Джошуа Купер Рамо
Седьмое чувство. Под знаком предсказуемости: как прогнозировать и управлять изменениями в цифровую эпоху

Joshua Cooper Ramo

THE SEVENTH SENSE

© 2016 by Joshua Cooper Ramo

This edition published by arrangement with Little, Brown and Company, New York, New York, USA.

All rights reserved

© Перевод. Ибрагимов Э., Рудницкая А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2017

* * *

Посвящается Норе

Введение

Триста лет назад Просвещение и Научная революция начали свою разрушительную работу над древними устоями. Как два молота, эти силы уничтожали то, что когда-то казалось вечным: монархию, алхимию, папство, феодализм – все это было упразднено.

Сегодня наш мир раскалывает новый молот – требование постоянной, мгновенной коммуникативности меняет порядок распределения сил. Формирование всевозможных сетей – торговых, биологических, финансовых, военных и тысяч других, служащих различным нуждам, – образует новые и по-прежнему смутно осознаваемые источники силы. Они размывают корни старой системы, по мере того как появляется новая.

Последний крупный сдвиг в Просвещении был жестокой и чудесной трансформацией. Он породил победителей и проигравших, спровоцировал трагедии и зажег огни новых триумфов. Ныне перед нами лежит то же самое. Новый градиент энергии восходит прямо сейчас. Эта книга – рассказ о ней, повесть об обладании предчувствием, которое разделит тех, кто укротит ее, и тех, кто будет ею покорен.

Часть первая
Сущность нашего времени

В которой объясняется революционный характер нашей эпохи. Обосновывается необходимость выработки нового чувства. Взвешиваются исторические предпосылки.

Глава 1
Мастера

В которой обсуждаются вечные проблемы силы и вводится возможность появления нового чутья.

Одним весенним утром 1942 года молодой китайский ученый по имени Нань Хуайцзинь собрал свои вещи в Чэнду и покинул город. Он направлялся на юг, путь его шел вдоль реки Миньцзян до Эмэйшань, находящейся в нескольких сотнях миль оттуда, в глубине провинции Сычуань. Эмэйшань – «Высокая Бровь» – была и является одним из самых почитаемых мест в китайском буддизме.

Нань был необычным молодым человеком. В возрасте 18 лет он победил в национальном конкурсе по фехтованию, участники которого были вдвое старше его. В 21 год он консультировал в политических вопросах военных руководителей Китая. На следующий год он возглавил 30-тысячную армию в горах Сычуани. Если вы посмотрите на фотографии Наня в те годы, примерно когда он подался из Чэнду в горы, вы увидите гладко бритого молодого человека с нежной кожей. Он привлекателен, глаза его завораживают. Пытливый взгляд различит грубую решимость мужчины, которым он стал в войне против Японии, заметит уверенную стойку; на лице его также лежит отпечаток беспощадности воина-меченосца. Это было задолго до того, как он стал одним из лучших живых образчиков китайской буддийской традиции, до того, как он стал известен как мастер Нань. Это было до того, как он в 1949 году, с приходом к власти коммунистов, бежал из Китая с гоминьдановцами, до того, как он провел десятилетия в скитании и в конце концов вернулся обратно на материк. Все это предстоит пройти человеку, которого вы видите на фотографии. Человек на фотографии молод, энергичен. Он уверен.

В молодые годы, когда он еще обучался фехтованию, он пришел к осознанию того, что для овладения лезвием меча нужно сначала закалить собственный дух до максимально высокой степени. Подлинно опытный боец, когда его атакуют или когда атакует он сам, в первую очередь совершает духовный порыв и лишь затем, мгновение спустя, пускает в ход меч. Именно желание заточить этот внутренний клинок привело Наня в Эмэйшань к учению чань-буддизма. Чань – вам он, скорее всего, известен под японским названием – дзен – одна из самых устойчивых буддийских традиций. Адепты говорят, что просветление в Чане требует концентрации интенсивной, достаточной, чтобы создать и разрушить алмаз. В результате происходит гарантированное беспримерное постижение самой сущности жизни.

Итак, пока война с Японией все еще догорала, Нань совершил переход по страдающей в конвульсиях стране, поднялся на Эмэйшань, где набрел на ламаистский монастырь у вершины. Там за три года непрерывных усилий, медитации и воздержания он достиг состояния самадхи, при котором весь мир и собственная душа становятся прозрачными, как вода. Страх исчезает, так же как и желания и любые заблуждения относительно глубинных жизненных процессов. Человек, как любят говорить жрецы, уподобляется горному ручью: какую грязь в него ни брось, она нисколько не замутняет его ясность.

После храма на Эмэйшане Нань с обновленным, чистым разумом принялся развивать свой дух еще дальше. Путешествие год за годом вело его от учителя к учителю, от монастыря к университету, от университета к сельским тибетским хижинам. Эти места были последним оплотом самых древних китайских традиций, места, где классическая мудрость выстояла столетия хаоса, царившего в стране. Бродячее учение Наня напоминало то, как монахи тысячелетиями совершали духовные путешествия по Китаю, в которых в поисках еще более глубоко скрытой грани своих суждений они вступали в «дзенские состязания» – споры между мудрецами, целью которых было выяснить, кто лучше видит фундаментальную природу мира. Отшельники заходили в многолюдные монастыри, бросали вызов мудрейшим настоятелям и вступали с ними в бой, в котором «победитель забирал все». Целью этого было – узнать наверняка, какие скрытые силы стоят за землетрясениями, революциями и поэзией. В ходе одной из таких битв знаменитый мастер чань-буддизма Юнь Мэнь однажды произнес: «Десять тысяч видов заумных речей – могут ли они быть настолько хороши, как реальность?» Истинная мудрость – в это верили – превосходила разговоры.

Нань пытался развить в себе глубокое ощущение и понимание мира. Во время своих похождений он следовал по пути, который вел его к просветлению, обучаясь в более чем 10 различных школах буддизма. Он освоил широкий спектр знаний: от медицины до каллиграфии. Его ранний успех в фехтовании, как оказалось, был знаком необыкновенного гения. В XX веке он стал одним из тех важнейших просветителей, благодаря которым древние традиции достигли новых поколений нетронутыми.

Спустя несколько лет исканий Нань перебрался с материка в Тайвань. Десятилетия он провел, находясь то в Тайбэе, то в Гонконге, то в Америке. В это время росла слава его как учителя. В середине 1990-х годов, когда Китай снова открылся миру, Нань вернулся. Его приглашали самые влиятельные кланы страны, дети коммунистов-революционеров, влекомые чувством исторической преемственности и самоопределения. Они стремились перенять уроки китайской культуры, усвоенные Нанем; они надеялись преобразовать их в инструменты, с помощью которых они могли бы формировать будущее Китая. Быть может, старые обычаи страны, уходящие корнями в глубокую древность, могли что-то дать стране, охваченной пылом модернизации? Мастер Нань согласился основать частную школу. Он выбрал место на озере Тайху в провинции Цзянсу недалеко от Шанхая. Выбиралось оно тщательно: спокойные воды озера близ его кампуса походили на огромное вместилище созидательной энергии инь, уравновешивающей буйную, агрессивную энергию Китая 1990-х годов – ян, – обеспечивая своего рода гармонию. Ясени затеняли аудитории летом. Дикие пионы цвели розовым и белым каждую весну.

Здесь я познакомился с ним, когда ему исполнился 81 год.

То, что мастер Нань преподавал в своем кампусе на озере Тайху, в конечном счете мало чем отличалось от того, что он начал развивать в себе во время своего долгого пути из военного Чэнду. Как перед лицом полыхающего, меняющегося, смещающегося мира можно выработать способность ощущать происходящее? На заре прошлого века немецкий философ Фридрих Ницше выдвинул предположение о том, что людям нужно «Шестое чувство», чтобы выжить в том, что казалось полнейшим безумием – в промышленной революции. Этим он вовсе не хотел сказать, что мы все должны пойти изучать историю. По крайней мере, он не только это имел в виду. Он считал, что Шестым чувством должно быть ощущение ритма истории. В человеческой жизни, он говорил, есть разумный темп и тактика – как у бегуна на длинной дистанции, – и, чтобы задать собственный темп, и вам, и мне нужно иметь представление об общей картине. Без этого может получиться так, что мы будем замедляться не вовремя. Или – что его особенно волновало – мы будем бежать слишком быстро, изнурив себя как раз к тому моменту, когда подберемся к большому холму. Ницше полагал, что человечеству предстояло столкнуться с неумолимо крутым восхождением на пути к новому социальному устройству; и что в 1890-х люди шли легкой поступью, как если бы впереди был сплошной спуск. Он надеялся, что чувство истории поможет людям. Но он также был почти уверен, что никто самостоятельно не сможет развить в себе такого чувства. Он ожидал трагедии. «Чем более абстрактна истина, которую пытаешься донести, – говорил он, – тем больше ты вынужден прибегать к чувствам». Но в те золотые дни никого не привлекала идея опасности. Очень мало людей обратили свое чутье к той эпохе. И, как позже показали две мировые войны, Ницше был, к сожалению, прав насчет надвигающейся трагедии.

