Элиэтт Абекассис
Тайна доктора Фрейда

Посвящается

Жанин Абекассис, моей матери, преподавателю и психоаналитику

Eliette Abecassis

UN SECRET DU DOCTEUR FREUD

Copyright © Editions Flammarion, Paris, 2014

© Ефимов Л., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Пролог

– Дорогие коллеги, дорогие последователи и друзья, благодарю вас за то, что вы в столь полном составе пришли выслушать меня. Увы, настала пора изменить свою жизнь, начать другую историю, которая увлечет вас навстречу вашей судьбе. Вам предстоит покинуть то, что вам дороже всего, то, что вы создали, что вас определяет: вашу жизнь, ваши труды, вашу культуру, язык, привычки, друзей и близких – вашу страну. И сегодня у меня тяжело на сердце, когда я говорю вам: дорогие друзья, настала пора уходить. Это безвозвратное путешествие становится настоятельно необходимым и не пройдет для вас бесследно, но, быть может, сохранит вам жизнь. Ибо у вас нет выбора: история уже началась.

В воскресенье 13 марта 1938 года Зигмунд Фрейд вместе с дочерью Анной при поддержке правления Венского психоаналитического общества созвал его членов на чрезвычайное собрание в штаб-квартире своего издательства, расположенного в доме № 7 по Берггассе.

Этим вечером их собралось много, человек шестьдесят учеников и соратников, сплотившихся вокруг учителя, который, быть может, выступал перед ними в последний раз.

Анна заняла место справа от отца, рядом с Мартином, своим старшим братом. Сам Зигмунд Фрейд, с коротко подстриженными волосами и бородой, одетый, как всегда, элегантно, поблескивал внимательными глазами из-за маленьких круглых очков и приветствовал то одних, то других, пожимая руки и обнимая тех, кого так хорошо знал.

Он обменялся несколькими сердечными словами с Рихардом Штербой и его женой Эдитой, возмущенными положением Австрии после ее аннексии Германией. По-братски пожал руку Рихарду, ставшему чрезвычайным членом Венского психоаналитического общества, наверняка в последний раз, поскольку знал, что тот решился отправиться в изгнание вместе с супругой и детьми. Хоть они и не евреи, но отказались сотрудничать с разрушителями и возглавить «аризированные» аналитические общества. Страна стала опасной для тех, кто занимается психоанализом. Все надеялись на плебисцит, чтобы сам народ высказался по поводу независимости Австрии. Но канцлер ушел в отставку, и на всех стенах появились свастики.

Надо срочно бежать. Осталось всего три дня до того, как через Прагу прилетит с новостями Эрнест Джонс, комментатор и биограф Фрейда: он договорился с британским министром внутренних дел, чтобы семья учителя, его слуги, врачи, а также некоторые ученики и их близкие смогли эмигрировать в Великобританию и работать там. Если нацисты предоставят им право уехать, их встретят с распростертыми объятиями.

Фрейд с грустью пожал руки друзей, потому что помнил самое начало ассоциации, когда «Психологическое общество по средам» устраивало собрания у него дома по вечерам. Вместе с блестящими учениками – Карлом Густавом Юнгом, Шандором Ференци или Карлом Абрахамом – он решил придать этим встречам официальный характер и создать Венское психоаналитическое общество.

Его друзья тоже в него вступили. Сабина Шпильрейн, пациентка Юнга, Лу Андреас-Саломе и Евгения Сокольницкая, которая была отправлена во Францию, чтобы преподавать психоанализ и работать с такими писателями, как Андре Жид, и будущими аналитиками – например, с Рене Лафоргом. И, разумеется, самая преданная и прилежная из учеников, принцесса Мари Бонапарт.

Однажды благодаря пожертвованиям некоего мецената было создано издательство Фрейда – «Internationaler Psychoanalytischer Verlag», а также Международная психоаналитическая ассоциация, президентом которой стал Карл Густав Юнг. Были конгрессы, конференции, собрания. Были новообращенные и ученики, порой пытавшиеся продвигать свои собственные идеи. Были распри, раздоры, уходы по собственному желанию и изгнания, страстные дружбы, великие взлеты, удивительные письма, прорывы в исследовании человеческой души – и разочарования.

И вечно находились те, кто ему льстил, и те, кто с ним спорил. Те, кто его покинул, и вернейшие из верных.

Помнил он и о том ужасном моменте, когда Юнг сложил с себя полномочия президента на IV конгрессе. Кто мог подумать, что однажды его прельстит нацистская идеология? Юнг, самый блестящий из его учеников, с которым он дни и ночи проводил в спорах, самый творческий, самый открытый новым идеям ум – как он мог примкнуть к этому варварству?

После первых фраз, произнесенных в полнейшей тишине, наступил момент смятения. Среди встревоженных лиц Фрейд узнает верных соратников и чувствует утешение от их присутствия. Они здесь. Те, что последовали за ним с самого начала, те, что присоединились к нему по дороге, и последние пришедшие. Те, что поверили в него. Те, что никогда его не покидали. Те, что пойдут до конца. Те, кого он уже никогда не увидит.

Пауль Федерн, всегда готовый заменить его в трудные минуты, когда он слабеет из-за болезни. Рядом с Паулем его друг Эдуард Хичман, приходивший сюда еще во времена «Общества по средам». Он тоже пытается спастись в Лондоне. Повернув голову в сторону своих детей и молодого поколения, он замечает их близкую подругу Жанну Лампль де Гроот, которая состоит среди избранных, получивших девять колец, которые распределил сам учитель. Рядом сидит ее муж, он дружит с Мартином и поэтому часто бывает у Фрейдов; все семейство очень его любит. Неподалеку – Хайнц Хартман, психиатр, которому он предложил анализировать, если тот согласится остаться в Вене: это один из вожаков нового поколения…

Все это дорогие ему люди, а сколько еще других, на которых ему некогда долго останавливаться, его друзей, учеников, последователей!

И Зигмунд Фрейд продолжал говорить, мучаясь от боли, которую ему причиняли металлическая челюсть и страдающее сердце. Он подыскивал слова, чтобы быть убедительным, и вдруг они пришли сами – те самые слова, которые он слышал в своей семье, слова многих поколений изгоев, спасавшихся от погромов. Слова, которые словно принадлежали прошлому и появлялись, чтобы объяснить невыразимое, хотя по-настоящему их никто не слышит. Евреи гонимы. Почему? Потому что они евреи. Как понять это с психоаналитической точки зрения? И что делать, когда все кажется потерянным?

