не улеглось, потом вынул исходящий паром меч и выставил его на всеобщее обозрение. Клинок был черным, металл был покрыт нагаром, однако мастер Джестин, похоже, остался им доволен. Лезвия вышли прямыми, острие – совершенно симметричным.

– Ну а теперь начинается настоящая работа, – сказал мастер Джестин. – Ты! – он обернулся к Каэнису. – Раз ты разжигал горн, можешь взять его себе.

– Э-э… – протянул Каэнис: он явно не мог решить, считать это за честь или за проклятье. – Спасибо, мастер…

Джестин отнес клинок в дальний конец кузницы и положил его на верстак рядом с большим ножным точилом.

– Только что откованный клинок, считай, еще не родился, – сообщил кузнец мальчикам. – Его надо заточить, отполировать, довести…

Он поставил Каэниса к точилу и велел вращать его педалью, научив выдерживать правильный ритм, считая «раз-два, раз-два». Потом велел увеличить скорость и поднести клинок к точилу. Фонтаном полетели искры, Каэнис испуганно отпрыгнул, но Джестин велел ему стать на место и показал, как держать руки, чтобы заточка шла под нужным углом, и как водить клинком поперек камня, чтобы он оказался заточен на всю длину.

– Да, вот так, – буркнул он через некоторое время, когда Каэнис почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы точить клинок самостоятельно. – По десять минут на каждое лезвие, потом покажешь, что у тебя вышло. Остальные – назад к горну. Ты и ты – к мехам…

И так они трудились и потели у горна, семь долгих дней качания мехов, заточки лезвий и полировки готовых клинков до тех пор, пока весь нагар не сотрется и металл не засверкает серебром. Невредимым не ушел ни один. У Ваэлина остался на руке багровый шрам в том месте, куда брызнуло расплавленным металлом. Боль и вонь собственной горящей кожи были на редкость тошнотворными. Прочие тоже пострадали подобным же образом. Хуже всех пришлось Дентосу: он зазевался у точила, и искры полетели ему прямо в глаза. От искр осталась россыпь черных шрамиков у левого глаза, но зрение, по счастью, не пострадало.

Но, невзирая на изнеможение, риск получить увечье и монотонный труд, Ваэлин помимо своей воли обнаружил, что начинает увлекаться этим процессом. В этом была особая красота: постепенное рождение клинков под молотом мастера Джестина, ощущение лезвия, касающегося точильного камня, узор, проступающий на отполированном клинке, темные разводы на серо-голубоватой стали, как будто пламя горна каким-то образом застыло в металле.

– Это из-за соединения заготовок, – объяснял Баркус. – Там, где соединяются разные виды металла, остается знак. Наверно, на орденских клинках это особенно заметно, благодаря звездному серебру.

– Мне нравится, – сказал Ваэлин, поднимая полуотполированный клинок к свету. – Очень… интересно выходит.

– Это же просто металл, – Баркус вздохнул и снова отвернулся к точилу, на котором он правил свой собственный меч. – Знай себе кали, куй да точи. Ничего таинственного тут нет.

Ваэлин следил за приятелем, работающим у точила, за тем, как ловко движутся его руки, как умело он наводит кромку. Когда пришла очередь Баркуса, мастер Джестин даже не стал ему ничего показывать, просто отдал клинок и ушел восвояси. Кузнец каким-то образом видел, что Баркус и так все умеет. Они почти не разговаривали, лишь изредка односложно хмыкали или говорили «угу», так, словно много лет работали вместе. Однако Баркусу эта работа, похоже, не доставляла ни удовольствия, ни удовлетворения. Он брался за все с готовностью и мог посрамить своим умением любого из них, но на лице его все то время, что они находились в кузнице, отражалось несвойственное Баркусу угрюмое долготерпение, и веселел он лишь тогда, когда они возвращались на тренировочное поле или в трапезную.

На следующий день пришло время насаживать эфесы. Эфесы были изготовлены заранее, они были почти одинаковые. Мастер Джестин насадил их на клинки и закрепил тремя железными гвоздями, проходящими сквозь хвостовик. Мальчишкам же было поручено спилить шляпки гвоздей, чтобы они были заподлицо с дубовыми рукоятями.

– Вот и все, – сказал им Джестин под вечер. – Мечи ваши. Носите их с честью.

Это был единственный раз, когда он вел себя почти как другие мастера. Сказав это, он снова отвернулся к горну и не произнес больше ни слова. Мальчики остались стоять в нерешительности, держа в руках мечи и гадая, надо ли что-нибудь говорить в ответ.

– Э-э… – сказал Каэнис, – спасибо вам за наставления, мастер…

Джестин снял с наковальни недоделанный наконечник копья и принялся раздувать меха.

– Проведенное здесь время стало для нас очень… – начал было Каэнис, но Ваэлин ткнул его в бок и указал на дверь.

Когда они уже уходили, Джестин снова подал голос:

– Баркус Джешуа!

Они остановились. Баркус обернулся. Лицо у него сделалось настороженное.

– Да, мастер?

– Эта дверь для тебя всегда открыта, – сказал Джестин, не оборачиваясь. – Помощник мне пригодится.

– Извините, мастер, – сказал Баркус бесцветным тоном, – боюсь, мои занятия не оставляют на это времени.

Джестин отпустил меха и положил копейный наконечник в горн.

– Ну, когда устанешь от крови и дерьма, я по-прежнему буду здесь, и кузница тоже. Мы будем ждать.

* * *

Баркус пропустил вечернюю трапезу, чего на их памяти не случалось еще ни разу. Ваэлин отыскал его на стене после того, как навестил Меченого на псарне.

– Вот, принес тебе кой-каких объедков.

Ваэлин протянул ему узелок, в котором лежал пирог и несколько яблок.

Баркус кивнул вместо «спасибо», не сводя глаз с реки. Вниз по реке, к Варинсхолду, шла баржа.

– Ты хочешь знать, в чем дело, – сказал он, помолчав. Его тон, против обыкновения, не был ни шутливым, ни ироническим. Ваэлин похолодел, обнаружив в нем еле заметный оттенок страха.

– Только если ты сам захочешь рассказать, – ответил он. – У всех нас есть свои тайны, брат.

– Вроде того, почему ты так бережешь этот платочек? – Баркус указал на платок Селлы, который Ваэлин носил на шее. Ваэлин затолкал платок под одежду, похлопал Баркуса по плечу и повернулся, чтобы уйти.

– Это впервые случилось, когда мне исполнилось десять, – сказал Баркус.

Ваэлин остановился, ожидая продолжения. Баркус по-своему мог быть не менее скрытным, чем все остальные. Он либо станет рассказывать, либо нет, понукать и уговаривать его бесполезно.