Эта книга – рассказ о новом предощущении, которое я назвал Седьмым чувством. Если Шестое чувство Ницше было подстроено под мир меняющейся индустриальной силы, то Седьмое чувство предназначено для нашей эпохи тотальных коммуникаций. Я имею в виду не только связь по Интернету, но мир сетей, опутывающих и всесторонне определяющих нашу жизнь вообще. Финансовые сети. Базы данных ДНК. Сети искусственного интеллекта. Террористические сети и сети наркоторговли. Валютные платформы. Связь, все более ускоряющаяся, все более совершенствующаяся связь, трансформирует нашу жизнь в точности так же, как поезда и заводы ворвались в ту эпоху, когда жил Ницше. Итогом стал мир, в котором мы живем, – ужасно захватывающий и вселяющий жуткую тревогу. Финансовый кризис, кажущийся уже нескончаемым, несмотря на старания лучших умов и самых энергичных центральных банков. Беспрецедентно дорогое десятилетие войны с терроризмом, порождающее еще больше террористов. Глобальная экосистема, которая, по-видимому, не подлежит восстановлению. Новые пандемии, непременно возникающие каждый год. Бесконечные волны беженцев. Внутренняя политика, превратившаяся в вопиющий экстремизм. Суть этой книги состоит в том, что каждая из перечисленных проблем имеет одну и ту же причину: сетевые коммуникации. И, поняв, как они работают, мы можем начать формировать свою эпоху, вместо того чтобы быть используемыми ею. «Привычки человека меняются быстрее, чем его инстинкты», – написал однажды историк Чарльз Коулстон Гиллеспи. Это про нас. Все наши привычки – из новой эры. Телефоны. Электронная почта. Бесконечное тыканье в клавиатуру. Гигиенические средства для рук. Теперь нам нужно выработать собственное предчувствие. Потому что все, что не устроено в соответствии с эпохой сетей – наша политика, наша экономика, наша национальная безопасность, наше образование, – расколется на части под воздействием информационных коммуникаций.

В первой части этой книги я хотел бы рассказать о том, как все наши сети укладываются в этот долгий марафон человеческой истории, которым был столь озабочен Ницше. Как мы можем соотнести то, что мы думаем о мире сейчас, и, скажем, с тем, что мы думаем о Просвещении, Эпохе рационализма или о Темных веках? Важно это по тем же причинам, по каким когда-то было важно Шестое чувство: мы должны понять, что мы живем в необычное время. Просвещение и Рационализм положили в свое время конец почти всем европейским социальным институтам. Последовавшая затем промышленная революция привела к самым жестоким войнам в истории. Теперь нам предстоит прийти к пониманию того, как мир, в котором мы все и непрерывно взаимосвязаны, явит те же колоссальные сдвиги. Может быть, более колоссальные.

Вторая часть книги объясняет принцип работы сетей. Здесь нам компанию составят хакеры, активисты, дипломаты и террористы, – которые уже обладают этим новым чувством. Они используют скрытые каналы коммуникативных сетей для созидания и разрушения. Как некоторые люди при взгляде на произведение Пикассо видят целую историю, исполненную смысла и страсти, так же люди с Седьмым чувством при взгляде на любой объект видят его потенциал, невидимый для остальных. Предприниматель с Седьмым чувством смотрит на свободные апартаменты и видит возможности интернет-ресурсов, достаточных для развала отелей. Финансист смотрит на валюту и видит, как сделать ее алгоритмически подвижной. Новая дисциплина под названием «наука сетевых коммуникаций» предоставит методологию для такого мышления, поскольку она будет показывать, как такие различные системы, как человеческий мозг и Facebook, на самом деле работают по схожим принципам. Мы применим эти уроки на практике. Они научат нас, какая именно часть сетей содержит новые возможности и как ими пользоваться.

Наконец, в третьей части этой книги мы начнем размышлять о будущем с нашим новым чувством. Что конкретно мы можем сделать? Оказывается, это важный вопрос, поскольку, если мы не будем проявлять инициативу, если мы просто позволим новой эре управлять нами, то высока вероятность того, что она быстро выйдет из-под контроля. Уже сейчас многие важные процессы, влияющие на нашу жизнь, нам трудно понять ввиду технической сложности или скорости. Как только мы доберемся до основ сетевых информационных потоков, как только мы увидим их с тем же Седьмым чувством, коим обладают революционеры, нам станет понятно, что нужно делать. Очень может быть, что нам необходимо будет, например, заново изобрести большую часть нашей политики и экономики на эпоху вперед. Мы этого коснемся, но я в основном буду придерживаться проблем войны и мира. Каким вообще может быть будущее мировое устройство? Практически любой эксперт вам скажет, что мир скатывается в хаос с ослабевшей Америкой. В действительности же, если проанализировать сетевые информационные потоки, то можно увидеть, что результат может разительно отличаться. Да, темп человеческой истории определяли войны и соперничество наций. Это то, что Европа терпела на протяжении последних пяти сотен лет. Но подумайте о всеобщей истории. Некоторые системы держались веками. Римская империя. Китайские династии. Ассирия и Могольская империя. Падение Соединенных штатов – популярная тема и в Вашингтоне, и в местах, где к американским интересам не очень благосклонны. Но коммуникативные импульсы, как только мы их должным образом осознаем, говорят, что может произойти нечто совсем иное. А именно: они показывают, что наши самые острые проблемы – те самые, что вызваны сетями, – могут быть решены.

Консервативные идеи, однако, поведут нас по опасному пути. Таким образом, наши теперешние правители зачастую подвергают нас опасности, сами того не ведая. По правде говоря, эти фигуры ментально не подготовлены к любого рода борьбе на таком ландшафте, будь то борьба против террористов, или против неравенства доходов, или против пандемий.

Они, возможно, никогда и не будут бороться. Язык и обычаи этого нового мира просто неведомы для них. В любом случае книга эта написана не для них. Она написана для тех, кто обретает силу в новых обстоятельствах или уже ей обладает, но еще не знает этого. Она написана для тех, кто наследует возможности предыдущих поколений и знает цену их ошибок. Я подразумеваю группу людей, рожденных в эпоху объединенного ускорения, первое поколение лидеров, студентов и военных, воспринимающих цифровое развитие не как странное, но скорее как естественное, любопытное и чудное в своей мощности. Эта книга для тех, кто должен будет построить мощные машины, которые будут умнее людей, и управлять ими, для тех, кто создаст новые коммуникативные русла и инструменты, и для всех, кто хочет обратить энергию разрушительной эпохи на создание такого мироустройства, которое будет безопасным и справедливым.

Но пока мы не достигли этой точки, пока мы еще не начали само строительство с использованием новейшего инструментария, нам нужно понять, как он работает. Мы должны отправиться в свое собственное путешествие, такое, которое проведет нас через наш собственный полыхающий мир к некоторому просветлению, – немногим отличающееся от путешествия Нань Хуайцзиня в Эмэйшань в 1942 году.

Перед моим переездом в Пекин в 2002 году мой друг как-то раз подозвал меня и поделился следующей мыслью: «Твоя жизнь в Китае изменит твой взгляд на мир. Если ты хочешь выиграть от этого как можно больше, ты должен понимать, что усвоить культуру столь же важно, сколь и освоение языка». Это, честно говоря, не входило в мои планы, но все же совет мне показался неплохим. Я зарубил это на носу, и с тех пор следую этому правилу. С самых первых дней в Китае я почти постоянно жил только среди китайцев. Я, если хотите, могу по пальцам пересчитать, сколько раз я обедал с европейцами за все время моего пребывания там. Этот совет – совет приобщиться к местной культуре – действительно изменил мой опыт проживания в Китае. Он изменил то, как я вижу мир. Он подарил мне моменты искреннего и недоуменного поиска. Были разговоры, в которых я понимал каждое слово, но не имел никакого понятия о том, что имел в виду собеседник. Но, по крайней мере, благодаря моему решению случилась счастливая встреча, приведшая меня к школе мастера Наня.

Спустя несколько лет после того, как я прилетел в Пекин, у меня был ужин с одним близким китайским другом. Она замечательная женщина. Если вы спросите, каким образом Китай в кратчайшие сроки из нищеты вырвался в процветание, то ответом будет: это благодаря таким, как она. Она училась в Китае, жила за границей, где овладела искусством экономики и финансов, и, наконец, вернулась на родину, горя желанием посодействовать строительству современного послереформенного Китая. Почти всегда, когда правительство сталкивалось с новой сложной финансовой проблемой, ее направляли к какому-нибудь запутавшемуся министру или к вице-премьеру. В своей разнообразной деятельности она помогла поднять на ноги китайскую фондовую биржу, восстановила разоренные банки и руководила образованием первого в стране суверенного фонда. Она была всего на несколько лет старше меня, но ее уникальные способности и абсолютная лояльность означали, что она видела молниеносное развитие китайской экономики – отчасти чудо, отчасти едва не случайность – в непосредственной близи.