Ему вспомнилось некое послание – завет, пришедший из других времен, что-то далекое и вместе с тем близкое, показавшееся ему таким знакомым. А поскольку Вена изгоняет их, поскольку его страна, которую он так любил и которой верил, захвачена нацистами, а на их глазах каждый день творится непотребство, Фрейд заговорил, обращаясь к членам Ассоциации, а те слушали его в ошеломленном молчании:

– Дорогие сподвижники, мне незачем описывать вам ситуацию, в которой оказался психоанализ, вы и сами могли удостовериться, что нынешнее время не сулит всем нам в Австрии надежды на лучшую жизнь. Корабль тонет, и я, памятуя о злосчастном «Титанике», присоединяюсь к совету моего друга Эрнеста Джонса. Всем вам надо спасаться, поскольку речь идет о вашем выживании.

Я долго надеялся, что город, видевший рождение этой благородной науки о психике, воспрянет и прогонит оккупанта-нациста, но сегодня знаю, что ничего подобного не произойдет. Вот почему я собрал вас здесь. Чтобы сказать вам, как я ценю время, проведенное с вами. А также чтобы объявить вам, что нам пора расстаться.

Но прежде всего знайте, что мы, евреи, всегда старались уважать духовные ценности. Мы сохранили наше единство благодаря идеям, именно им мы обязаны тем, что дожили до сего дня. Мы сумели победить рок и людскую жестокость, которая веками изливалась на нас!

Так что мы последуем примеру рабби Йоханана бен Заккая, великого законоучителя, который всегда был для меня примером одного из самых знаменательных деяний. В самом деле, когда римляне осаждали Иерусалим, он тайно явился к императору Титу и добился от него разрешения открыть в городе Ябне первую школу изучения Торы. С этого времени духовной родиной рассеянного по земле народа стала Книга.

А вы, дорогие друзья и ученики, покинув этот город, вынудивший вас к изгнанию, станете основывать научные общества и устраивать международные собеседования по поводу наших трудов. Будете организовывать конференции и публиковать свои книги. Будете собираться вместе и спорить между собой так же, как мы это делали в Вене. Так мы и выживем, и психоанализ тоже! Мы останемся жить и после нашей смерти!

Прощайте же, мои дорогие и верные друзья, и пусть грядущее будет к вам благосклонно!

Фрейд с волнением посмотрел на собравшихся, потом его взгляд обратился к детям, старшему сыну Мартину и к вытирающей слезы Анне. Что с ними будет?

Он настолько был погружен в свои мысли, что не заметил в глубине зала человека в круглых очках, который, похоже, ни с кем тут не был знаком, но очень внимательно наблюдал за всем, что тут происходит сегодня вечером. Это был светловолосый мужчина лет тридцати с пристальным взглядом серых глаз из-под нахмуренных бровей. Он склонился к своему соседу, Рихарду Штербе:

– Зачем вы связались с этими евреями?

Глава 1

– Можно мне чашку чая? – спросил Мартин, несмотря на приставленный к его виску пистолет.

Тип, тычущий в него оружием, обернулся к своим сообщникам и спросил, как они относятся к просьбе молодого человека.

Было решено дать ему то, что он просит, но при условии, что посуду за собой он вымоет сам.

Мартин пил, исподтишка наблюдая за своими противниками. Отец наверняка не одобрил бы эту его привычку – пить чай в самый неподходящий момент. Он не понимал, откуда у сына это хладнокровие в сочетании с некоторой фантазией. Наверняка от его матери, Марты, которую он так любит. Он поразительно на нее похож – такие же темные густые волосы, карие глаза и полные губы. Да и назвали его именем, так похожим на материнское. Что с ней станет, если с ним что-нибудь случится? Потом, вспомнив о больном отце, который, должно быть, ждет его всего в нескольких домах отсюда, Мартин начал судорожно размышлять.

Тип, угрожавший ему пистолетом, явно из тех проходимцев, которые пользуются аншлюсом и неразберихой, вызванной приходом нацистов 12 марта 1938 года, чтобы грабить евреев. В отцовское издательство они проникли, взломав дверь.

Что касается Мартина, то он здесь с раннего утра, чтобы уничтожить секретные документы доктора Фрейда, которые ни в коем случае не должны попасть в руки нацистов. Однако завершить миссию ему помешало обнаружение адресованного отцу письма, которое и повергло его в величайшую растерянность. Мартин пробежал глазами его начало, сознавая, что не следует этого делать, поскольку пачка писем, из которой он его вытянул, случайно оказалась – или была спрятана? – среди банковских документов. Содержание письма его явно не касалось. И все-таки он невольно медлил.

Вот тогда-то, по странному стечению обстоятельств, словно чтобы наказать его, в дом вломилась шайка мародеров, и один из них, выхватив оружие, прицелился ему прямо в сердце.

Город захвачен нацистами – этот столь величественный город с его стройными улицами и красивыми зданиями, такой впечатляющий, такой богатый памятью и искусством, но при этом такой уязвимый. Ночи оглашаются криками и автоматными очередями. Всякий раз, направляясь к отцу по адресу Берггассе, 19, Мартин видит свастику, нарисованную на двери дома напротив, и нацистов на его крыше. Сразу же после аншлюса были обнародованы антиеврейские законы и начались преследования, столь же свирепые, как в Германии. Евреи стали жертвами всевозможных проходимцев, которые воспользовались ситуацией, чтобы выслеживать их и грабить. У них реквизируют имущество. Разрушают синагоги. Изгоняют их из жилищ или убивают, но ни одна страна не выступила против захватчиков. Для тех, кто не хочет умирать, эмиграция кажется единственным решением, но она почти невозможна из-за действующих законов.

В своей квартире на втором этаже, наполненной сокровищами, собранными за последние пятьдесят лет, Зигмунд Фрейд задумчиво смотрел на бесчисленные статуэтки. Он все еще не решался уехать. Нацисты сожгли его книги об открытиях в психоанализе вместе с произведениями Кафки, Стефана Цвейга, «еврея Гейне» (как они его называют) и даже Карла Маркса с продолжателями. Они не удовлетворились уничтожением произведений, оставшихся в Вене, им удалось даже вывезти большую их часть из Швейцарии, хотя предполагалось, что там они будут в безопасности. И они не только сожгли их, но еще и заставили его оплатить их доставку в Вену.