– Отец приставил меня к работе в кузнице, когда я был еще маленьким, – продолжал Баркус, помолчав. – Мне там нравилось, нравилось смотреть, как он кует металл, нравилось, как светится в горне раскаленное железо. Некоторые говорят, будто ремесло кузнеца полно тайн. Для меня все это было так просто, так очевидно. Я все понимал с ходу. Отцу меня даже и учить-то особо не приходилось. Я просто знал, что делать. Я видел, какую форму примет металл, еще до того, как опустится молот, сразу знал, будет лемех резать землю или станет застревать и не отвалится ли подкова с копыта всего через несколько дней. Отец мною гордился, я это знал. Он у меня был не особо разговорчивый, не то что я, я-то в мать пошел, но я знал, что он гордится. Мне хотелось, чтобы он гордился мною еще сильнее. В голове у меня роились идеи: я представлял себе ножи, мечи, топоры, которые только и ждут, чтобы их выковали. И я точно знал, как их сделать и какой именно металл для этого потребуется. И вот однажды ночью я пробрался в кузницу, чтобы выковать одну вещь. Охотничий нож, безделицу, как мне казалось. Подарок для отца к Зимнепразднику.

Он помолчал, глядя в ночь. Баржа уходила все дальше вниз по реке, фигуры матросов на палубе выглядели смутными и призрачными в свете носового фонаря.

– И вот, значит, ты сделал нож, – подсказал Ваэлин. – Но твой отец… он рассердился, да?

– Да нет, не рассердился, – с горечью ответил Баркус. – Он перепугался. Клинок был прокован в четыре слоя, чтобы вышел прочнее, лезвие достаточно острое, чтобы разрезать шелк или пробить доспех, и такое блестящее, что в него можно было смотреться, как в зеркало.

Легкая улыбка, появившаяся было у него на губах, тут же исчезла.

– Он выкинул его в реку и велел мне никогда никому об этом не рассказывать.

Ваэлин удивился.

– Но ведь ему бы следовало гордиться! Его сын сделал такой нож! Чего же он испугался?

– Отец многое повидал в жизни. Он путешествовал с войском лорда, служил на купеческом корабле в восточных морях, но никогда еще не видел ножа, откованного в кузнице с холодным горном.

Ваэлин удивился еще сильнее.

– А тогда как же ты…

Но что-то в лице Баркуса заставило его остановиться.

– Нильсаэльцы – замечательные люди во многих отношениях, – продолжал Баркус. – Закаленные, дружелюбные, гостеприимные. Но больше всего на свете они боятся Тьмы. У нас в деревне жила когда-то старуха, которая умела исцелять прикосновением – по крайней мере, так говорили. Ее уважали за ее труды, но всегда боялись. И когда пришла «красная рука», она ничего не смогла сделать, чтобы ее остановить. Десятки людей умерли, каждая семья в деревне кого-нибудь потеряла, а она сама даже не заразилась. И ее заперли в доме и дом подожгли. Развалины так и стоят на прежнем месте, ни у кого не хватило духу там построиться.

– Но как же ты сделал тот нож, Баркус?

– До сих пор не знаю. Я помню, как ковал металл на наковальне, помню молот у себя в руке. Помню, как насаживал рукоятку. Но, хоть убей, не могу припомнить, чтобы я разжигал горн. Как будто, стоило мне взяться за работу, я потерял себя самого, словно я был всего лишь орудием, вроде молота… словно что-то иное работало моими руками.

Он потряс головой: это воспоминание явно его тревожило.

– После этого отец меня в кузню больше не пускал. Отвел меня к старому Калусу, коннозаводчику, сказал, что, уж как он ни бился со мной, а кузнеца из меня не выйдет. И обещал ему по пять медяков в месяц за то, чтобы он обучил меня своему ремеслу.

– Он пытался тебя защитить, – сказал Ваэлин.

– Да я знаю. Но для ребенка это все выглядело совсем иначе. Как будто… как будто он испугался того, что я сделал, и боится, как бы я его не опозорил. Я даже подумал, вдруг он мне завидует. Ну и я решил ему доказать, показать ему, на что я способен на самом деле. Я дождался, пока он уехал на летнюю ярмарку, торговать, и вернулся в кузню. Там и работать-то было особо не с чем, старые подковы да гвозди. Большую часть запасов отец увез с собой на ярмарку. Но я взял то, что он оставил, и сделал нечто… нечто особенное.

– И что же? – спросил Ваэлин, представляя себе могучие мечи и сверкающие топоры.

– Солнечный флюгер.

Ваэлин нахмурился.

– Это как?

– Ну, как обычный флюгер, только вместо направления ветра показывает на солнце. Где бы на небе оно ни находилось, ты всегда будешь знать, сколько времени, даже если небо в тучах. А когда солнце садится, он показывает на землю и следит за ним под землей. Я его еще и красивым сделал, с пламенем, вырывающимся из оси, и все такое.

Ваэлин мог только догадываться, сколько должна стоить такая штука и сколько шуму она могла наделать в деревне, где все боятся Тьмы.

– И что с ним стало?

– Не знаю. Наверно, отец его пустил в переплавку. Он возвращается с ярмарки, а я стою и показываю ему, что я сделал. Очень я был собой доволен. Он велел мне собираться. Мать была в гостях у тетки, так что ему не пришлось с ней объясняться. Вера знает, что он ей сказал, когда она вернулась и увидела, что меня нет. Мы три дня провели в дороге, потом сели на корабль до Варинсхолда и оттуда приехали сюда. Он какое-то время поговорил с аспектом и оставил меня у ворот. Сказал, что если я хоть кому-нибудь проболтаюсь, что я умею делать, меня точно убьют. Сказал, тут я буду в безопасности.

Он коротко хохотнул.

– Трудно поверить, что он думал, будто делает мне добро. Иногда я думаю, что он просто заблудился по дороге к Дому Пятого ордена.

Ваэлин отмахнулся от воспоминания о топоте копыт и, вспомнив историю Селлы, сказал:

– Он был прав, Баркус. Никому не рассказывай. Может, и мне-то рассказывать не стоило.

– А ты что, меня убить собираешься, что ли?

Ваэлин мрачно улыбнулся.

– Ну, по крайней мере, не сегодня.

Они стояли на стене в дружеском молчании и провожали взглядом баржу, пока она не миновала поворот и не скрылась из виду.

– А знаешь, он небось знает, – сказал Баркус. – Ну, мастер Джестин-то. Он небось нюхом чует, что я умею.

– Ну откуда же ему это знать?

– Да потому, что я и сам в нем чую то же самое.

Глава шестая

На следующий день они впервые вышли на тренировку со своими новыми мечами. Ваэлину показалось, будто половина урока ушла на то, что их учили правильно привязывать меч за спиной, так, чтобы быстро выхватывать его через плечо.