Пока мы ужинали, рядом открылась дверь в смежное приватное помещение. Китайцы часто едят в приватных комнатах, и лучшие рестораны являют собой как бы садки удобно расположенных тайных мест – напоминание о том, что в Китае дверь за дверью ведет к еще более тщательно упрятанным закромам, – чего стоит хотя бы Запретный город. Когда дверь открылась, мимо нас проследовала процессия высших партийных лиц, окружавшая серьезного, с квадратным лицом, но улыбающегося человека, который вскоре стал одной из самых могущественных фигур Китая. Проходя мимо, он приветственно кивнул нам двоим. Как только он скрылся, я спросил свою подругу: «Откуда ты его знаешь?» Я ожидал, что ее знакомство с ним можно было объяснить тем, что она была связана с высшими лицами в финансовой сфере. Ее ответ удивил меня:

– У нас один и тот же мастер.

К тому моменту я прожил в Китае только четыре года, поэтому мне показалось удивительным узнать таким необычным образом о том, что я позже узнаю – и даже увижу и сам испытаю, – о духовной жизни высших партийных лиц Китая, в особенности самых высших. Мастер, о котором говорила мой друг, был мастер Нань. Хотя его почти совсем не знали за пределами страны – я уверен, вам он не был известен, пока вы не прочитали о нем пару страниц назад, – но в Китае он был иконой. Его книги о буддизме и философии продавались миллионами. Его лекции смотрят на DVD и в Интернете, а слава его распространяется не на одно поколение и превосходит политику, искусство и философию. Его книгу с одинаковым успехом можно найти как на столе у ректора, так и в кармане разносчика чая в Куньмине.

Нетрудно понять, что, когда меня известили о том, что такой человек, как мастер Нань, может быть духовным наставником тех, кто правит этой огромной страной, людей, с которыми я встречался и работал в исключительно рациональных делах повседневной жизни модернизирующегося Китая, у меня возникло множество вопросов. «У нас один и тот же мастер?» Но одна из вещей, которые быстро понимаешь в Китае, – ясное осознание чего бы то ни было достигается не задаванием различных вопросов, – во всяком случае, не прямых. Юнь Мэнь, древний буддийский мудрец, попал в точку, сказав, что десять тысяч видов заумных речей ни к чему сколько-нибудь глубокомысленному не приведут. Лишь одно предложение моей собеседницы погрузило нашу беседу, вращавшуюся в вихре китайской политики и экономики, на большую глубину, где она и оставалась в последующие годы.

Особой страстью мастера Наня была, как я узнал в ту ночь, ветвь китайского чань-буддизма, которая около тысячи лет назад вдохновила создание японской школы «мгновенного прозрения», известной под названием риндзай. Риндзай-дзен знаменита на Западе своими коанами, своеобразными загадками: «Каким было твое лицо до того, как ты появился на свет?» или «Как звучат аплодисменты одной ладонью?», – которые нельзя разрешить, исходя из одного лишь здравого смысла. Они требуют чистой, отточенной чуткости. Коаны – это не столько математические задачи или словесные каламбуры, сколько вопросы, на которые нужно ответить самой душою. У нас, на Западе, такой образовательной концепции нет. Цель риндзай – внезапно и всецело прийти к пониманию истинной природы мира. Такое «мгновенное прозрение» – проявление сугубо восточного мироощущения: истина устоит перед логикой. Ее нельзя запросто объяснить или преподать словесными средствами. Оно обращается к непосредственным чувствам, таким как любовь или приступ ярости. В учении риндзай целью является сужение и сжатие сознания, для того чтобы открыть его, путем медитации, сосредоточения, выполнения упражнений и – временами – применения бьющей «палочки просвещения». Тот момент, когда вся причинно-следственная связь мира становится незабываемо очевидной. Цель – мгновенное, ослепительное просветление.

Я изучал риндзай с 16 лет. Итак, следующей после того ужина в Пекине весной мне посчастливилось быть приглашенным в кампус мастера Наня.

Часто говорят, что в те дни, когда кампус мастера Наня на озере Тайху открыт для практики, когда сотни богатых представителей элиты, имеющих обширные связи, стекаются туда со всего китайскоговорящего мира, он является лучшим коммуникативным местом в стране. Но в выходные во время моего первого визита центр Тайху был закрыт для посетителей. Нас было всего около десяти человек, включая меня и мою подругу. Мы все были учениками. В первое утро мы прошли в большой холл с видом на озеро и, скромно сев на лавки, начали медитировать. А в первый вечер мастер Нань сел с нами во время ужина. Он дышал жизнью и выглядел моложе лет на двадцать, к еде почти не прикасался. Над его переносицей я заметил небольшой бугорок. Это след, который остается, согласно буддийской традиции, когда самопогружение и медитация доводят человека до глубокого прорыва, и энергия начинает исходить из головы в этом месте – «третьем глазе» – во внешний мир, оставляя небольшое образование из плоти как физическое свидетельство.

Когда мы закончили ужинать, мастер Нань спросил, что у меня на уме. Позже я узнал, что это была его привычка – сначала дать слово гостю – не важно кому: политику, промышленному магнату или простому посетителю, – и лишь затем пуститься в рефлексию. Он обращался ко мне с осторожными расспросами со своим мурлычущим сильным прибрежным акцентом. Иногда его вопросы казались мне отвлеченными от моих главных соображений, но вскоре они начали представляться мне подобными иглам. («Что бы он ни промолвил, – говорили про Юнь Мэня, – слова его – словно железные шипы».) Многие присутствующие торопливо конспектировали: что бы мастер Нань ни находил важным, чувствовали его ученики, это стоит записать.

Я знал, что записи лекций и беседы мастера Наня часто передавались по электронной почте. Это были карты в реальном времени, отражавшие невидимый танец наших жизней в контексте истории и философии, с такими названиями, как «Понимание современного китайского поколения» и «Мастер Нань отвечает на вопросы о китайском и западном знании». Конечно, мы живем сейчас, но мастер Нань ясно понимал, что мы живем также и в историческом потоке, в определенный момент непрерывного изменения. Не будет лишним вспомнить, что фундаментальный текст китайской цивилизации – «И Цзин», «Книга перемен», которой 3500 лет. Китайцы рассматривают любой вопрос, имея в виду мысль о том, что единственное неизменное – это непостоянство. Проблемы редко уходят совсем; они просто меняют форму. Победа никогда не является абсолютной. Таким образом, нет никакой «законченности». Мир непрестанных перемен предполагает, что эффективное образование состоит не из одного лишь овладения фактами, как это принято на западе, но также из воспитания неусыпной чуткости. Разновидность этой цели – приспособиться и преуспеть в условиях перемен – была сердцем учения мастера Наня. Она сделала его идеи необыкновенно привлекательными в эпоху перемен в Китае.

Списки пользователей записей его лекций, служащих китайским эквивалентом технологических карт, включали Алана Гринспена, Колина Пауэлла и Уоррена Баффетта. «У меня только что побывал очень важный лидер», – сказал мне во время моего визита Нань несколько лет спустя. Я видел вооруженную охрану на территории и военные машины, то въезжающие, то выезжающие, весь день. «Он спрашивал, какие книги я мог бы посоветовать для понимания времени, в котором мы живем. Я сказал: «Я мог бы дать вам кое-какие книги, но вы их не поймете». Мастер Нань смеется. Железный шип. «Это нельзя понять чтением!» Мастер Нань обучал своих студентов в соответствии с первоначальными принципами чань: совокупность психологических, философских и физических методов необходимо сначала раскрыть, а затем уже применить их в качестве фундаментальных закономерностей развития мира.

После вечерних расспросов за обеденным столом во время моей первой ночи в кампусе на озере Тайху мастер Нань поделился собственным видением нашей эпохи. То, что он видел, был мир, испытывающий чересчур большое стремление к разлому. Нас ожидало, говорил он, аккуратно подбирая слова, «эпохальное» потрясение. Мы подошли к тому моменту, когда река перемен, которой он поверял свои мысли и чувства на протяжении всей своей жизни, вот-вот должна изменить свое направление, затопив многие старые надежные пути. Истоки этих перемен заключались в тех самых явлениях, которые, как мы надеялись, могли бы спасти нас от удара: деньгах, информации, скорости. «Люди сейчас постоянно связаны с компьютерами и машинами, это меняет образ их мысли, – говорил он. – Люди просто не могут взять в толк, что происходит. Времени не остается. А мир будет ускоряться все больше и больше».

«В XIX веке главной угрозой человечеству была пневмония, – продолжал он. – В XX веке ею был рак. Болезнь, которая определит наше время, и в особенности начало XXI века, – безумие. Или, иначе говоря, болезнь духа». Некоторое время он молчит. «Следующий век будет особенно буйным. Это уже началось. И когда я говорю о «безумии» и «болезни духа», я веду речь не только о пределах сознания отдельных людей. Политика, армия, экономика, образование, культура, медицина – все будет затронуто».