Кто бы мог подумать, что они способны на такую ненависть, такую жестокость? Жители Вены, открывшие врата своего города для многочисленных иноземных общин, считались самым гостеприимным народом Европы. Разве сам император Франц-Иосиф не заявлял: «Я не потерплю травли евреев в самом сердце моей империи. Я совершенно убежден в верности и преданности израэлитов, и они всегда могут рассчитывать на мое покровительство!»? Но эта безопасность была весьма относительна: с тех пор как бургомистром был избран Карл Люгер, даже студенты университета позволяли порой прорываться своему антисемитизму. Этот «социалист-христианин», после того как император четырежды отказывал ему в назначении, сказал, что не сердится за это на «маленького бедного еврея». Дескать, он ведет борьбу против засилья крупного капитала, предположительно находящегося в руках евреев, которые подобно Ротшильдам, Эфрусси, Тедеско, Конигсватерам, Гутманам, Эпштейнам, Вертхаймам, Шей де Коромла владели дворцами на Ринге, знаменитом бульваре, кольцом окружавшем старую Вену. Однако те, кого он называл «Еврейским банком», старались придать блеска городу, который Франц-Иосиф отстраивал за пределами средневековых стен.

С тех пор как Гитлер прошествовал тут, словно триумфатор, хозяевами города стали нацисты. Диктатор достиг своей цели: властвовать над родной Австрией, которая некогда пренебрегла им и где он был всего лишь художником-неудачником. Сторонники нацистов унижают евреев на улицах. Интересно, как бы им удавалось узнавать их, если бы им не содействовали продавцы и прохожие? Они издеваются над ними. Заставляют скрести тротуары зубными щетками с помощью кислоты, чтобы стереть всякий след, оставленный сторонниками прежней власти.

На полсекунды Мартин вспомнил об историях, которые передавались в Вене из поколения в поколение: о том, как в 1421 году при герцоге Австрийском Альберте V в Вене случились волнения, во время которых было убито множество евреев. Движимые утробной ненавистью, венцы бросали их за решетку, пытали, морили голодом, отбирали у них детей, чтобы окрестить или продать в рабство. Уцелевшие заперлись в синагоге и после трехдневной осады совершили коллективное самоубийство. Община была обескровлена. Руины здания невесть каким чудом сохранились и свидетельствовали о катастрофе.

И вот сегодня это начинается снова. Что с ними будет? Тип, который держит его на прицеле, выглядит неуравновешенным. Любой пустяк может вывести его из себя, и он выстрелит. Что отец будет делать без него? Мартин снова представлил его себе: тонкие черты лица, челюсть, деформированная из-за нескольких операций, напряженный взгляд за толстыми стеклами очков… Зигмунд Фрейд – это патриарх, верный своим друзьям, коллегам, ученикам и своей семье. Он не перенесет, если хоть волос упадет с его головы.

Многие из близких отца недавно уехали – в Иерусалим, в Америку или во Францию, как Оливер, его брат, с семьей. Их тетка Минна сейчас в Англии вместе с подругой Анны Дороти Берлингем и ее детьми; сестра Матильда с мужем тоже там.

А он, старший сын, остался здесь вместе с Анной, своей младшей сестрой, чтобы заниматься отцом, хотя ведь собирался покинуть город еще неделю назад. Как же он сейчас сожалеет о том, что не сделал этого! Неужели эта ошибка будет стоить ему жизни?

– Может, избавимся от него? – поинтересовался у подельников тип с пистолетом. – Пристрелим, и дело с концом.

Он остановил взгляд на Мартине с явным намерением привести свою угрозу в исполнение. А тот по-прежнему держал письмо в руках, и его единственной мыслью было уберечь его от рук этих вандалов. Это было важнее, чем дуло у виска. Он прочитал достаточно, чтобы понять, что в письме содержится тайна. Тайна, которую надо сохранить любой ценой.

Глава 2

Антон Зауэрвальд поправил круглые очки, взял из рук секретаря пачку листков и удовлетворенно пробежал их глазами: это важные документы издательства Фрейда.

С тех пор как Зауэрвальд был назначен на пост комиссара по еврейским делам, его постоянно ждала на столе кипа досье. Покинув химический факультет Венского университета, где он был учеником известного профессора Йозефа Херцига и защитил докторскую, по достоинству оценив его лекции, Зауэрвальд тем не менее забросил и преподавание, и исследования, решив поставить свои знания на службу нацистскому режиму. А заодно снабдить его бомбами. И ему удалось даже невероятное: стать у венской полиции экспертом по своим собственным бомбам, после того как те взрываются. Этот маленький фокус, это лавирование между нацистами и австрийской полицией очень его забавлял. Таким образом у него создалось впечатление, будто он потешается над администрацией, которой подчинен. Его аналитический ум обнаружил слабые места в системе, и он этим пользовался. Когда австрийцы просили его провести экспертизу бомбы, они, разумеется, и понятия не имели, что он сам же ее и сконструировал по заказу нацистов, которые были рады воспользоваться его техническими познаниями в этой области. Это удовлетворяло его потребность в работе и действии. И он никогда не останавливался: сам создавал, сам уничтожал, сам же анализировал и писал рапорт для начальства.

Ему было тридцать пять лет, но тонкие волосы и маленькие усики делали его старше, однако это его не смущало. Он стремился подняться в иерархии Рейха, а для этого необходимо было внушать уважение. Пока он оставил все дела и открыл то, что интересовало его в первую очередь, поскольку касалось отца психоанализа, человека, из-за которого в Вене повеяло грехом и соблазном. Он с ухмылкой просмотрел тома личных и профессиональных счетов знаменитого профессора. Оказывается, Фрейд ходатайствовал об Unbedenklichkeitserklärung, то есть просил выдать ему «свидетельство о безвредности», которое позволило бы ему покинуть страну. Но немцы наложили арест на издательство и все его средства. С тех пор как нацисты ограничили финансовую свободу евреев, все их имущество сверх пяти тысяч рейхсмарок надлежало декларировать. Было официально объявлено, что оно «приобретено незаконно», и это позволяет изъять деньги для нужд режима, прежде чем уничтожить сами семьи.

Теперь гестапо ожидало решения Зауэрвальда. Как ответственному за денежные средства и прочее имущество Зигмунда Фрейда ему поручено было удостовериться, что они полностью предоставлены в распоряжение нацистов. В конечном счете его задача сводилась к тому, чтобы выбивать деньги. И он пойдет до конца. Он методичный и серьезный работник и каждое досье штудирует с истинно научным вниманием, которое вкладывал в свои университетские труды.

Зауэрвальд знал, что, изучив финансы доктора Фрейда, он возьмет в свои руки и его судьбу, и судьбу самого психоанализа. Это доставляло ему некоторое удовлетворение. Он нетерпеливо углубился в досье. Все здесь. Большая часть счетов, официальных документов, банковских выписок, равно как личные записи психоаналитика и его переписка. Так он узнал, что «Internationaler Psychoanalytischer Verlag», или попросту Издательство, было основано благодаря промышленнику Антону фон Фройнду, который его финансировал. Между 1925-м и 1932 годами им управлял журналист и писатель Йозеф Шторфер. При его личном участии выходили три периодических издания, хотя он и не был практиком психоанализа. Затем его сменил Эдуардо Вайс, австро-венгерский врач, впоследствии эмигрировавший в Италию, как следовало из его переписки с Фрейдом. В Обществе состоял также Ганс Сакс, вернейший из верных, доктор права, учредивший журнал «Имаго», чтобы ознакомить с фрейдистской мыслью Соединенные Штаты, когда решил эмигрировать туда в 1933 году.