– Туже, Низа! – Соллис резко дернул за поясной ремень Каэниса, тот охнул от боли. – Если эта штука разболтается в бою, ты об этом скоро узнаешь. Где тебе врагов убивать, если ты в собственной перевязи путаешься!

Потом они провели больше часа, обучаясь правильно выхватывать меч: плавным, стремительным движением. Это было куда труднее, чем казалось, если смотреть на мастера Соллиса. Надо было оттянуть большим пальцем кожаный ремешок, плотно удерживающий меч в ножнах, и вытащить меч, не зацепившись и не порезавшись. Их первые попытки выходили настолько неуклюжими, что Соллис заставил их дважды обежать вокруг всего поля на полной скорости. Непривычная тяжесть мечей делала их медлительными.

– Живей, Сорна! – подхлестнул Соллис спотыкающегося Ваэлина. – И ты, Сендаль, чего ноги волочишь?

Потом заставил их попробовать еще раз.

– Делайте это как следует! Чем быстрее меч окажется у вас в руке и вы будете готовы к бою, тем меньше вероятность, что какой-нибудь ублюдок выпустит вам кишки наружу.

После еще нескольких забегов и нескольких выволочек Соллис, наконец, решил, что у них начинает получаться. Почему-то сегодня от него больше всего доставалось Ваэлину и Норте: розга обрушивалась на них чаще, чем на всех прочих. Ваэлин подозревал, что это наказание за какую-нибудь забытую провинность. За Соллисом такое иногда водилось: он частенько припоминал былые проступки несколько недель или месяцев спустя.

Когда урок был окончен, он выстроил мальчишек и сделал объявление:

– Завтра вас, мелких засранцев, отпустят одних на летнюю ярмарку. Возможно, городские мальчишки примутся вас задирать, чтобы показать себя. Постарайтесь никого не убить. Местные девицы тоже могут вами заинтересоваться. Держитесь от них подальше. Сендаль, Сорна, вы никуда не идете. Я вам покажу, как отлынивать от дела!

Ваэлин, раздавленный разочарованием и несправедливостью, только беспомощно уставился на наставника. Норта же сумел выразить свои чувства в полной мере.

– Да вы что, издеваетесь, что ли? – вскричал он. – Остальные ничем не лучше нас. С чего это мы вдруг никуда не идем?

Позднее, когда Норта сидел на койке и нянчил разбитую и ноющую челюсть, гнев его ничуть не остыл.

– Этот ублюдок всегда ненавидел меня сильнее всех вас!

– Да он всех ненавидит, – возразил Баркус. – Вам с Ваэлином сегодня просто не повезло.

– Нет, это все из-за того, что мой отец – первый министр! Я в этом уверен.

– Раз уж твой папаша – такая важная шишка, отчего же он не может вытащить тебя из ордена? – осведомился Дентос. – Ну, раз тебе тут так не нравится?

– А я почем знаю?! – взорвался Норта. – Я ж его не просил отправлять меня в эту дыру! Я не просил, чтобы меня морозили, десять раз чуть не убили, лупцевали каждый день, я не просился жить в этой конуре с каким-то мужичьем…

Он умолк и съежился на своем топчане, зарывшись головой в подушку.

– Я думал, мне позволят уйти после испытания знанием, – сказал он, говоря больше сам с собой. Его голос был еле слышен. – Когда увидят, что у меня на душе. Но эта проклятущая баба сказала, что я пребываю там, где нужно для Веры! Я даже принялся врать напропалую, но меня все равно не отпустили. Этот жирный кабан, Хендрил, сказал, что Шестому ордену полезно иметь в своих рядах человека моего происхождения…

И он умолк, по-прежнему пряча лицо. Баркус хотел было похлопать его по плечу, но Ваэлин остановил его, покачав головой. Он достал из-под своей кровати маленькую дубовую шкатулку – свое самое ценное имущество, не считая платочка Селлы, – украденную с телеги купца, который неосторожно оставил ее у ворот. Ваэлин отпер шкатулку и достал кожаный кисет, где лежали все монеты, которые он нашел, выиграл и наворовал за все эти годы. Он бросил кисет Каэнису:

– Принеси мне ирисок! И пару мягких кожаных башмаков, если найдешь такие, что будут мне по ноге.

* * *

Утро выдалось туманное, густая бледно-голубая мгла висела над окрестными полями, ожидая, пока летнее солнце развеет ее своими жаркими лучами. Ваэлин с Нортой уныло сидели за утренней трапезой, в то время как остальные старались не слишком уж явно радоваться тому, что идут на ярмарку.

– А как думаете, медведи там будут? – небрежно спросил Дентос.

– Наверно, – сказал Каэнис. – На летней ярмарке всегда медведи. Пьянчуги борются с ними за деньги. И куча всяких других забав. Когда я туда ездил, там был маг из Альпиранской империи, который играл на флейте и заставлял змею танцевать.

Ваэлина возили на ярмарку каждый год до того, как отец отдал его в орден, и в его памяти сохранились яркие воспоминания о плясунах, жонглерах, лотошниках, акробатах и тысяче прочих чудес среди множества запахов и звуков. До сих пор он даже не сознавал, как отчаянно ему хочется повидать все это снова, прикоснуться к воспоминаниям детства и посмотреть, действительно ли это похоже на тот водоворот красок и веселья, который он помнил.

– Там и король будет, – сказал он Каэнису, вспоминая виденный вдали королевский павильон, откуда Янус и его семейство смотрели на многочисленные состязания, проходящие на турнирном поле. Там были скачки, борьба, кулачные бои, стрельба из лука, и победители получали из рук короля алую ленту. Казалось бы, невеликая награда за такие труды, но победители выглядели вполне довольными.

– Может быть, тебе удастся подобраться достаточно близко, чтобы он вытер о тебя ноги, – заметил Норта. – Тебе бы это понравилось, верно?

Каэнис остался невозмутим.

– Я не виноват, что тебя не пустили на ярмарку, брат, – мягко ответил он.

У Норты сделался такой вид, будто он собирается ответить очередным оскорблением, но вместо этого он отодвинул тарелку, встал из-за стола и пошел прочь из трапезной. Лицо у него было искажено гневом.

– Ему это и впрямь нелегко далось, – заметил Баркус.

После завтрака Ваэлин простился с друзьями во дворе. Ему было приятно, что они изо всех сил стараются не показывать, как им не терпится.

– Я, это… – нехотя сказал Каэнис, – хочешь, я тоже останусь?

Ваэлин был изрядно тронут: он же знал, как отчаянно Каэнису хочется посмотреть на короля.

– Если ты не пойдешь, кто же мне башмаки-то купит?