Я понимал логику мастера Наня. XIX век поместил большую часть мира в урбанистические ямы вроде тех, что описаны Диккенсом. Они стали своего рода чашками Петри для пневмонии. Слишком много промышленности и урбанизации, все развивалось слишком скоротечно. XX век – век пластика и искусственных, непроверенных, небезопасных материалов подорвал нашу генетическую базу и принес новое бедствие – рак. Слишком много науки, слишком быстрое развитие. Он чувствовал, что в нашу эпоху, в XXI веке, новая повальная болезнь будет разноситься сотовыми телефонами, информационными потоками, которые мы внедрили в нашу жизнь, – и поразит она не что иное, как наш мозг. Все наши институты и представления о росте потенциала и стабильности рухнут. Глубокий и разрушительный сдвиг – то, что Нань называл «цзешу», китайским словом, обозначающим разрыв в ткани человеческой истории, – ожидает нас впереди. В такой эре некогда надежные обычаи станут бесполезными, даже опасными. Все, что будет иметь значение, – наша способность предчувствия. Откровенно говоря, единственное, что у нас будет, – это то самое чутье, интуиция, потому что ни одна из существующих дорожных карт не сможет провести нас в совершенно новом пространстве. В действительности, существующие карты, если упорно продолжать ими пользоваться, будут вести по опасным путям напрямик к катастрофам, которые сложно даже представить.

Когда мастер Нань закончил свою беседу той ночью, столовая была погружена в полумрак. Мы сидели за столом в тусклом свете и ждали, пока мастер размышлял. Я знал, что одним из того, что притягивало великие умы к нему сюда на обед, было то, что эти древние идеи китайской философии, рожденные в эпоху хаоса и восходящие ко времени, предшествующему рациональным расчетам и научному прогрессу, давали надежду. Я спросил мастера Наня, с чего бы он начал решение задачи понимания своей эпохи. Как лучше всего подготовиться?

«Ты же знаешь, что это нельзя просто так понять», – резко ответил мастер Нань. Я видел, что он немного сердился на меня за то, что я задал такой прямой вопрос, – а еще он прибегнул к китайской технике вызова у учеников целого ряда эмоций. Китайские философы верят, что мы по-разному обучаемся в зависимости от того, как мы чувствуем. Доведение до состояния ужаса, угроза или похвала ученика более эффективны, чем объяснение ему какой-нибудь идеи. Далее Нань решил пройтись по другим, честолюбивым болевым точкам: «Это не какая-нибудь там идея, которую я могу тебе продать, а ты пойдешь и используешь ее на свой лад, – продолжал он, повышая голос. Я наблюдал в нем собранную решительность 21-летнего юноши, собравшего свою собственную горную армию. – Это будет непросто».

Мастер Нань затянулся сигаретой и некоторое время молчал. «Но, впрочем, если постараешься, – сказал он, – может, сможешь быть таким, как Су Цинь, человек, который выгрыз 20 лет мира среди 300 лет войны». Су Цинь был героем периода Сражающихся царств две тысячи лет назад. Китай погрузился в полный хаос. Су Цинь прорвал безумие того времени и связал его в стабильный мир и покой.

«Су Цинь начинал как идеалист, точно как ты, – произнес мастер Нань. – И ничего из этого не вышло. Су Цинь был уличен в пособничестве царям. Даже его родня ополчилась против него. Его сестра с матерью отказали ему в возвращении домой. Он так страдал из-за этого унижения, что провел семь лет за своим столом, читая все книги по истории, которые он только мог найти. Он привязал свои длинные волосы к балке над столом, чтобы удержать голову, если он вдруг уснет. Иногда он вонзал нож в бедро, чтобы удержаться от сна. – Голос мастера Наня возвышался, его речь набирала обороты. – В конце концов он научился. Су Цинь научился. Тебе стоит изучать его. Если ты будешь это делать, если ты искренен, если ты будешь трудиться, если ты воспримешь эти идеи, ты поймешь. Способен ты быть настолько дисциплинированным?» В комнате воцарилось гробовое молчание. Никто не смотрел на меня. Один из гостей прошел мимо тарелки с нарезанными свежими фруктами, ягодами и свежими сушеными финиками.

Неуемное, сильное чань-просветление, испытанное Нанем, достижимое только путем многолетнего подвижничества, выражало твердое намерение – обрести способность чувствовать невидимые взаимосвязи и соотношения. Долгие медитативные и фехтовальные сеансы Наня, его неистовая страсть к философским диалогам, доводившим студентов до униженного, жалкого состояния, – все это было нацелено на заточку клинка, который можно было моментально вонзить в энергетические потоки нашего времени. Действительно ли перед нами маячило сумасшествие с наступлением XXI века? Какого рода трагедию это предвещало? Что же такое познал Су Цинь с волосами, привязанными к потолку, с ножом, воткнутым в ногу, за эти долгие, тяжелые годы учения? Какой секрет он постиг? Какое образование он наконец получил в итоге своих взлетов и падений? Он освоил энергию своего времени – и то самое чувство, наиболее подходящее для того, чтобы чувствовать ее. Нань, видимо, задавался вопросом: способны ли мы сделать то же самое? Какая трагедия может случиться, если нет?

Эти вопросы затрагивают одну из центральных и интереснейших проблем философии. Все наши идеи – от образа нашей любви до отношения к политике – основываются на нашем опыте. То, что мы увидели, сделали и почувствовали, – больше, чем просто «прошлое». Мы, каждый из нас, суть совокупность нашего общего опыта. Так что же нам делать в ситуации, когда – прямо сейчас – мы столкнемся с тем, в чем никогда не имели никакого опыта? С тем, о чем, быть может, и мыслей не проскальзывало никогда? Ответ – мы должны полагаться на одну лишь интуицию, а не на «раздумывание». Каждый день становится таким, как те коаны – загадки-алогизмы, на которые нет рационального ответа – только интуитивный подсознательный отклик. Люди продолжают верить, что рынки будут отлично функционировать и без подстройки, что политика сама себя в конце концов выровняет, что наш мир превзошел опыт войны, потому что это было, по большей части, опытом нашей собственной жизни. Рынки подстроились. Политика ничего особенно не поломала. В основном мы видим мир. Поэтому ты тотчас выделяешься как инакомыслящий, если ты смотришь на этот мир и чувствуешь, что эти идеи могут быть ошибочными. Но что-то еще происходит. И это что-то – не обязательно катастрофа.

Мастер Нань, бывало, в качестве примера приводил известную историю из 2500-летнего даоистского шедевра «Чжуан-цзы» о мяснике, работавшем на знатного и могущественного вельможу. Однажды вельможа увидел мясника, разделывавшего мясо: нож мелодично звучал и двигался без видимого усилия со стороны мясника, пока тот разрезал корову на части. «О, восхитительно. Экое мастерство!» – сказал вельможа. «Как вам это удается?» – спросил он. «То, чему я следую, – есть Путь», – ответил мясник, отсылая к идее природной живительной энергии, которая, как утверждает даоизм, питает все в мире: от ясеня до человеческого сердца. «Когда я начал мясничество, все, что я видел, были части вола, – объяснял мясник. – Теперь же я скорее встречаюсь с волом своими умом и духом, чем «вижу» его». Мясник не попросту смотрел на свою работу – он чувствовал энергетику своего дела. «Хороший мясник изнашивает нож за год, потому что он режет, – сказал мясник вельможе. – Обычный мясник расходует нож за месяц, потому что он рубит. Я пользуюсь этим ножом уже 19 лет. Им были разделаны тысячи волов, но лезвие все еще выглядит как только что заточенное». Он резал не ножом, но чувством, и результатом была высшая форма мастерства – выполнение практически без каких-либо усилий. Это и есть наша цель – увидеть поверхность связи, нас опутывающей, не просто как сеть телефонов, данных, беженцев или рынков, но увидеть самую ее квинтэссенцию.

Нас всех ждут моменты – самые ужасающие и чудесные, – когда случатся вещи, которые ни одна наша старая идея и ни одно старое чувство не сможет объяснить. В последние годы было достаточно примеров подобного шока. Внезапные террористические акты. Экономики, ни с того ни с сего отступившие назад. Роспуск старых правительств и развал легендарных компаний. Седьмое чувство объяснит, почему это происходит. Как сотни лет назад потребность в свободе или промышленности была энергией, видимой только некоторым революционерам, так же и мы сейчас, вероятнее всего, глухи к запросам эпохи сетевых коммуникаций.

Способность слышать эти глубокие изменения аккордов в истории всегда была отличительной чертой лидерства и успеха, особенно в революционные периоды. Взять хотя бы Карла Вильгельма Фердинанда, герцога Брауншвейгского, сошедшегося в схватке с самим Наполеоном на полях Йена в месте, известном сейчас как Центральная Германия, в октябре 1806 года. Карлу был тогда 71 год. Он считался одним из самых бесстрашных солдат своего времени, одержавшим ряд блестящих побед. Он окинул взглядом залитые солнцем поля близ реки Зале в тот осенний день и предвидел уже скорый несомненный успех. Численность его войска превосходила наполеоново в два раза. Воины его были мастерами тонких техник Фридриха Великого, тактики, которая обеспечивала победу в куда более опасные моменты. Но Наполеон, которому только исполнилось 37 лет, глядел на ту же волнообразную землю, изучал ту же выстроившуюся армию и увидел нечто совершенно иное и до смерти верное: сцепленный ряд смертоносных орудий, которые могли быть разбиты его артиллерией.