Перед Зауэрвальдом представало маленькое, но беспрерывно растущее международное предприятие, распространявшее свои идеи по всему свету, отчего рос и его авторитет. Настоящая чума, которая с каждым днем приобретает все большее влияние, чему Рейх решил положить конец, нацелившись на особу создателя и официального представителя Общества – доктора Зигмунда Фрейда.

Через несколько часов, изучив десятки страниц финансовой отчетности, Зауэрвальд не мог сдержать удовлетворенного вздоха. Он обнаружил, что тот, кем он занимается, должен деньги своим поставщикам. Однако евреи не имеют права покидать Австрию, прежде чем их предприятия не расплатятся со всеми долгами. Он сразу же понял, что Фрейдам придется где-то изыскать весьма значительные суммы, чтобы покрыть задолженность издательства. Суммы, которыми они не располагают, потому что на все их средства наложен арест. Они угодили в ловушку Рейха, в порочный круг, в котором губят себя все легковерные евреи.

Но это еще не все. Ему нужно обнаружить неопровержимое доказательство того, что психоаналитик нарушил закон, совершил уголовно наказуемое деяние. Зауэрвальд слегка усмехается, пригладив себе волосы. Его рапорт будет точным и результативным: с ним он сможет добиться продвижения в нацистской партии.

Ему требуется лишь доказать существование средств, направленных в иностранные банки. Ведь всем известно, что преступление этого рода карается смертью.

Глава 3

Марта вздрогнула: властный звонок раздался как раз в тот момент, когда она собралась готовить завтрак. Она бросила взгляд на Паулу Фихтль, домработницу, и та пошла открывать. Строгая прическа: тугой узел волос и безупречный пробор, темные глаза и отсутствие улыбки на губах – Паула относилась к тем служанкам, которые всю жизнь посвящают своим хозяевам. Прежде чем перейти к Фрейдам, она работала у Дороти Берлингем, пациентки и подруги главы семьи и его дочери Анны. И уже скоро десять лет, как она состоит у них на службе, принимает визитеров и следует за домочадцами как тень.

Едва Паула успела открыть дверь, как в прихожую, оттолкнув ее, ввалились два эсэсовца. Из-за их спин появился Антон Зауэрвальд и, глядя на нее с сокрушенным видом, тихо произнес, показав на нацистов:

– Чего еще ждать от пруссаков!

Марта мелкими шагами направилась в кабинет, где работал муж. Зигмунд дал ей понять, что в курсе происходящего. Когда они услышали, как Зауэрвальд спрашивает у Паулы, дома ли хозяева, его сердце начало колотиться сильнее. Он поспешно достал письмо из ящика стола и сунул его в карман брюк.

Сделав несколько шагов, чтобы вернуть себе спокойствие, он призвал к порядку нервно залаявшую Люн. С тех пор как Анна приобрела немецкую овчарку, незаурядного пса, которого назвали Вольфом, Фрейд очень полюбил собак. Вольф как-то раз сумел потрясти всю семью, когда, потерявшись во время прогулки, вынудил какого-то таксиста привезти его домой – нарочно наклонил голову, чтобы показать ему свой ошейник, где были выгравированы его имя и адрес. Фрейд тогда так сильно подружился с этим псом, что даже вызвал у Анны маленький приступ ревности. Потом появилась Йофи, остававшаяся с ним во время сеансов и объявлявшая их окончание зеванием или лаем – так точно, словно по часам; и, наконец, Люн, которая оживляла дом своим несвоевременным тявканьем.

Фрейд остановился в комнате, где пережил самые счастливые моменты. Здесь родились трое из его детей. На зиму он закрывает двери веранды, выходящей в сад, где летом любит сидеть вместе с супругой. К ней примыкает маленькая гостиная, а также ванная. В комнате рядом с той, которую он делит со своей супругой, долго жила Минна, сестра Марты – она обосновалась в их квартире после смерти своего жениха, памяти которого так и не захотела изменить. Переехала через год после рождения Анны, когда Зигмунд потерял отца, и стала заниматься их шестью детьми вместе с Мартой. Для них она как вторая мать. Они с Фрейдом очень близки, он любит обсуждать с ней свои теории, а порой даже откровенничает. Она настоящая опора для своей сестры. Но отныне дом опустел, и смолкли все эти голоса, которые он так любил слушать, вдохновлявшие его до такой степени, что стали ему и усладой, и необходимым условием для работы. Голоса его детей. Его душа далека от невинности, но наблюдать их он умел как никто другой.

Матильда вышла замуж, Софи уехала в Гамбург. Потом отчий дом покинул Оливер, чтобы обосноваться в Берлине, где встретил дочь известного врача. Старший сын Мартин живет с женой неподалеку отсюда, и, наконец, Эрнст женился на Люси, их любимице, родившей ему троих сыновей с именами архангелов. Он нуждается в этих херувимчиках, чтобы утешиться от жестокой потери – смерти своей дочери Софи и любимого внука Хейнеле, умершего в четыре годика от болезни.

После ухода детей чета Фрейд перераспределила пространство в квартире, чтобы заполнить пустоту, оставленную теми, кого они любят. Комнаты Мартина, Оли и Эрнста были переделаны под кабинет и спальню. Минна унаследовала комнату Анны вместе с маленькой гостиной. Мартин, живущий в десяти минутах ходьбы от родителей, навещает их каждое воскресенье вместе с детьми. Он адвокат, работает также на издательство, которое располагается совсем рядом от них, в доме № 7 по Берггассе.

С тех пор как чудом спасся из рук преступников, которые вломились в издательство, он постоянно твердил, что хочет уехать. Он описал родителям эту ужасающую сцену, когда уголовники держали его на мушке. В итоге он был освобожден благодаря официальным нацистским властям: их предупредил один из соседей, увидевший в окно, что там творилось. Те выгнали подонков, но при этом дали понять Мартину, что не спускают с него глаз.