Он пожал ребятам руки и помахал им вслед, когда они пошли к воротам.

Сам Ваэлин пошел навестить Меченого и, к своему удивлению, обнаружил, что его пес завел себе новую подружку: суку азраэльского волкодава, почти такую же рослую, как и он сам, хотя далеко не такую мускулистую.

– Она забралась к нему в вольер ночью, несколько дней тому назад, – объяснил мастер Джеклин. – Вера ее знает как. Удивительно, что он ее сразу не разорвал. Наверно, ему сделалось скучно одному. Пожалуй, оставлю их как есть, глядишь, через несколько месяцев щенки будут.

Меченый, как обычно, радостно распрыгался при виде Ваэлина. Сука держалась настороженно, но, увидев, как радуется ему Меченый, осмелела. Ваэлин принялся кидать им объедки и обратил внимание, что сука не ест, пока не поест Меченый.

– Она его боится, – заметил мальчик.

– Ну еще бы! – весело ответил мастер Джеклин. – И все равно их водой не разольешь. С суками такое бывает: выберут себе кобеля и ни за что от него не отстанут, что он ни делай. Совсем как бабы, ага?

Он расхохотался. Ваэлин понятия не имел, о чем он, но все же рассмеялся из вежливости.

– А ты, значит, на ярмарку не идешь? – продолжал Джеклин, отходя, чтобы бросить еды трем нильсаэльским терьерам, которых он держал в дальнем конце псарни. Это были обманчиво милые собачки, с короткими заостренными мордочками и большими карими глазами, но стоило зазеваться, как они немилосердно вцеплялись в протянутую руку. Мастер Джеклин держал их для охоты на зайцев и кроликов – в этом им не было равных.

– Мастер Соллис счел, что я отлыниваю от дела во время тренировки на мечах, – объяснил Ваэлин.

Джеклин неодобрительно цокнул языком.

– Надо стараться изо всех сил, иначе не выйдет из тебя настоящего брата. Вот в мое время за лень кнутом пороли. За первую провинность – десять ударов, а за каждую следующую – на десять больше. Бывало, каждый год десять, а то и двенадцать братьев помирали от порки.

Он ностальгически вздохнул.

– Но все равно, жалко, что тебе пришлось пропустить ярмарку. Там всегда есть хорошие собаки на продажу. Я и сам туда пойду, как тут управлюсь. Но народищу будет уйма – там же еще и казнь, помимо всего прочего. Нате вам, маленькие чудовища!

Он швырнул в вольер терьеров кусочки мяса, вызвав взрыв отчаянного тявканья и рычания, пока собачонки сражались за еду. Мастер Джеклин хохотнул, глядя на эту грызню.

– Казнь, мастер? – переспросил Ваэлин.

– Что? Ну да, король своего первого министра вешает. Измена и взятки, все как обычно. Так что толпень будет ого-го. Этого ублюдка все Королевство ненавидит. Налоги, понимаешь?

Во рту у Ваэлина пересохло, и сердце провалилось куда-то в живот. «Отец Норты. Сегодня казнят отца Норты. Вот почему Соллис нас не пустил. А меня оставил затем, чтобы это выглядело не так подозрительно… Чтобы я был здесь, когда придут вести».

Он невольно пристальнее всмотрелся в мастера Джеклина.

– Мастер Соллис был здесь сегодня утром? – осведомился он.

Джеклин не смотрел на него – он по-прежнему улыбался, не сводя глаз с собак.

– Мастер Соллис – мудрый человек. Мало вы его цените.

– То есть это мне придется ему сказать?! – проскрежетал Ваэлин.

Джеклин ничего не ответил. Он держал кусок ветчины над прутьями клетки и хмыкал каждый раз, как терьеры подпрыгивали, пытаясь его достать.

– Э-э… – Ваэлин запнулся, прокашлялся и принялся пятиться к выходу. – Я пойду, мастер?

Джеклин, не оборачиваясь, махнул рукой, с любовью глядя на грызущихся терьеров.

– Ах вы, маленькие чудовища…

Пересекая двор, Ваэлин ощущал, как груз ответственности буквально вдавливает его в булыжники мостовой. Он внезапно почувствовал, что ненавидит Соллиса и аспекта. «Командиром? – с горечью думал он. – Не хочу я быть командиром!»

Но по мере того, как он нехотя поднимался по винтовой лестнице, ведущей в комнату в башне, внутри зрела другая мысль, растущее подозрение, вызванное воспоминанием о лице Норты, когда тот уходил из трапезной. Тогда Ваэлин увидел только гнев, но теперь он понял, что там было нечто еще, какая-то решимость, решение…

Он застыл на полпути, когда до него дошло. «О Вера, только не это!»

Оставшиеся ступеньки он миновал бегом, ворвался в спальню и от ужаса заорал в голос:

– Норта-а!!!

Никого. «Может, он в конюшне. Он же любит лошадей…»

И тут он увидел, что окно открыто, а на кроватях нет ни простыней, ни одеял. Высунувшись в окно, Ваэлин увидел, что связанное белье свисает вниз футов на двадцать, а дальше еще пятнадцать футов до крыши сторожки у северных ворот и оттуда еще десять футов до земли. Для Норты, как и для всех остальных, это не было серьезным препятствием. Не успевший развеяться утренний туман позволил ему уйти под носом у дежуривших на стене братьев, большинство из которых к тому же предвкушали завтрак.

На миг Ваэлин подумал было, не стоит ли разыскать мастера Соллиса или аспекта, но отказался от этой мысли. Норту наверняка жестоко накажут, а у него все равно уже как минимум полчаса форы. К тому же Ваэлин даже не знал, в Доме ли Соллис и аспект – может, они тоже на ярмарке. К тому же в голове у него звенела жуткая мысль: «А что, если он успеет туда раньше? Что, если он увидит?»

Ваэлин проворно взял флягу с водой, пару ножей, привязал за спину меч. Подошел к окну, крепко ухватился за связанную Нортой веревку и принялся спускаться. Как он и думал, это оказалось нетрудно, через несколько секунд он уже был на земле. Туман почти развеялся, и следовало остерегаться, чтобы его не заметили. Ваэлин стоял, прижавшись к стене, пока брат, дежурящий на стене, скучающий парень лет семнадцати, не отошел подальше, а потом опрометью рванул к лесу. На тренировочном поле это было бы небольшое расстояние: всего каких-нибудь двести ярдов, – но сейчас, когда за спиной была стена и Ваэлин каждую секунду ожидал услышать окрик или даже свист стрелы, ему показалось, будто он пробежал добрую милю. Так что он испытал большое облегчение, очутившись в прохладной тени деревьев и немного замедлив бег. Этот темп все равно был довольно утомительным, но времени терять было нельзя. Примерно полмили Ваэлин бежал по лесу, потом свернул к дороге.