В курсе французской истории говорится, что на следующий день герцог Брауншвейгский был ослеплен выстрелом из французского мушкета и умер от потери крови. Это была поэтичная смерть. Как и очень многие генералы, которые пали под натиском Наполеона в последующие годы, герцог совершенно не замечал энергии, отчетливо видимой и доступной лихим революционерам. Европейские соперники Наполеона ни перед чем не устрашались и не преклонялись так, как перед особым, мистическим видением императором поля битвы. Он мог взглянуть и увидеть возможности, гарантии даже, ускользавшие от старших, знаменитых людей. Они называли его великолепный взгляд «coup d’oeil» – моментальное осеняющее видение энергетических волн. Он видел силы и факты, недоступные его врагам в силу привычек их разума и ограниченности их воображения. Великий прусский военный стратег Карл фон Клаузевиц, помещенный в заключение Наполеоном во время резни в Йене, посвятил это время сбору записей для своей классической работы по западной стратегии – «О войне». «Гений, – писал он позднее, – выше правил». Мастерство в стратегии, объяснял фон Клаузевиц, не является результатом стальной отваги, геометрических расчетов или даже везения, как считали более ранние писатели. Оно скорее происходило из обладания видением, позволяющим различить тайно бегущие линии энергетического поля, мгновенно делавшего старые методы неуместными и ужасающе опасными. Это актуально и сегодня. Стратегический гений бизнеса, политики или войны предстает сейчас перед аналогичной картиной, смотрит на мир и в одночасье видит потенциальную энергию информационных взаимосвязей. И то, как их раскрыть.

Историки, изучающие длинное многовековое движение человечества, часто делят время на «исторические» эпохи, в которые цунамиобразные изменения устраняют старые порядки, и на более спокойные периоды, в которые время безмятежно, как тихое озеро. Это разница между жизнью в Варшаве в, скажем, 1339 году и в 1939 году. Первый период был умеренным и спокойным; второй был ужасно «бодрым». Исторические моменты, такие как 1939 год, отмечены фактом того, что изменение находит тебя. Твоих детей поглощает мировая война. Твою деревню стирают с лица земли. Твое здоровье трансформируется с наукой. Палеонтолог Стивен Джей Гулд называл этот марш хлестких изменений «прерывистым равновесием» – когда мир перескакивает из одного состояния в другое и никогда не возвращается назад. Он в основном говорил о вымирании динозавров, но мы находим эту идею полезной и в историческом плане: например, в отношении Великой французской революции 1789 года, обусловившей появление огромных добровольческих армий беспрецедентного размера, которые Наполеон затем вел с собой на войну. «Смотря на ситуацию таким обыденным образом, люди рассчитывали иметь дело всего лишь с серьезно ослабленной французской армией», – объяснял позже Клаузевиц, комментируя комфортабельный, банальный взгляд, бытовавший в большинстве монарших дворов. Кто может командовать в эпоху «свободы, равенства и братства»? – задавались вопросом враги Франции. Эта страна выглядела слабой, легкой мишенью. Но европейские лидеры не учли дух революции. Она ускорила развитие Франции, вдохновила ее граждан, когда те были призваны к оружию. Началась эпоха промышленной войны. «В 1793 году, – писал фон Клаузевиц, – появилась сила, поражающая воображение». Равновесие сил пошатнулось.

Складывается впечатление некоей неизбежной прерывистости в том, что происходит с нами и сейчас, а именно в определении некоего известного периода в конце одной эпохи и в выделении в начале новой эпохи как бы периода, отмеченного курсивом. Действующие импульсы и взаимосвязи осознать всецело мы не можем, не можем их пока и контролировать. Наше воображение также подвергается атаке. Регулярно. Эти силы, должно признать, устраняют существующую систему. Но они же создают и новую.

Наша проблема в том – как научиться видеть и старое, и новое в одно и то же время. Способность видеть реальное столь же важна, сколь знание принципов работы виртуальных взаимодействий. Способность чувствовать реальный мир автомобилей, школ и истребителей и мир искусственного интеллекта, данных ДНК и компьютерных вирусов и знать, что коммуникационные потоки протекают сквозь все перечисленное и между ними. Технологический оптимизм с его летающими машинами – не самый подходящий настрой для нашего времени, но и упрямый озлобленный пессимизм нам тем более не подходит. Нам нужна возможность созерцать изменяющийся мир трезво, даже холодно, и знать, чего мы хотим в политике, экономике, военном деле, инновациях, генетике и любой другой смежной дисциплине. К сожалению, это не произойдет по подобию щелчка выключателя и следующего за ним перехода из нынешнего состояния в какую-нибудь Футураму. Наше будущее будет походить на изолированный технологический рай меньше, чем на переплетение реального и виртуального. Это не будет эпохой, в которой мы целиком растворимся в виртуальной реальности, – не будет эпохой, когда мы, допустим, будем жить по ту сторону шлема Oculus Rift или в тлетворном антиутопичном мире романов вроде «Первому игроку приготовиться». Скорее будет так, что реальный и виртуальный миры объединятся. Мы будем дополнены нашими соединениями так же, как реальность дополняется смарт-очками HoloLens и Magic Leap. Представьте, к примеру, культовый роман «Лавина» Нила Стивенсона, в котором персонажи свободно перемещаются между сетью и городом. Или элегантный дизайн видеоигры «Ingress», которая привлекла сотни тысяч игроков к игровой платформе, наложенной прямо поверх городов за последние несколько лет.

Эти культурные ориентиры имеют значение. Они являются путеводными знаками для чувствительности времени всеобщей взаимосвязанности, так же как танцы Нижинского в XX веке и поэзия Гете в XIX веке были проводниками в модернизм. Великое искусство революционной эпохи формирует привычки разума; оно выражает надежды, страхи и инновации. Знать Кокошку, Климта, Малера и Музиля значит обладать энергией Вены 1900-х годов. В наши дни долговечное искусство – работы, шокирующие, расстраивающие, вдохновляющие нас, – будет сделано в виртуальной или измененной реальности. Оно будет держаться сотни лет, и лучшие его образцы сообщат будущим поколениям чувство невероятного напряжения и послужат им в качестве небывалой забавы. Тот совет моего друга о Китае – воспринять неразрывно и язык, и культуру – применим и к иностранному государству будущего. Нам придется свободно владеть и новым языком сетей, и их культурой.

Многие из нас уже начинают справляться с этим. В повседневной жизни мы постоянно скачем туда-обратно то в виртуальное, то в реальное, отрывая глаза от экрана и переводя взгляд на улицу, используя наши реальные пальцы для управления виртуальными запросами суши, билетов в кино или результатов футбольных матчей. Наше здоровье, наша музыка и наши финансы идут по тому же пути. Видеть одновременно и реальное, и виртуальное, видеть, как они перемешиваются и испытывают взаимное влияние, действительно требует развития новой чувствительности. И пусть даже это новое чутье и будет повсеместным, но по крайней мере сейчас оно должно получить определение, быть исследованным и выученным каждым из нас. (Оно также должно преподаваться новому поколению в новых школах по новым методикам.) Подобное мироощущение сделает нас такими, как Наполеон, взирающими на поле битвы и применяющими потенциал промышленной войны. Или как Эйнштейн, достигший глубоких, невидимых физических истин, оставив позади Ньютона. «Эти правила нельзя постичь логически, – писал он позже о квантовых переходах, приведших его к теории относительности, – а лишь интуитивно». Все мы последователи этих двух людей. Мы вели свои войны по убийственно промышленным правилам Наполеона. Мы исследовали Вселенную исходя из теории относительности. Но другие должны были пойти вперед. Они должны были показать нам, что нам нужно было, чтобы научиться видеть.

Никто из нас пока не знает, принесет ли будущее, вырастающее на стыке реального и виртуального феноменов мира, где плотная связь является нормой, информационный рай или ужасающую антиутопию. Это в основном определится в ближайшую пару десятилетий. Это будет решено людьми, обладающими Седьмым чувством. Даже, я думаю, людьми, читающими эту книгу.