Фрейд задержался в комнате сына. Когда Мартин еще жил здесь, отец часто заглядывал к нему, чтобы поболтать. Несмотря на порой взбалмошный нрав и непредсказуемые реакции Мартина, он доверил ему управление своими денежными делами. И даже отдал в его руки счета издательства. Но Мартин не любит свою жену Эсти, которую считает клинической дурой. Как знать, не прочитал ли он письма, которые принес из издательства после приключения, едва не стоившего ему жизни? Заговорит ли он об этом с Эсти? Когда он с непринужденным видом, который напускает на себя в смущении, протянул отцу пачку писем, тот не осмелился спросить его об этом. Заметил ли он подпись Вильгельма Флисса? Дурацкий вопрос. Да к тому же он только что избежал смерти…

Доктор направился к своему письменному столу рядом с окном, где было написано столько страниц. С этого места, такого удобного, ему была видна обращенная во двор сторона дома, с каштанами и нишей, где ютился фонтан – безмятежное видение, побуждавшее к мечтательной задумчивости. Рядом комната, где он принимал пациентов. Отсюда можно заметить даже покрытую узорчатым ковром кушетку, на которую те ложились, чтобы поведать свои истории, а также кресло, в котором располагался он сам, когда слушал их. Обставляя это помещение, Фрейд вдохновлялся декором в кабинете своего учителя, Жан-Мартена Шарко, с которым познакомился в Париже, когда был студентом. Там-то он и загорелся страстью к древностям и восточным коврам, которая его с тех пор не покидает.

Он посвятил много времени приобретению древних вещиц, которые обходились ему подчас очень дорого, как, например, прелестная греческая ваза из Дипилона или же алебастровый сосуд удлиненной формы для какой-то драгоценной жидкости, который датируется 600 годом до нашей эры. Он давал их на экспертизу таким своим друзьям, как Эммануэль Лёви или его ученик Эрнст Крис, хранитель Венского Культурно-исторического музея, куда вхож и Фрейд.

В витринах он выставил статуэтки со всех концов света: кое-что было подарено дорогими его сердцу друзьями, кое-что куплено в Вене у антиквара Роберта Люстига, а кое-что лично привезено им из путешествий после суровых споров с продавцами.

На его письменном столе царили боги Древнего Египта, которых он обожал изучать в детстве, и среди них несколько изображений Озириса, а также терракотовый, лишенный своей лиры[1] Эрот второго века до н.э. из Мирины[2]. Нефритовые изделия, подаренные ему Эрнстом на его день рождения, ему тогда исполнилось пятьдесят три года. Рядом со статуэтками стояла великолепная китайская ваза с таинственными письменами.

Эти живые предметы, каждый из которых рассказывал свою историю, символизировали крепкие связи, которые Фрейд любит поддерживать с теми, кто встречался ему на пути. Статуэтки даже участвовали в семейных трапезах. Они первыми вступали в диалог с пациентами, предваряя их разговор с психоаналитиком, где один должен был совершенно отдаться, а другому ни в коем случае не следовало ничего говорить о себе, чтобы позволить осуществиться так называемому переносу. А для аналитика они были средством объяснить пациентам работу бессознательного, которое приподнимает над прошлым завесу настоящего. Ключ к психике, растолковывает он им, находится в исследовании причин. Это как изучение истории человечества посредством археологии. Подобно археологу, психоаналитик копает в душе пациента, чтобы раскрыть все наслоения его прошлой жизни: психоанализ и археология – словно две стороны одной отрасли знания.

Фрейд устроился на своей дорогой кушетке, подарке пациентки, г-жи Бенвенисти. Она преподнесла ее в 1891 году, когда родился Оли, третий ребенок Фрейдов. С тех пор кушетка стала центром притяжения в комнате: средоточием ее жизни. Книжные шкафы, полные старинных, заботливо переплетенных фолиантов, создают интимную, теплую атмосферу, благоприятствующую откровениям. Доктор достал из кармана письмо и снова с тревогой задался вопросом: прочитал ли его Мартин? Он злился на себя за то, что его это волновало. Но никто, кроме него, не должен видеть это письмо. И главное – как спрятать его от глаз нацистов? Уж чего-чего, а укромных мест тут хватает. Стены и маленькие столики повсюду украшают фотографии его родителей, семьи, ближайших сподвижников, друзей и учителей. Неужели эти ковры, занавеси на окнах, все эти предметы, которые он так любит, будут разграблены дикарями?

Вдруг он вспомнил давний сон, который касался его друга Вильгельма Флисса. В нем Фрейд поднимался по лестнице раздетый, даже без воротничка. Застигнутый врасплох слугами, он застыдился и хотел было уйти, но почувствовал себя застывшим, словно приклеенным к ступеням, и не мог пошевелиться. Истолковав эти элементы, он связал их с тем, что все чаще стал прибегать к недомолвкам, раскрывая Флиссу свои самые интимные секреты, хотя меж ними обоими и существовал молчаливый уговор: говорить друг другу все без утайки, не считаясь с табу и запретами общества. По какой же причине этот сон снова мелькнул у него голове сейчас, при взгляде на полученное от старого друга письмо? Не выставляет ли это послание его голым перед всеми?

Он вернулся в большую гостиную и, остановившись перед центральным окном, поднял обрамляющие его кружевные занавеси, чтобы понаблюдать за варварством, которое надеялся никогда не увидеть в этой цивилизованной стране. Потом направился в прихожую, где его ждали три человека в эсэсовской форме.

– Здравствуйте, доктор Фрейд, – проговорил человек в круглых очках. – Позвольте представиться: профессор Антон Зауэрвальд. Мы должны произвести у вас обыск. Но, – уточнил он, бросив взгляд на своих подручных, – никакой грубости, пожалуйста.

– У нас нет привычки держать гостей на ногах, – сказала Марта спокойно. – Не угодно ли пройти в гостиную и присесть?

Фрейд молчал, исподтишка наблюдая за своей супругой. Он был удивлен ее хладнокровием. Какая женщина! Ее темные с проседью волосы были собраны в узел, карие глаза под темными бровями и резко выраженный нос придавали лицу выражение оскорбленной матроны.

Он засунул руку в карман, желая убедиться, что письмо там, заметил, что дрожит, и попытался это скрыть.

– Здесь у нас наличность. Так что прошу вас, господа, – добавила Марта, указывая на небольшую деревянную шкатулку, стоящую на камине.

Один из эсэсовцев открыл ларчик и, запустив туда руку, достал пачку банкнот. Шесть тысяч рейхсмарок. Значительная сумма для Фрейда, который, несмотря на охвативший его гнев при виде подобной несправедливости, постарался сохранять спокойствие.

– Однако! – пробормотал он сквозь зубы. – Я никогда столько не брал за консультацию.

Время, проведенное нацистами в доме, показалось Фрейдам бесконечностью. Пока Зауэрвальд торчал в кабинете, изучая статуэтки, книги, картины и мельчайшие безделушки, двое других принялись обшаривать квартиру сверху донизу, рыться в ящиках и шкафах, извлекая оттуда бумаги, в том числе пачки писем, которые Фрейд получал от своих многочисленных корреспондентов и друзей.