Дорога была более оживленной, чем когда бы то ни было: крестьяне с телегами, нагруженными припасами на продажу, семьи, раз в год выбравшиеся на люди, поглазеть на состязания и представления. В этом году обещанная казнь первого министра, несомненно, добавляла перчику грядущим развлечениям. Никого из путников эта перспектива не страшила. Ваэлин повсюду видел веселые, жизнерадостные лица. Он даже обогнал повозку, полную людей, которых он по топорам принял за дровосеков. Они хором распевали частушки о предстоящем событии.

Как у Артиса Сендаля
Много денег насчитали,
Доложили королю
И отправили в петлю!

– Эй, орденский, куда так торопишься? – окликнул пробегающего мимо Ваэлина один из дровосеков, и, пошатываясь, запрокинул глиняную бутылку. – Не боись, без нас этого ублюдка все равно не повесят! А то кто ж ему дров нарубит для костра-то?

Остальные дровосеки разразились хохотом, а Ваэлин помчался дальше, подавив желание посмотреть, как этот пьянчуга будет рубить дрова с переломанными пальцами.

Он услышал ярмарку прежде, чем увидел ее: глухой рев за соседним холмом, тысячи голосов, сливающихся воедино. Ребенком он подумал, будто это чудовище, и в страхе прижался к матери. «Ну-ну, не бойся, – сказала матушка, погладила его по голове и мягко заставила его посмотреть вперед, когда они поднялись на холм. – Гляди, Ваэлин. Гляди, сколько народу!»

Тогда ему показалось, будто все Королевство собралось здесь, на просторной равнине у стен Варинсхолда, под ласковыми лучами летнего солнца. Огромная толпа занимала несколько акров. Теперь мальчик с изумлением обнаружил, что толпа даже больше, чем ему запомнилось. Ярмарка тянулась вдоль всей западной стены города, над толпой висели дым и чад, ларьки и яркие шатры вздымались над сплошным ковром тел. Для паренька, который последние четыре года почти безвылазно провел в тесной крепости ордена, зрелище было головокружительное.

«Ну и как мне его тут найти?» – подумал Ваэлин. За спиной раздавалось пение пьяных дровосеков: повозка снова догоняла его, и дровосеки не уставали радоваться смерти первого министра. «Не надо его искать, – сообразил Ваэлин. – Искать надо виселицу. Он будет там».

* * *

Толпа внушала ему странное чувство: радостное возбуждение, смешанное с нервной дрожью. Толпа окутала его массой движущихся тел и непривычных запахов. Повсюду были лотошники, их вопли были еле слышны из-за шума. Торговали всем, от сластей до посуды. Там и сям группки зевак собирались вокруг музыкантов и уличных актеров, жонглеров, акробатов и факиров. Одних вознаграждали криками и аплодисментами, других провожали уничижительным хохотом. Ваэлин старался не отвлекаться, но поневоле останавливался поглазеть на наиболее впечатляющие зрелища. Там был человек с громадными мышцами, выдыхающий пламя, и темнокожий человек в шелковом одеянии, который вытаскивал всякие безделушки из ушей зрителей… Ваэлин останавливался на несколько секунд, потом вспоминал, зачем он здесь, и виновато отправлялся дальше. Когда он остановился, зачарованный видом полуобнаженной гимнастки, он почувствовал у себя под плащом чью-то руку. Рука шарила ловко, вкрадчиво, почти незаметно. Ваэлин ухватил наглеца левой рукой за запястье и дернул вперед, подставив левую лодыжку. Воришка тяжело растянулся на земле, охнув от удара. Это был мальчишка, маленький, тощий, одетый в лохмотья. Он смотрел на Ваэлина снизу вверх и, скалясь, отбивался свободной рукой, отчаянно пытаясь вырваться.

– Ага, ворюга! – расхохотался кто-то в толпе. – Будешь знать, как у орденских по карманам шарить!

Услышав про орден, мальчонка задергался еще сильнее и принялся царапать и кусать руку Ваэлина.

– Прибей его, брат, – посоветовал другой прохожий. – Чем меньше воров в городе, тем лучше.

Ваэлин не обратил внимания на совет и поднял мальчишку в воздух. Это было нетрудно: мальчонка был кожа да кости.

– Упражняться надо больше! – сказал ему Ваэлин.

– Чтоб ты сдох! – бросил мальчонка, яростно извиваясь. – Ты не настоящий брат! Ты из ихних мальчишек. Ты ничем не лучше меня!

– А ну, дай-ка я ему врежу! – сказал какой-то дядька, выбравшись из толпы и нацелившись дать мальчонке в ухо.

– Убирайся, – велел ему Ваэлин. Дядька, пухлый и рыхлый, с окладистой бородой, промокшей от эля, и мутным взглядом крепко выпившего человека, оценивающе взглянул на Ваэлина и поспешно подался прочь. В свои четырнадцать лет Ваэлин уже был выше большинства взрослых мужчин, а орденское воспитание сделало его жилистым и широкоплечим одновременно. Ваэлин обвел взглядом еще нескольких зевак, которые остановились поглазеть на маленькую уличную драму. Все они быстро подались прочь. «Дело не во мне, – догадался Ваэлин. – Они боятся ордена!»

– Пусти, ур-род! – сказал мальчишка. Страха и ярости в его голосе было поровну. Он устал вырываться и безвольно повис в руке Ваэлина, лицо его выглядело чумазой маской бессильного гнева. – У меня, между прочим, друзья есть, такие люди, с которыми лучше не связываться!..

– У меня тоже есть друзья, – сказал Ваэлин. – Одного я как раз ищу. Где тут виселица?

Мордашка мальчишки озадаченно нахмурилась.

– Чо-о?

– Ну, виселица, на которой сегодня первого министра вешать будут. Где она?

Насупленные брови мальчишки расчетливо выгнулись.

– А скока дашь?

Ваэлин стиснул руку покрепче.

– Могу запястье сломать.

– Проклятый орденский ублюдок! – угрюмо буркнул мальчишка. – Ну и ладно, ломай! Можешь вообще всю руку оторвать! Какая разница-то?

Ваэлин посмотрел ему в глаза, увидел там страх и ярость, но и кое-что еще, что заставило его разжать руку: вызов. У мальчишки было достаточно гордости, чтобы не поддаваться собственному страху. Ваэлин увидел, какая ветхая на нем одежонка, увидел босые ноги, покрытые грязью. «Может, у него ничего и нет, кроме гордости».

– Я сейчас тебя отпущу, – предупредил он мальчишку. – Но если вздумаешь сбежать, я тебя поймаю.