Зачем было начинать путешествие в этот рокочущий, чуждый и агрессивный мир, окружающий нас сейчас, на берегах озера Тайху? Зачем начинать его со своеобразным настроем более медленной, по сравнению с нашей, культуры, которую воплощал мастер Нань. Культурой, передаваемой, словно теплый чай, с подчеркнутым спокойствием перед лицом такой бури? Не только потому, что, как говорил мастер Нань, чем быстрее мы движемся, тем более уязвимыми мы становимся. Есть еще кое-что: воспитание предчувствия, интуиции, подлинно свежего взгляда на мир требует особого спокойствия. Понимание чего угодно, в конце концов, лучше всего происходит в неторопливых обсуждениях, в терпеливом изучении. Оно развивается столь же сильно через взаимодействие музыки и литературы, как при прямом столкновении с действительностью. То, что преподавал мастер Нань, было опытом тысяч лет философии, как восточной, так и западной: рождение нового чувства, – будь то чувство справедливости, чувство правды или чувства прекрасного, – требует перезагрузки нашего разума, и достичь этого можно только при медленном темпе созерцания (это наилучший способ отгородиться от страха). В этот ранний момент революционных изменений мы должны выбирать спокойные, ограниченные определенными рамками моменты, когда можно просто приостановиться в окружении высокоскоростных сетевых коммуникаций и задуматься о том, почему они работают и что они с нами делают. Как некое восхождения мастера Наня на вершину горы – то, что каждый из нас должен совершить. Мы нуждаемся в перспективе нового видения. Полагаю, что Су Циня можно было бы назвать образцовым для мастера Наня государственным деятелем: с воткнутым в бедро ножом и сгорбленным от усталости, – это своего рода тотем. Нож в бедре. Остановитесь. Подумайте. И, как бы тяжело это ни было, подождите.

Давайте я скажу, что произойдет: в ближайшие годы будет идти битва между теми, у кого есть Седьмое чувство, – теми, кто родился с ним или развил его в себе, – и теми, у кого его нет. Это уже намечается. Новые силы, объединенные в информационные сети, повсеместно атакуют старые, устоявшиеся силы в бизнесе, политике, армии и науке. В этот момент, – поскольку те, кто не обладает Седьмым чувством силы сетей, проиграют в этой борьбе. Как всегда, проигрывает тот, кто пытается остановить прогресс, – и начнется новая эра. В эту эру вспыхнет жестокое, исторических масштабов единоборство между различными группами с различными видами Седьмого чувства. Противоположные интересы, идеалы и цели будут руководить этими противоборствующими силами. Одни сетевые объединения будут бороться против других сетей. Некоторые планы этих групп сетевой эпохи будут добрыми, иные – злыми; как бы то ни было, победит сильнейший. Затем, – и это будет моментом, когда все станет уже из рук вон странным и невероятным, – начнется битва между людьми с Седьмым чувством и самими системами коммуникаций, машинами и интеллектом, которые они построили. Человеческое провидение и интуиция столкнутся с машинным расчетом. Что будет? Смутно представляю, во что это может вылиться. Но, по крайней мере, сейчас мы можем сказать одно: будущее прямо здесь, перед нами, стоит, точно хладнокровный вызов. Только попробуйте обойти его!

Глава 2
Эпоха власти глобальных сетей

В которой Седьмое чувство дает фундаментальное открытие: сетевые коммуникации меняют свойства предмета.

Несколько сотен лет назад влияние Просвещения и Научной революции начало подтачивать корни древнего порядка. Мощные идеи свободы, науки, демократии и капитализма наслаивались одна на другую. Они сметали, как ураганы, общественные институты, королевства и убеждения Европы, и в процессе революции, творения, в процессе разрушения и созидания ставили точку в конце одной эпохи и писали самые первые строки новой повести человечества. Эти силы создали то, что мы сейчас знаем как современный мир: железные дороги соткали новые рынки, наука способствовала увеличению продолжительности жизни, демократия освободила политику. Перед этой неудержимой силой открылся выход в новое пространство. Мир начал раскалываться. На одной стороне были нации и народы, которые современные экономисты назвали бы «клубами конвергенции». Эта группа овладела, довела до совершенства, а затем использовала средства своей эпохи, чтобы стать индустриальной, демократической, наукоемкой и богатой. Они оставили позади эру королей и феодалов, алхимиков и всезнающих священников.

В то же время появился «клуб дивергенции». Эти нации пропустили основной поворот. Они оказались в западне. Старые идеи, бесполезные властные обычаи, безвыходный историзм – различные узы удерживали их от прерывистого перехода к новому, более совершенному благоденствию. Китай, большая часть Латинской Америки, Африка – их скачок к развитому состоянию едва состоялся. Они до сих пор еле поспевают.

Сейчас мы проходим ранние стадии перехода, который обещает повлечь за собой еще больше последствий, чем тот, что просветил и индустриализировал наш мир после длительных Темных веков. В этой главе я хочу объяснить природу этого перехода. Прежде всего, он предполагает изменение в соотношении сил. Люди и идеи, процветавшие в прошлом, могут быть не такими уж успешными в будущем. И идеи, возникающие из ниоткуда, которые выглядят удивительными, невозможными и в которые трудно поверить, могут наделить властью тех, кого мы никогда бы не вообразили контролирующими наше будущее.

Содержание происходящего перехода лучше всего отражает невероятный взрыв различных видов взаимосвязей – финансов, торговли, информационных технологий, транспорта, биологии, – потрясающий современность, а также инновационные комбинации, следующие за этими и другими скоростными новейшими веяниями. Современные, опутанные различными связями системы отличны от тех, что состоят в меньшем числе взаимодействий. И, как мы вскоре увидим, они особенно отличны от систем с низкоскоростными коммуникациями.

Сейчас мы воспринимаем энергетику коммуникативных сетей, как мы некогда воспринимали революционную роль твердокаменных учреждений вроде университетов, военных штабов или телефонных компаний. Теперь уже нельзя воспринимать операции Хезболлы, центрального банка Китая или самых больших интернет-компаний в отрыве от очевидного: их влияние распространяется через легкие импульсы оптико-волоконных сетей так же, как оно проявлялось бы при прямом физическом воздействии. Возьмем, к примеру, большую часть влиятельных геополитических сил. Величайшие новые коммерческие и финансовые предприятия. Все они сейчас почти всецело зависят от их присутствия в различных системах информационной связи.

Сетевые коммуникации появляются там, где узлы – которые могут состоять из людей, финансовых рынков, компьютеров, мобильных устройств, беспилотников и вообще любых объектов, имеющих доступ к коммутации, – соединяются с другими функциональными узловыми объединениями. Сети могут определяться географией, языком, валютой, информационными протоколами или любыми из тысяч других факторов. Люди, живущие в Бангалоре, образуют один из сетевых центров сетевого мироздания, являя собой как бы локальные соединительные коннекторы в Интернет или систему расчетов в рупиях. Человек с инженерным образованием, возможно, скажет, что сила сети – это всего лишь непрерывное суммирование всех этих пучков соединения в отдельно взятый момент. Настоящие, физические глобальные сети окутали сейчас города, которые пульсируют и развиваются с растущей, сетевой скоростью. В этом смысле Нью-Йорк является сетевым образованием, так же как и Пекин и – в меньшей степени – степи Аляски. Итак, хотя и признание XXI века урбанистическим может показаться заманчивым преувеличением, но потоки людей в города в масштабах миллиард-человек-в-десятилетие – это явный признак. Возросшее желание постоянного сплетения жизней вместе, свежего и надежного соединения, влечет нас. Разумеется, полностью виртуальные мощные инстанции сетей тоже существуют: сети компьютеров, обучающих себя чтению, или надежные, почти бесшумно жужжащие системы межсетевой защиты. Их архитектура определяется типом соединений. Их мощность определяется числом, типом и скоростью установленных и используемых связей. Сети не только обеспечивают ускорение операционных потоков рынков, новостей и инноваций. Они революционизируют природу их силы. Широкополосная связь может вызывать и даже определять события.

Распространяющиеся, постоянно уплотняющиеся сети можно отследить и систематизировать. Они, аккумулированные воедино, отражают то, что мы начинаем понимать как энергетический потенциал глобальной сети. Под этой фразой мы подразумеваем не просто Интернет, Twitter или сетевую валюту вроде биткоинов, хотя это, безусловно, тоже своеобразные проявления влияния сети. Энергия сети – нечто большее. Она представляет собой потенциально всеобъемлющий охват, исторически новый, связывающий между собой миллиарды жизней и десятки миллиардов сцепленных сенсоров и машин. В каждый момент она приобретает все больший масштаб: больше сенсоров, больше ссылок, больше точек. Каскады, эпидемии и взаимодействия повсеместны в сетях, и в своих столкновениях они производят неожиданные новшества: сплетение генетики с базами данных, к примеру, или терроризма с мобильными мессенджерами.

Ученые, занимающиеся изучением сетей, называют такой тип изменения «взрывной перколяцией», что означает мгновенное смещение в природе системы, когда та переходит на следующий уровень взаимодействия. Такое слияние множества узлов в одну ткань – подобно тому, как телефоны связываются между собой, образуя телефонную систему, – не многим отличается от конденсации молекул воды в капли при снижении температуры. Вот у тебя в руках напиток, – мгновение спустя ты держишь лед. Когда в один день у тебя только несколько подключенных пользователей, а на следующий на Facebook или на YouTube уже миллиард человек. Сформировалась новая сущность. Или: в один момент у тебя сердитые фундаменталисты; в следующий – объединенное террористическое движение вроде ИГИЛ или Аль-Каиды. Терроризм, мишенью которого столько же является наша психология и чувство защищенности, сколько и любая физическая структура, – это древняя проблема, но он эволюционирует и становится тем более эффективным, когда он существует в мире сверхбыстрых сетевых медиаресурсов и обмена информацией. Сетевые технологии делают с террористическими атаками то же, что порох сделал со снарядами. Они усиливают эффект. И это делает их еще более привлекательными для террористов. Что, в свою очередь, провоцирует еще большее число атак.