Доктор пытался сохранять самообладание, хоть ему и хотелось высказать все, что он о них думает. Марта же была возмущена тем, что варварские руки все разворотили в комодах и шкафах, где в безупречном порядке были сложены простыни и прочее постельное белье.

Фрейд знал, что их могут забрать и что Зауэрвальд здесь как раз ради этого. Если он так решил, ничто не помешает ему это сделать. Этот нацист не упустит ни одной мелочи, и бесстрастие его маски нарушает лишь чуть заметная усмешка, похожая на оскал кота, играющего со своей добычей.

Глава 4

В камине догорали последние кусочки письма. Фрейд облегченно вздохнул, подумав, что Зауэрвальд вполне мог найти его и унести вместе с другими документами. Теперь надо добраться и до остальных, на сей раз своих собственных, отправленных корреспонденту, чье сожженное письмо было ответом на одно из них.

Фрейд закрыл глаза, чтобы отогнать тревогу. В присутствии Зауэрвальда Марта замечательно доказала свое мужество. Как и жена, доктор Фрейд тоже смотрел на нациста исполненным достоинства взглядом, пока тот не принял решение уйти. И лишь потом, когда за непрошеным гостем закрылась дверь, мертвенно-бледный, рухнул в кресло. Как же хочется уехать, – подумалось ему, – устроить себе каникулы на свежем воздухе, к чему он привык еще во Фрайберге – в горах или среди озер и зеленых пейзажей Тироля. Чего бы он только не отдал, чтобы вернуться хотя бы на день в эти летние резиденции: в Гринзинге, в Шнеевинкеле рядом с Берхтесгаденом, где они любили принимать своих друзей и предаваться вместе с детьми «грибной охоте». А эти долгие прогулки всей семьей, когда они говорили обо всем и ни о чем, смеялись над своими каламбурами, развивая в себе ту остроту, даже колкость ума, которую он любил больше всего.

Очень часто в эти прекрасные жилища, снятые на время отдыха, приезжала навестить их принцесса Мари Бонапарт. Она пользовалась этим ради нескольких сеансов анализа, а также чтобы ближе подружиться с Мартой, Минной, Анной и всеми теми, кто окружал ее учителя – с детьми, внуками и дорогими его сердцу друзьями.

Фрейд с волнением вспоминал свое пребывание летом 1930 года в Грундльзее близ Бад Ишля, когда доктор Михель, советник города Франкфурта, передал ему через Анну премию Гёте вместе с чеком на десять тысяч рейхсмарок – которые он по большей части потратил на приобретение древних сокровищ. А вилла Шюлер в Земмеринге, на железной дороге из Вены в Триест, где жили он, его семья и Дороти Берлингем со своими четырьмя детьми? Они поселились там, когда рак вынудил его наблюдаться каждую неделю у своего хирурга, чтобы освоиться с протезом, который тот ему поставил. Моменты отдыха в трудные времена.

За летним отдыхом в сентябре следовали более далекие путешествия. Несколько раз, вооружившись туристическим путеводителем, своим незаменимым «Бедекером»[3], он посещал Италию с братом Александром или с Минной. Последнее путешествие в Рим он предпринял только по просьбе своей дорогой Анны, потому что страдания, причиненные ему «этой гадостью», то есть металлической челюстью, отнимали у него всякое желание куда-либо ехать. К счастью, он посетил Грецию, когда был еще в форме, вместе с Александром, автором всеобщего справочника вокзалов и железных дорог, послужившего им изрядным подспорьем. Когда они были на Акрополе, он испытал что-то вроде раскаяния по отношению к своему отцу, которому не довелось совершить это туристическое путешествие, потому что он забросил учебу в средней школе и впоследствии так и не смог вырваться из бедности. А у него самого инфантильное чувство преувеличенной оценки родителя сменилось презрением: словно что-то толкало его идти дальше отца, но при этом всегда словно запрещало ему превзойти его.

Фрейд открыл глаза, и его улыбка застыла, когда он вновь услышал звуки улицы. Они прорывались в уши, даже когда он работал в своем кабинете и хотел бы не обращать на них внимания. Газеты сообщали об ужасных гнусностях, которым подвергались евреи, осмелившиеся появиться на широких проспектах, в парках и прочих общественных местах, путь к которым отныне им был заказан. Им надлежало безвылазно сидеть в своих домах, словно в норах. Газ им отключили из опасения, как бы они не покончили с собой, потому что власти не хотят нарушений общественного порядка. Уж лучше бы эсэсовцы, надзирающие за Рингом, забивали их насмерть или отстреливали, или же увозили куда-нибудь в неизвестном направлении.

Когда-то давно отец повел Зигмунда прогуляться по Пратеру. Огромный парк находился неподалеку от их дома в Леопольдштадте, в гетто, которое образовали новые иммигранты, приехавшие, подобно им самим, из Восточной Европы. Император Иосиф II отвел им это место на другом берегу Дуная, чтобы они не смешивались с «приличным» населением богатых кварталов. Там-то отец и рассказал ему о том, что случилось как-то раз, когда они жили еще во Фрайберге. Какой-то человек сбил с его головы в водосточную канаву штреймель, головной убор, который носили евреи в Восточной Европе: «Эй ты, жид, прочь с тротуара!» Когда Зигмунд спросил у отца, как он на это отреагировал, тот ответил, что подчинился – и это потрясло мальчика. Рассказывая об этом инциденте, отец давал понять, как он рад, что его сыну уже не придется сталкиваться ни с чем подобным. Но Зигмунда возмутила позиция отца. Он ее не понимал. И хотя жизнь вместе с единоверцами на очень оживленной Таборштрассе обходилась без стычек, она оставила у него горький привкус вместе со стремлением к равноправию. Он хотел доказать, что еврей вполне может сравняться с другими, если не превзойти их. Если в поезде при конфликте с пассажиром, решившим закрыть окно, его обзывали «жидом пархатым», он всем своим видом показывал, что не боится. И не желал покидать свое место. Зато был готов прибить того, кто его оскорбил.