Он притянул мальчишку ближе, так что они очутились лицом к лицу.

– Веришь, нет?

Мальчишка слегка отшатнулся и торопливо закивал:

– Угу!

Ваэлин поставил его на землю и выпустил его руку. Он видел, что мальчишка борется с инстинктивным порывом рвануть прочь. Он потер руку, чуть подался назад.

– Как тебя звать? – спросил Ваэлин.

– Френтис, – опасливо ответил мальчишка. – А тебя?

– Ваэлин Аль-Сорна.

В глазах мальчишки промелькнуло узнавание. Даже он, находящийся на самом дне столичной иерархии, слышал о владыке битв.

– Вот, – Ваэлин выудил из кармана метательный ножик и бросил его мальчонке. – Больше мне заплатить нечем. Отведешь меня к виселице – получишь еще два.

Мальчонка с любопытством уставился на нож.

– А чой-та?

– Нож, метательный.

– А убить им кого-нибудь можно?

– Только после долгих тренировок.

Мальчишка потрогал острие ножа, ойкнул и сунул окровавленный палец в рот: ножик оказался острей, чем выглядел.

– Научи, – пробубнил он, не вынимая пальца изо рта. – Научишь, как его метать, тогда и отведу.

– Потом, – сказал Ваэлин. И, видя, что мальчишка ему не верит, добавил: – Даю слово.

Слово члена ордена, похоже, имело некоторый вес в глазах Френтиса. Его подозрения развеялись, но не до конца.

– Сюда, – сказал он, повернулся и направился в толпу. – Не отставай!

Ваэлин следовал за мальчишкой сквозь толпу, временами терял его в давке, но несколько шагов спустя неизменно находил: Френтис нетерпеливо топтался на месте и бурчал, чтобы он не отставал.

– Вас чо, совсем не учат, как людей преследовать? – осведомился он, пока они пробирались через особенно густую толпу зевак, собравшуюся вокруг пляшущих медведей.

– Нас сражаться учат, – ответил Ваэлин. – Я… я не привык, когда так много народу. Четыре года в городе не был.

– Везет тебе! Я бы свое правое яйцо отдал, век бы не видать этой помойки.

– Так ты ведь больше нигде и не бывал?

Френтис посмотрел на него, как на идиота.

– Да у меня ж своя баржа! Я могу поплыть, куда захочу.

Казалось, они целую вечность пробирались сквозь толпу, пока наконец Френтис не остановился и не указал на деревянные воротца, вздымающиеся над головами в сотне ярдов впереди.

– Вон она! Там-то его, бедолагу, и вздернут. А за что его вешают-то, ваще?

– Не знаю, – честно ответил Ваэлин. Он вручил мальчишке обещанные два ножичка. – Приходи в Дом ордена вечером в эльтриан, я тебе покажу, как их метать. Жди у северных ворот, я тебя разыщу.

Френтис кивнул. Ножи стремительно исчезли в его лохмотьях.

– Так ты смотреть останешься? Как вешать будут?

Ваэлин подался прочь, обшаривая глазами толпу.

– Надеюсь, что нет.

Он бродил добрые четверть часа, заглядывая в лицо каждому встречному в поисках Норты, но так никого и не нашел. Впрочем, ничего удивительного: все они умели скрываться от посторонних глаз и делаться незаметными, всего лишь одним из множества прохожих. Ваэлин остановился у кукольного театра, чувствуя, как живот начинает крутить от страха. «Где же он?!»

– О благословенные души Ушедших! – говорил кукольник нарочито-трагическим тоном, ловко дергая за ниточки, так, что кукла на сцене изобразила отчаяние. – Хоть я и Неверный, даже такой негодяй, как я, не заслуживает подобной участи!

«Керлис Неверный…» Ваэлин знал эту историю, это была одна из любимых легенд его матушки. Керлис отрекся от Веры и был обречен жить вечно, пока Ушедшие не смилостивятся и не допустят его Вовне. Говорили, будто он и по сей день скитается по земле, ища Веры и не находя ее.

– Ты сам избрал свою судьбу, о Неверный, – нараспев проговорил кукольник, потряхивая деревянными головками, изображающими Ушедших. – Не нам тебя судить. Ты сам себя осудил. Отыщи свою Веру, и тогда мы примем тебя…

Ваэлин, на миг отвлекшись на мастерство кукольника и искусно изготовленных марионеток, заставил себя снова повернуться к толпе. «Ищи! – говорил он себе. – Сосредоточься! Он тут. Должен быть тут».

И вдруг его взгляд остановился на одном лице из публики: человеке немного за тридцать, с худощавым, жестким лицом и печальными глазами. Какой знакомый взгляд… «Эрлин! – в изумлении подумал Ваэлин. – Он вернулся сюда. Он что, с ума сошел?»

Эрлин, казалось, был полностью поглощен представлением, его грустные глаза ничего вокруг не замечали. Ваэлин гадал, что же ему делать. Заговорить с ним? Пройти мимо, как ни в чем не бывало?.. Убить его? В голове закрутились мрачные мысли, внушенные тревогой. «Я помог ему и девушке. Если его поймают…» Лишь воспоминание о лице девушки и ее платок на шее вернули ему здравомыслие и привели в чувство. «Лучше уйти, – подумал Ваэлин. – Безопаснее сделать вид, что я его вообще не видел…»

И тут Эрлин поднял голову, встретился с ним взглядом, глаза у него расширились – он узнал Ваэлина. Эрлин еще раз бросил взгляд на кукол. На его лице отразилось непонятное смешение чувств. Потом он повернулся и исчез в толпе. Ваэлина охватило желание последовать за ним, узнать, как поживает Селла, но не успел он сделать и шага, как за спиной у него раздался шум и звон клинков. Это было ярдах в пятидесяти, у самой виселицы.

Вокруг места происшествия плотно клубилась толпа, и Ваэлину пришлось протискиваться через нее. Люди охали от боли и осыпали его оскорблениями – мальчик торопился, и потому особо не церемонился.

– Чего он хотел-то? – спрашивал кто-то в толпе.

– Пытался прорвать оцепление, – отвечал другой голос. – Странное дело. Казалось бы, уж от кого-кого, а от брата такого ожидать не приходится!

– Как вы думаете, его тоже повесят?

И вот наконец Ваэлин миновал толпу и застыл как вкопанный при виде открывшейся перед ним сцены. Их было пятеро – солдат двадцать седьмого конного полка, судя по черным перьям на мундирах, за которые их прозвали Черными Ястребами. Черные Ястребы считались любимцами короля за подвиги, совершенные во время Объединительных войн, и им часто доверяли честь нести охрану во время разных событий и торжественных мероприятий. Один из них, самый здоровенный, держал за горло Норту: мясистая рука стискивала шею мальчишки, а двое его товарищей пытались удержать Норту за руки. Четвертый стоял чуть в стороне, со вскинутым мечом, готовясь нанести удар.