Такие элементарные фазовые переходы, в которых «больше» означает «иначе», широко распространены в природе: в формировании кристаллов, например, или в разрушении экосистемы, когда истребляют ключевую в ее жизни особь. Они случаются и в сетях. Возьмите карту Соединенных Штатов и начните произвольно чертить линии между городами. Сначала вы получите несколько изолированных пар. Дальше, по мере того как вы продолжите чертить, эти пары объединятся в группы. Наконец, спустя несколько десятков прочерченных дорог все будет связано между собой. Именно такой переход ждет нас в сферах безопасности, финансов и политики. И именно поэтому эра, в которую мы входим, будет отличаться от эры, которую мы оставляем позади, настолько же, насколько эпоха Просвещения отличалась от Темных веков.

Революция свободных идей, граждан, торговли и капитала Просвещения XVII и XVIII веков требовала новой чувствительности. Ее требует и наше время. Оно уже настаивает на ощущении энергетики, исходящей от коммуникативных связей. В этом есть своя ирония. В тот самый момент, когда мы считаем себя наиболее свободными, – удобством мобильных телефонов, легких авиаперелетов и неограниченных коммуникаций, – мы обнаруживаем себя безысходно опутанными по рукам и ногам. Что относится к машинам, всюду окружающим нас, то относится и к нам самим. Мы – это то, к чему мы оказываемся присоединенными. И освоение этого соединения оборачивается современной версией наполеоновского «coup d’oeil» (предсказания) – существенного навыка нашего времени.

Через несколько веков наши правнуки обернутся на наше время и дадут ему название, так же как мы дали название Просвещению. Может быть, они назовут его «Эрой коммуникаций» или чем-нибудь в этом роде. Они выявят победителей и проигравших нашего времени, так же как и мы выявляем таковых, рассуждая о Рационализме или о Возрождении. Это отдаленное поколение, несомненно, будет осведомлено о новом «клубе конвергенции», появляющемся сейчас, пусть даже мы еще толком не знаем, кто в него входит. Мы уже сейчас можем видеть щедрые вознаграждения, коими сейчас осыпаются нации, компании и люди, освоившиеся с этим новым свойством чувствительности. Они понимают его соединительную силу. Они знают, как манипулировать им и извлекать из этого выгоду. Все они разделяют понимание того, каково это – постоянно быть окруженным непрестанно разрастающимися дебрями связей.

Этот новый набор энергитических сил взаимодействия, многим невидимый, сейчас оказывает беспощадное, дробящее давление на привычные структуры старой эпохи. Усилия наших дорогих институтов – конгресса, армии, СМИ, вузов, нашего некогда инклюзивного капитализма – выполнять задачи, которые они когда-то эффективно и со вкусом исполняли, – явный признак этого сдвига. Многократные падения правительств. Годы затяжной войны. Отсутствие СМИ, которым можно было бы доверять. Завышенные, пропитанные долгами мерки, которым наша экономика не соответствует. Более чем когда-либо неравномерное распределение доходов. Увеличьте масштаб наблюдения, так чтобы он охватил Европу, Средний Восток и Азию, и вы увидите похожие отчаянные попытки вызволить экономику из пучины финансовых крахов и противостоять национализму и беспорядкам. Энергия, пульсируя и разрывая, исходит сейчас прочь из старых, некогда востребованных людей и институтов. Если этот исход на данный момент положил конец лишь энциклопедиям, телефонным компаниям и традиционному сервису такси, то это лишь потому, что он только начинается. За всеми этими провалами и усугубляющимся развалом многих структур стоит нечто общее – сила коммуникативных трансформаций.

В широком смысле Седьмое чувство – это способность смотреть на любой объект и видеть, как именно на нем сказывается информационное взаимодействие. Не важно, что вы делаете: командуете ли вы армией, управляете компанией, входящей в Fortune 500, вынашиваете замысел великого произведения искусства или думаете о будущем образовании ваших детей, – сейчас этот навык является показателем понимания этого влияния. Он означает способность видеть не только выдающиеся составляющие современной жизни, но также и банальные: солдата, долю акций, язык – и в это же самое мгновение сознавать факт того, что взаимосвязь меняет свойства предмета. Медицинская диагностическая машина впечатляет; та, что подключена к базе данных и способна ускорять, улучшать или доводить до совершенства вынесение диагноза, – революционна.

Акт соединения наших тел, городов, идей – всего, тотально всего, – вместе привносит решительно новую динамику в наш мир. Она создает сверхплотные концентрации силы. Одновремено оно создает условия для комплексного и моментального хаоса. Следуя логике французского философа Поля Вирильо: «Когда мы изобретаем корабль, мы также изобретаем кораблекрушение. Когда мы изобретаем самолет, мы также изобретаем его крушение». Конечно, мы можем рассчитывать на то, что сеть сотворит сетевое происшествие, – много происшествий. Острота неожиданности, трагедии, богатства и надежды будет более привычной сейчас, чем в революционные времена. Мы все сталкиваемся с возможностями и уязвимостями, которые мы лишь смутно осознаем.

Великим открытием Просвещения было то, что свойства объекта изучения – человека, территории, отданного голоса, доли чего-либо – изменились, когда он освободился от оков традиции, невежества, привычек или страха. Крестьянин, обретший личную свободу, стал гражданином, что изменило его политические воззрения, его экономические надежды, его способность учиться и учить. Этот сдвиг вызвал столетия разрушений. Мир перетасовал сам себя. Наша эра Седьмого чувства ничем не будет отличаться. Когда мы соединены, сила смещается. Она меняет то, что мы есть, что мы можем ожидать, как нами можно манипулировать, атаковать или обогащать. Мы живем в относительно раннюю эру соединений. Дело не только в том, что большую часть мира еще только предстоит соединить; оно также состоит в том, что сама природа соединения меняется. Оно становится мгновенным. Оно стремительно оттачивается и улучшается через применение искусственного интеллекта. Простое соединение уже превратилось в могущественную силу. Можно представить, на что способны мгновенные, обеспечивающие доступность к любым информационным базам данных сети.

Возьмем в качестве примера инструмент, которым сейчас пользуется почти всякий, – английский язык. Любой язык является своего рода инструментом, сила которого зависит от того, кто и как им пользуется. Как широкое применение долларов, фунтов стерлингов или золота – для покупки шелка, вкладов или запихивания под матрас – является проявлением сети обмена, так же и английский язык является узловым элементом для передачи информации. Когда испанские, ливанские и русские исследователи объединяются для моделирования молекулы вещества, когда астронавты общаются на Международной космической станции, когда банкиры определяют финансовую политику в ходе очередного непредвиденного кризиса, они используют мощный стандартизированный инструмент, предназначенный для совместного использования, делающий их работу возможной и эффективной. В этом смысле английский язык, так же как французский до него, имеет весомое преимущество: чем больше людей пользуются им, тем сильней стимул изучать его. Но если подумать об английском языке в сетевом ключе, то вывод становится другим.

Английский язык – средство связи, настолько же важное для соединения людей, как в некоторых системах кабель важен для соединения компьютеров. Ученые, занимающиеся информацией, называют английский язык «протоколом». Вы, наверное, знаете это слово из сферы дипломатии, где протоколы определяют все: начиная от расположения президента во время обеда до способа доставки письма дипломату. Протоколы – это то, что удерживает любую запутанную ситуацию – переговоры, банковский семинар, свадьбу – от превращения в невразумительное месиво. Английский предотвращает превращение Международной космической станции в космическую Вавилонскую башню. HTTP, протокол, переводящий цифровые биты в организованные веб-страницы, позволяет Интернету функционировать. Благодаря SWIFT, протоколу для банков и потребителей, в Париже можно расплачиваться американскими картами. Протоколы – своды правил. В Интернете, к примеру, протоколы размещают каждый бит информации в надежном, строгом порядке, так же как дипломатический протокол рассаживает послов во время переговоров. Вот почему компьютеры могут сообщаться друг с другом. Но протоколы состоят не только из битов. Они также могут быть использованы для организации сетей торговли или рынка ценных бумаг. Создание протокола и управление им, таким образом, означает возможность контроля почти всего важного, что есть в системе. «Протокол, – писали технологи-теоретики Александр Галлоуэй и Юджин Текер, – это система для поддержания организованности и контроля в сетях».