Так что он отнюдь не случайно отдался своей последней миссии – понять Моисея. Он думал, что его народ стал храбрым и воинственным, потому что ему приходилось сопротивляться, защищаться от внезапных и свирепых погромов, бороться за признание самих себя и своей ценности. Другие нации и собственные страдания побудили этот народ к самоанализу, чего никто больше не сподобился развить в себе. И это привязывает патриарха, которым он стал, к своим корням. Он остается близок к своему народу, хотя и не придерживается ритуалов. Его родители были за ассимиляцию, а он сам всегда определял себя как еврея-атеиста и не соглашался со своей дорогой Мартой, желавшей, чтобы в их семье придерживались обрядов, которые сам он считал допотопными. Он, пренебрегавший всеми законами иудаизма, от зажжения супругой субботних свечей до соблюдения кошерности, поста на Йом-Киппур и ритуала обрезания, все же называет себя евреем. Его сыновья не обрезаны, хотя он сам, сын Якоба и Амалии, не избегнул этой операции, сделанной ему в восьмидневном возрасте Самсоном Франкелем по всем правилам искусства. Ему тогда дали имя Шломо. Почему Шломо? В честь царя Соломона, известного своей мудростью и миролюбием, а также в честь деда, который был раввином в Тисменице, в Галиции, как и отец Марты, Исаак Бернаис, что заботился о целой общине в Гамбурге. Конечно, он не обладает эрудицией своего деда, которую тот передал своему сыну Якобу. Выросший на германской и средиземноморской культуре, он, как и многие из его соплеменников, выбрал просвещенный атеизм. Но на закате жизни и с возобновлением гонений возврат к библейскому поиску становится настоятельно необходимым – как сама очевидность.

Его зовут Шломо, но родители дали ему также имя Сигизмунд. Однако в возрасте двадцати двух лет он поменял его на Зигмунд, поскольку тогда ему больше нравилось это скандинавское по происхождению имя, означавшее защиту и победу. Правда, мать мило укоротила его до «Зиги», превратив в «Зиги-Золотце», поскольку он был ее любимцем. Но он всегда терпеть не мог имя «Сигизмунд» – так звали германского императора-христианина, который позволил сжечь Яна Гуса[4], хотя при этом и покровительствовал евреям. Неужели родители назвали его в честь этого венценосца? Как бы то ни было, собственным детям он выбрал имена сам, в зависимости от событий своей жизни и людей, которые ее отметили. Своего старшего назвал Мартином, точнее Жаном-Мартеном, в память о профессоре Шарко, которым так восхищался в больнице Сальпетриер, где тот лечил истеричных женщин. Его второй сын, Оливер, получил имя в честь Кромвеля, революционера и защитника евреев. А самый младший назван именем Эрнста фон Брюкке, профессора физиологии, который так ценил его, что доверил ему обязанности преподавателя, хотя он был всего лишь молодым студентом. Что касается дочерей, то он выбрал им имена среди еврейских подруг семьи. Имя старшей, Матильда, было дано в память о женщине, которую он очень ценил – супруге Йозефа Брёйера, врача и специалиста по истерии. В то время он считал его своим учителем и другом, поскольку тот помог ему сделать первые, очень трудные шаги. Софи назвали как племянницу его почтенного учителя иудаизма, Самуэля Хаммершлага, о котором он говорил, что «в нем горит то же пламя, которое оживляло дух великих еврейских провидцев и пророков». Анна – Ханна на идише – имя его младшей, было данью признательности дочери этого учителя, которая стала одной из его любимых пациенток. Так что всем этим встречам предстояло оставить свой след, а это много лучше, чем напоминание о каком-нибудь из предков, исчезнувшем в ночи времен, которого он не знал и не мог ценить. Выбирая имена современников, оказавших на него влияние, он мог лучше отождествить с ними себя, а также своих детей. Но это было еще не все. У этих имен было и тайное значение: их первые буквы (Мартин или Матильда, Оливер, Софи, Ханна и Эрнст) составляли «MOSHЕ», древнееврейское имя пророка Моисея. И теперь, как ему нравилось говорить, его долг состоял в том, чтобы вывести своих последователей из Австрии, этого новоявленного Египта, и спасти психоанализ от гибели в германской стране. Во имя науки он не мог отказаться говорить то, что думает. Он желал бороться: и за нерелигиозную концепцию жизни, и за преодоление пределов магической мысли.

Его отец все недоумевал, как примирить Божью доброту к его единоверцам с их страданиями среди прочих наций. Сначала он жил в нищете в Лейпциге, потом был изгнан оттуда. И за пять лет Фрейды переезжали несколько раз, пока не обосновались, наконец, в квартале улицы Пфеффергассе. Зигмунду тогда было девять лет. И с тех пор он больше всего на свете опасался того, что сам называл «беспросветной нуждой», ставшей уделом еврейских иммигрантов из стран Восточной Европы. Это и породило у него чувство постоянной незащищенности, потребность почувствовать себя в надежном укрытии, а еще жажду успеха.

И хотя его родной язык немецкий, хотя в интеллектуальном плане он относит себя к германской цивилизации, поскольку таковы его культура и образование, с того дня, когда ему пришлось осознать размах антисемитских предрассудков в Европе, он предпочитает называть себя евреем. Он неоднократно отвечал своим единоверцам, писавшим ему письма, в которых просили его о вступлении в ту или иную еврейскую организацию, что признает свое происхождение с радостью и гордостью, однако его отношение ко всякой религии, включая собственную, стало результатом критического отказа. Высшее обоснование религий объясняется для него инфантильной подавленностью человека. Очень часто Бог представляет собой отца или некую опекающую инстанцию. И слишком часто случалось, что адепты одной религии массово истребляли тех, кого считали безбожниками. И вот сейчас он видит, что приверженцы Гитлера действуют с тем же неистовством, поскольку относятся к своему вождю как к идолу и наделяют его властью, которую он никогда не должен был иметь. В своей книге о Моисее, эмблематичной для еврейского народа фигуре, он хотел показать, что для освобождения человечества от фанатизма, слепой убежденности и насилия надо избавить его от кое-каких ритуалов, сравнимых с суевериями, и разбить идолов.

Некоторое утешение в этой отчужденности принесло ему вступление в ложу «Вена» общества «Бнай Брит», то есть «Сыновья Завета», – еврейской организации, защищавшей либеральные идеи одновременно с единством и солидарностью еврейского народа. На одном из собраний он заявил: «Тот факт, что вы евреи, может мне только нравиться, поскольку я тоже еврей, и отрицать это мне всегда казалось недостойным и откровенно глупым».

Помимо своих единомышленников из «Бнай Брит» Фрейд с удовольствием встречался с коллегами и друзьями, например, с доктором Оскаром Ри, педиатром, наблюдавшим его детей. С ними он мог поделиться всем, поскольку они оставались в стороне от психоанализа. Каждую субботу вечером после своей двухчасовой лекции в аудитории психиатрической клиники Главной больницы он любил играть в таро. Партии в карты были оживленными. Эта игра позволяла ему расслабиться после напряжения, вызванного работой с пациентами, постоянными усилиями писать и преподавать, а также забот, касавшихся его семьи.