– Да подержите же вы этого ублюдка, ради Веры! – кричал он. Все они были в ссадинах и порезах: очевидно, схватить Норту удалось не так-то легко. Пятый солдат упал на колени, зажимая рану на руке, из которой хлестала кровь. Лицо у него было серое от боли и искаженное от ярости.

– Убейте этого козла! – рычал он. – Он меня калекой оставил!

Ваэлин увидел, что человек с мечом уже заносит руку, и принялся действовать не раздумывая. Последний его метательный нож вылетел у него из руки прежде, чем он осознал, как выхватил его из-за пазухи. Это был лучший бросок, какой когда-либо удавался Ваэлину: нож вонзился в руку с мечом чуть повыше запястья. Меч тотчас упал на землю, а его владелец потрясенно уставился на блестящую полоску металла, что торчала из его конечности.

Ваэлин уже устремился вперед. Его меч с шелестом вылетел из ножен за спиной. Один из людей, державших за руки Норту, увидев атакующего Ваэлина, отпустил пленника и потянулся за собственным мечом, что висел на поясе. Норта тотчас воспользовался предоставленной возможностью и локтем ударил солдата в лицо. Тот пошатнулся и с размаху налетел на ногу подпрыгнувшего в воздух Ваэлина. Солдат по инерции пробежал еще несколько шагов, с кровью, обильно хлещущей изо рта и из носа, и тяжело рухнул наземь.

Норта выдернул из-за пояса метательный нож и пырнул им стоящего позади. Клинок глубоко вонзился в бедро солдата, который душил Норту, и тот поневоле выпустил добычу. Ваэлин подскочил и ударил солдата в висок эфесом меча. Солдат упал. Оставшийся Черный Ястреб выпустил Норту и пятился назад, загораживаясь мечом, который дрожал у него в руках.

– Вы… Вы нарушаете королевское перемирие! – выдавил он. – Вы а-аресто…

Норта молниеносно ринулся вперед, нырнул под меч и ударил солдата кулаком в лицо. Еще два удара, и тот рухнул.

– Ястребы? – Норта плюнул на солдата, лежащего без сознания. – Овцы вы, а не ястребы!

Он обернулся к Ваэлину. Глаза у него сверкали истерической решимостью.

– Спасибо тебе, брат! Идем! – Он порывисто устремился вперед. – Надо спасти моего от…

Ваэлин ударил его под ухо – прием, которому они с таким трудом обучились под руководством мастера Интриса. Этот прием заставлял человека потерять сознание, но не причинял серьезного вреда.

Ваэлин опустился на колени рядом с товарищем, пощупал пульс у него на шее.

– Прости меня, брат, – прошептал он, убрал меч в ножны и поднял Норту, не без труда взвалив на плечо его обмякшее тело. Ваэлин был крупнее Норты, но все равно брат весил изрядно. Ваэлин двинулся навстречу ошеломленным зевакам и сделал им знак расступиться. Никто из них не сказал ни слова.

– А ну, стоять!

От этого крика тишина разлетелась вдребезги, как стекло. Шокированная толпа очнулась и загомонила изумленно и непонимающе.

– Пятерых Ястребов уложили, а их всего-то двое…

– Никогда такого не видел!

– А ведь это измена, солдата-то бить. Королевский указ гласит…

– Стоять!!! – снова раздался этот голос, перекрывая шум толпы. Оглянувшись, Ваэлин увидел всадника, пробивающегося на лошади сквозь давку, временами помогая себе хлыстом.

– Дорогу! Дорогу! – командовал он. – Именем короля! Дорогу!

Выбравшись из толпы, всадник остановил коня, и Ваэлин сумел разглядеть его как следует. Высокий мужчина на вороном боевом скакуне ренфаэльской чистокровной породы. На всаднике был парадный мундир с черным пером на груди, а на голове – офицерский шлем с невысоким султаном. Худощавое, чисто выбритое лицо всадника под поднятым забралом окаменело от ярости. Судя по звезде о четырех лучах на латном нагруднике, это был лорд-маршал королевской стражи. Следом за всадником появился отряд пеших Черных Ястребов. Отряд развернулся, обнажив мечи и разгоняя толпу пинками и ударами кулаков. Некоторые занялись своими пострадавшими товарищами, бросая мстительные взгляды на Ваэлина. Солдат, которому в руку попал нож Ваэлина, откровенно плакал от боли.

Видя, что путь к отступлению перекрыт, Ваэлин аккуратно уложил Норту на землю и шагнул в сторону, загораживая собой товарища от всадника.

– Это что такое? – осведомился маршал.

– Я отвечаю только перед орденом, – заявил Ваэлин.

– Ты будешь отвечать мне, орденский пащенок, или я повешу тебя на ближайшем дереве на твоих собственных кишках!

Ваэлин с трудом сдержал порыв выхватить меч, когда Черные Ястребы принялись стягиваться ближе. Он понимал, что всех их ему не одолеть – как минимум, нескольких придется убить, а Норте этим вряд ли поможешь.

– Могу ли я узнать ваше имя, милорд? – спросил он, отчаянно пытаясь выиграть время и надеясь, что голос у него не дрожит.

– Сперва сам назовись, пащенок!

– Ваэлин Аль-Сорна, брат Шестого ордена, ожидающий посвящения.

Имя прокатилось по толпе, точно волна.

– Сорна…

– Сынок владыки битв…

– Можно было догадаться, живая копия…

Когда всадник услышал это имя, глаза у него сузились, но выражение лица осталось все таким же свирепым.

– Лакриль Аль-Гестиан, – сказал он. – Лорд-маршал двадцать седьмого конного и мечного полка Королевства.

Он выслал коня вперед и подъехал поближе, глядя сверху вниз на неподвижное тело Норты.

– А это кто?

– Брат Норта, – ответил Ваэлин.

– Мне доложили, что он пытался спасти изменника. Интересно, с чего бы брату ордена так поступать, а?

«Он знает, – понял Ваэлин. – Он знает, кто такой Норта».

– Не могу вам сказать, лорд-маршал, – отвечал он. – Я всего лишь увидел, как убивают моего брата, и воспрепятствовал этому.

– Ага, как же, убивают его! – бросил один из Черных Ястребов, побагровев от гнева. – Этот засранец сопротивлялся законному аресту!

– Он принадлежит ордену, – сказал Ваэлин Аль-Гестиану. – Как и я. Мы отвечаем перед орденом. Если вы полагаете, будто мы совершили нечто противозаконное, вам следует обратиться к нашему аспекту.

– Королевский закон распространяется на всех, мальчик, – ответил Аль-Гестиан ровным тоном. – На братьев, на солдат, на владык битв.

Он смотрел прямо в глаза Ваэлину.

– И тебе с твоим братом придется отвечать перед законом.

Он подал своим людям знак взять их.

– И держи руки подальше от оружия, мальчик, иначе тебе придется отвечать уже перед Ушедшими!

Видя надвигающихся Черных Ястребов, Ваэлин поднял руку к рукояти меча. Может быть, если ранить нескольких из них, поднимется суматоха, и ему удастся скрыться в толпе вместе с Нортой. В орден после этого, конечно, возврата не будет: там не привечают тех, кто дерется с королевской стражей. «Ну, в разбойники уйду, – подумал Ваэлин. – Вряд ли это так уж страшно».

– Полегче, малый! – предупредил один из Черных Ястребов, закаленный сержант с обветренным лицом. Он медленно подступал к Ваэлину, опустив меч книзу, с кинжалом в левой руке. По тому, как он двигался и как владел своим телом, Ваэлин сделал вывод, что это самый опасный из его противников. – Не хватайся за меч, – продолжал сержант. – Хватит на сегодня крови. Сдавайтесь по-хорошему, и мы с вами во всем разберемся, тихо и культурно.

Судя по сдерживаемой ярости на лицах прочих Ястребов, Ваэлин сильно сомневался, что с ним и с Нортой и впрямь обойдутся «культурно».

– Я не хочу проливать крови, – предупредил он сержанта, обнажая меч. – Но пролью, если вы меня вынудите.

– Время на исходе, сержант, – протянул Аль-Гестиан, подавшись вперед в седле. – Кончайте с этим…

– Ух ты, вот это зрелище! – пробасили из толпы, и люди, издавая протестующие возгласы, раздались перед троицей, пробивавшейся вперед.

Сердце у Ваэлина подпрыгнуло. Это был Баркус, и с ним Каэнис и Дентос. Баркус широко улыбался Ястребам – сама любезность во плоти. Напротив, Каэнис с Дентосом смотрели на солдат с нескрываемой сосредоточенной враждебностью – взглядом, отработанным за годы сурового учения. Мечи у всех троих были наголо.

– Просто замечательное зрелище, – продолжал Баркус, и все трое встали плечом к плечу с Ваэлином. – Стайка Ястребов, которые только и ждут, чтобы их ощипали!

– Проваливайте отсюда, малый! – бросил Аль-Гестиан Баркусу. – Это не ваша забота!

– Мы услыхали какой-то шум, – сообщил Баркус Ваэлину, не обращая внимания на Аль-Гестиана. Он посмотрел на распростертого на земле Норту. – Чо, сбежал-таки?

– Угу. Сегодня казнят его отца.

– Да мы слышали, – сказал Каэнис. – Это печально. Говорят, он был неплохой человек. Однако король справедлив, должно быть, у него есть на то свои причины.

– Ты это Норте скажи, – заметил Дентос. – Бедолага! Это они его так?

– Да нет, – сказал Ваэлин. – Я не мог придумать, как еще его остановить.

– Мастер Соллис будет нас лупцевать целую неделю без перерыва! – проворчал Дентос.

Они умолкли, глядя на Ястребов. Те смотрели на мальчишек, лица их были полны злобы и гнева, но подойти к ним солдаты не пытались.

– Боятся, – заметил Каэнис.

– Еще бы! – сказал Баркус.

Ваэлин рискнул бросить взгляд на Аль-Гестиана. Этот человек явно не привык, чтобы ему перечили. Маршала буквально трясло от ярости.

– Эй, ты! – он ткнул пальцем в одного из кавалеристов. – Отыщи капитана Хинтиля. Скажи, пусть приведет свою роту.

– Целую роту! – Баркус, казалось, пришел в неподдельный восторг. – Какая честь для нас, милорд!

В толпе засмеялись. Гнев Аль-Гестиана сделался еще более осязаемым.

– За это с вас живьем шкуру снимут! – рявкнул он, едва не переходя на визг. – Не думайте, будто король дарует вам легкую смерть!

– Вы опять говорите от имени моего отца, лорд-маршал?

Из толпы зевак выступил высокий, рыжеволосый молодой человек. Одежда на нем была скромная, но отлично пошитая, и было нечто странное в том, как толпа расступалась перед ним, отводя глаза и склоняя головы. Некоторые даже опустились на одно колено. Оглянувшись по сторонам, Ваэлин с изумлением обнаружил, что Каэнис и все Ястребы поступили так же.

– На колени, братья! – прошипел Каэнис. – На колени перед принцем!

«Принцем?» Ваэлин снова посмотрел на высокого, припоминая серьезного юношу, которого видел при дворе много лет назад. Принц Мальций сделался почти таким же рослым и широкоплечим, как его отец. Ваэлин огляделся в поисках охраняющих его стражников, но с принцем, похоже, никого не было. «Принц, который ходит один среди своего народа?» – удивился он.

– Ваэлин! – настойчиво шепнул Каэнис.

Ваэлин собрался было преклонить колени, но принц махнул рукой.

– Не нужно, брат. Прошу вас, встаньте все.

Он улыбнулся, обводя взглядом коленопреклоненную толпу.

– Тут же грязно! Итак, милорд, – он обернулся к Аль-Гестиану, – что тут произошло?

– Насилие и измена, ваше высочество! – провозгласил Аль-Гестиан, выпрямляясь. Левое колено у него было в грязи. – Эти мальчишки напали на моих людей, пытаясь освободить арестованного.

– Не хрен врать! – взорвался Баркус. – Мы пришли на помощь нашим братьям, когда на них напали…

Принц вскинул руку. Баркус умолк. Мальций молча окинул взглядом всю сцену, увидел окровавленных Ястребов, лежащего без сознания Норту…

– Скажите, брат, – сказал он Ваэлину, – не вы ли тот, кого лорд-маршал называет изменником?

Ваэлин обратил внимание, что принц почти не сводит глаз с Норты.

– Я не изменник, ваше высочество, – ответил Ваэлин, стараясь, чтобы в его голосе не было слышно ни страха, ни гнева. – И братья мои тоже. Они пришли сюда, только чтобы защитить меня. Если кому-то и следует нести ответ за то, что здесь произошло, то только мне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Д ю й м – примерно 2,5 см (прим. перев.).

Вернуться

2

Л и г а – мера длины, около пяти километров (прим. перев.).

Вернуться

3

Ф у т – примерно 30,5 см (прим. перев.).

Вернуться

4

Я р д – три фута, примерно 91,5 см (прим. перев.).

Вернуться

5

Г у н т е р – охотничья лошадь (прим. перев.).

Вернуться