Воспоминания об этих счастливых моментах отвлекают его от печальных дум о том, что большая часть его близких либо разъехалась, либо умерла, а их дети бежали от преследований, которые им устроили сограждане, когда кто-то постучал в дверь властной рукой, прервав его размышления.

Глава 5

Мари Бонапарт вошла в кабинет доктора Фрейда уверенным шагом и расположилась на кушетке. Сегодня она надела платье, которое ей очень шло, украшенное длинными бусами из драгоценного жемчуга, унаследованными от «Мамочки». Ее круглое лицо, обрамленное уложенными волной волосами, было по-юношески очаровательно. От всего существа гостьи исходил какой-то странный, ядовитый соблазн. Ему нравилось слышать ее голос, вдыхать запах ее духов и проникать в тайны ее причудливой психики.

– Доктор Фрейд, я должна с вами поговорить, – начала Мари, снимая белые перчатки. – Это крайне важно.

– Я вас слушаю.

– На сей раз речь не обо мне, а о вас. У меня есть точная информация о Зауэрвальде, этом австрийце, которому нацисты поручили заняться вашим делом. Вам надо бежать. Нельзя терять ни минуты.

Фрейд сел в свое кресло позади Мари, лежавшей на кушетке спиной к нему, согласно правилу психоанализа. Он сам установил это правило, чтобы избежать слишком сильного напряжения из-за сеансов лицом к лицу с большим количеством пациентов, сменявших друг друга в течение одного дня. Сколько же проблем было ими сброшено на ковер с этой кушетки! Сколько же их проблем он сделал своими! Сколько провел расследований – он, Шерлок Холмс с человеческой душой, как ему нравится себя называть. А также других, оставшихся незавершенными, потому что он так и не нашел решения. Столько секретов было нашептано ему на ухо, сколько он, согласно принципу «свободно плавающего внимания», выслушал скорее слов, нежели фактов, сколько слез было пролито женщинами при вспоминании о полученных в детстве травмах. Как же много тревог у рода человеческого! Неврозы, психозы, депрессии, подавления – заболевания души, происходящие из-за ее недооценки. В конце дня он чувствовал себя не просто уставшим, а буквально затопленным всеми этими откровениями.

Мелодичным голосом Мари Бонапарт продолжала рассказывать, что нарочно приехала из Парижа, чтобы убедить его покинуть Вену. Она обосновалась в посольстве Греции, как и обещала своему мужу: отель «Бристоль», где она привыкла останавливаться вместе с Соланж, своей горничной, когда прежде наезжала сюда ради своих психоаналитических сеансов, в нынешнее смутное время стал уже ненадежен. Она там оставила воспоминания о незабываемых моментах, когда освобождалась от своих детских страхов. Ей нравилась роскошь его номеров и салонов. А расположение отеля в самом центре города позволяло ей в любое время посещать концерты или спектакли в Опере, если ей приходила такая охота, поскольку та была прямо напротив. Но большую часть времени, когда Мари не виделась со своим психоаналитиком, она оставалась одна. Это давало ей жизненно необходимое чувство свободы, которого ей так не хватало, прежде чем она начала свою терапию с доктором Фрейдом.

Она повернула голову и, улыбнувшись, протянула ему руку, но он остался безучастным. Он всегда отказывает себе в праве нарушать строго предписанную профессиональную этику. С тех пор как он понял, что пациентки проецируют на него всевозможные чувства, включая любовь, он взял за правило неизменно хранить благожелательный нейтралитет, что позволяло ему соблюдать надлежащую дистанцию с ними во время переноса. Это не всегда давалось просто. Даже оставаясь гуманным и понятливым, он вынужден был порой призывать твердость и силу воли, чтобы отклонять очень настойчивые авансы некоторых пациенток, которые влюблялись в него в ходе аналитического процесса. В противоположность своему ученику и бывшему другу Карлу Густаву Юнгу Фрейд очень быстро понял, что не может воспользоваться ситуацией и решиться на любовную связь, к которой его склоняли.

Фрейд внимательно наблюдал за своей пациенткой проницательным и мягким взглядом, словно изучая ее. Ему вспомнилась одна сцена, которая произошла десять лет назад: она неожиданно скинула с себя блузку, расстегнула бюстгальтер и оказалась перед своим психоаналитиком обнаженной по пояс. И некоторое время сидела так с вызывающим видом. А он сидел перед ней в своем кресле и смотрел на нее, откровенно сбитый с толку. Он уже не в первый раз имел дело с женщинами, которые пытались его соблазнить в его же собственном кабинете, но природное благородство принцессы, ее манера держать себя, ее благовоспитанность, даже то, как она отдавалась ему в тот момент, когда была так уязвима, тронули его. Она добивалась не просто его согласия, а его желания. А он сопротивлялся ей всеми силами своего существа ради того, чтобы сохранить свой священный нейтралитет. Однако ей требовалось знать, что он смотрит на нее и как на женщину, поэтому его нейтралитет был ей нестерпим, поскольку она испытывала необоримую потребность обольщать и чувствовать себя желанной.

Так они и сидели довольно долго, оба неподвижные, словно загипнотизированные ее жестом, который был обращен уже не к психоаналитику, но к мужчине. А через мужчину в нем она обращалась к мужчинам, ко всем мужчинам в своей жизни, и через этих мужчин искала Мужчину. Того, кого не знала в своем суровом, лишенном чувств детстве. И хотела также убедить саму себя.

Это длилось целую вечность, в течение которой доктор Фрейд не был ни бесстрастным, ни смущенным. В его взгляде светилось внимание и доброжелательность – настолько лишенная всякой телесности, всякого суждения и наполненная теплотой, что становилась просто человеческой. Тогда Мари оделась и снова легла на кушетку.

Он немало их перевидал – женщин, приходивших к нему за исцелением, и даже очень сблизился с некоторыми из них в силу обстоятельств. Многие из пациенток не только подружились с ним самим, но и стали друзьями его семьи.

Он жил, подобно Моисею, окруженный теми, кто его спас и позволил ему жить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эрот изображался не только с луком, но и с лирой, поскольку символически лира и лук в некотором смысле тождественны.

Вернуться

2

Укрепленный город-порт на западном берегу Мисии (современная Турция), по преданию построенный царицей амазонок, давшей ему свое имя. Был разрушен землетрясением, с ХХ века является местом раскопок.

Вернуться

3

Знаменитые путеводители немецкого издательства, основанного Карлом Бедекером в 1827 году.

Вернуться

4

Священник, идеолог чешской Реформации в XV веке. Сожжен на костре вместе со своими трудами за критику церковной и светской власти.

Вернуться