В мире старого, более традиционного соотношения сил американцы наверняка волновались, что наступит день, когда другой язык, другой протокол коммуникации, – скажем, китайский или испанский, – сместит английский. Но это непросто. Протоколы трудно изменить. Столько людей изучило английский. Столько важнейших процессов зависит от его использования. Перевести в одночасье авиацию, рынки облигаций и программирование на китайский или испанский едва ли стоило бы колоссальных затрат. Именно здесь аксиома Седьмого чувства, связь, меняющая свойства предмета, и выходит на передний план. Впервые как результат непрерывной связи появилась казавшаяся немыслимой возможность – машинный перевод в реальном времени. Скоростные, вездесущие сети говорят о том, что английскому когда-нибудь на смену придет не другой язык, а умная переводящая машина, доступная в любое время в любом месте. Вы произнесете: «Доброе утро», забираясь в такси в Барселоне, а водитель услышит: «Буэнос диас». Таким образом, вероятность того, что английскую фразу «Доброе утро» заменит приветствие в другом языке, ниже, чем неприметное и легкое превращение в «早上好» или «Bonjour». Надежный доступ к отличному алгоритму перевода когда-нибудь станет важнее, чем способность изъясняться по-английски (или по-испански, или по-китайски). Американские родители, лихорадочно впрягающие своих детей в изучение китайского языка, не видят главного. В будущем свободное владение любым вторым языком станет невостребованным. Лучше обучить детей, как построить искусственный интеллект или как опровергнуть моральные установки Конфуция и Сократа, чем учить их, как заказать еду на другом языке. Об этом позаботятся машины. В эру связи сила будет заключаться не в устах и умах англофонов, но скорее в руках любого человека, обладающего доступом к лучшему словарному серверу. Вот что нужно будет понять детям.

Куммуникативность, в частности, изменила свойства следующих предметов: самого языка и тех, кто им пользуется, – пилотов, торговцев, машин, вас со мной. Можно увидеть, как способность создавать, строить и запускать (а также отключать) самые быстрые, умные и соединенные языковые машины становится энергетическим коммуникационным центром. Английский язык заменит не испанский или китайский, его заменит протокол. Этот тип специального канала обмена данных обеспечит моментальный, постоянно совершенствующийся перевод. Он станет настолько же важным для мировой экономики, исследовательских лабораторий или индустрии развлечений, насколько сейчас важен английский. Более важным, на самом деле, поскольку машины дадут нам реальную возможность говорить друг с другом. Эти машины будут учитывать не только то, что мы говорим, но также и то, что мы, по их мнению, имеем в виду.

Предсетевое предубеждение – «бойся китайского!» – или – «бойся испанского!» – ошибочно. Так же как и идея обучения мира китайскому или испанскому как источнику силы. Или требование, чтобы все в Соединенных Штатах впоследствии говорили по-английски. Правильный вопрос – это скорее: «Можем ли мы управлять этим сверхбыстрым единым языковым протоколом?» Многие угрозы, которыми мы обеспокоены сейчас, схожим образом преуменьшались или недопонимались. «Боитесь дефляции?» «Боитесь ИГИЛ?» «Боитесь китайских юаней?» Это все проявления слепоты. Финансы, терроризм и валюта меняются, когда они объединены. Беспокоиться нам нужно о сети.

Мы снова и снова будем видеть, как сети меняют и даже уничтожают свойства даже самых прочных на вид предметов. Новые соединения, приходящие в действие повсюду прямо сейчас, изменяют все: от того, как врачи проводят операции, до того, как работают вклады. Неумение обнаружить, понять и использовать эту объединенную силу будет причиной величайших грядущих трагедий. Вообще, оно уже вызывает одни из самых животрепещущих проблем настоящего времени.

На бумаге Бен Бернанке, должно быть, выглядел как идеальная фигура для работы в Федеральной резервной системе в 2008 году. Мир проваливался в финансовый кризис, скорость, глубина и масштаб которого не имели прецедента со времен Великой депрессии 1929–1939 годов. Бернанке, принстонский экономист до назначения в Федеральную резервную систему в 2006 году, был специалистом по Великой депрессии. Его статьи 1990-х годов помогли переменить взгляд служащих банков по всему миру на эту трагедию, трагедию, которая разрушила человеческие надежды целого поколения и послужила одной из предпосылок Второй мировой войны. Великим открытием Бернанке о 1930-х годах было то, что глобальная депрессия была роковым образом усугублена падением доверия к финансовым институтам. Когда никто не мог доверять своим банкам, никто не хотел копить, тратить или вкладывать. Словно сердце рынков остановилось.

Бернанке считал, что эта финансовая раковая опухоль ускорила то, что экономисты называют «дефляционным циклом», – периодом, когда цены рушатся до невозможной степени. Никто не намерен что-либо приобретать, не важно по какой цене. Как экономисты, так и граждане, конечно же, волнуются и об инфляции, потому что ее цикл постоянно поднимает цены: «Мне нужно купить это сегодня, потому что завтра это будет стоить дороже!» – думают покупатели, торопящиеся в магазин. Но эта проблема легкоразрешима: процентные ставки могут быть применены для того, чтобы призвать людей отложить расходы, к примеру. Дефляция – иной, более устрашающий зверь. В условиях дефляции люди совсем прекращают расходы. Они думают, что завтра цены станут ниже, и поэтому они не торопятся с тратами. И ждут. «Дефляция, – заключил Бернанке в исчерпывающем анализе Великой депрессии, – создает пространство финансовой катастрофы, в которой народ теряет стимул брать кредит, а банкам становится сложно их выдавать».

Реакция Бернанке на финансовый кризис 2008 года – и на путь, который избрали большинство его коллег – ведущих экономистов по всему миру, – была ожидаемой: он считал, что необходимо избежать финансового краха, и для этого нужно наводнить систему деньгами. «Я не хотел быть главой Федеральной резервной системы, занимающейся заседаниями, пока в мире бушует Вторая великая депрессия», – вспоминал он в 2009 году. Денежная масса США выросла в пять раз – от 800 миллиардов долларов до 4 триллионов долларов, – пока программа, известная под названием «количественное смягчение», проталкивала деньги в оборот. Но нечто необычайное и обескураживающее обозначилось спустя несколько лет. Невзирая на активно увеличивающийся запас денег, цены оставались преимущественно неизменными. Потребление продолжало стагнировать. Обычно вливание громадных объемов денег в систему создает спрос, оно создает давление для инфляции: внезапно у всех появляются деньги и все хотят их тратить. «Инфляция всегда и везде представляет собой денежный феномен», – сказал лауреат Нобелевской премии экономист Милтон Фридман, и фраза эта стала знаменитой. Но если все эти деньги закачивались в систему, почему цены не росли?

Причиной, как оказалось, было то, что выпало из внимания Бернанке и многих других экономистов: информационные сети. Время объединенных рынков отличалось от того, в котором объединений было меньше. Мировые сети торговли, информации и финансов делали две вещи одновременно, обе из которых оказывали то самое давление на цены, которого Бернанке надеялся избежать: они уменьшали спрос, концентрируя богатство и увеличивающееся предложение многих важных благ. По части спроса проблема была довольно-таки прозрачной. Богатые богатели. И любой из 1 % населения Земли обладал меньшей «предельной склонностью к потреблению», – меньшей вероятностью того, что они потратят любой дополнительный доллар, полученный от вас, чем кто-нибудь из среднего класса. Дайте миллиардеру доллар – он его сбережет. Дайте его учителю – он его потратит. Но форма рынка капиталов на момент кризиса 2008 года была таковой, что любая выгода от свободной денежной политики накапливалась у тех, у кого уже были деньги. (Среди прочего причиной было и то, что они были подключены к сетям кредитов, вкладов и информации, ускользающим от большинства людей.) В то же время, появление новых технологий и сетей торговли, финансов и информации означало, что профессии среднего класса устаревали или автоматизировались. Итак, некогда процветающий средний класс, опора любой стабильной капиталистической системы, разрывался на части. Богатые богатели; бедные в других странах (либо машины) забирали работу. Хотя финансовые и экономические стимулы привносились в систему, должного эффекта не было. «Расширение и продолжающееся увеличение неравенства доходов в США очень беспокоит меня, – говорила Джанет Йеллен, преемница Бернанке, в 2015 году, спустя семь лет действия политики количественного смягчения. – Последние несколько десятилетий отметились наиболее устойчивым ростом неравенства доходов со времен XIX века». Даже с большим количеством денег, как ни парадоксально (по крайней мере если посмотреть на ситуацию традиционно), спрос становился меньшим.

Но это еще не все. Сетевые коммуникации также работали над переменной уравнения, означающей предложение. Напоминаю, что рынки всегда устанавливают цены исходя из соотношения спроса и предложения. В жаркий день, когда больше людей хотят лимонад, дети, торгующие им на пляже, могут потребовать за него больше, чем они потребовали бы в дождливый день. После 2008 года большая часть дешевых кредитов, выдаваемых вследствие проведения все той же политики «количественного смещения», направлялась на то, чтобы финансировать проекты, значительно увеличивавшие предложение. Были построены новые нефтяные платформы. Вся нефтегазовая индустрия финансировалась из дешевых кредитов. Началось строительство новых кораблей. Новые шахты появились в Австралии и в Бразилии. Новые фабрики были построены в Китае, Вьетнаме и Малайзии. Вследствие этого появилось предложение огромных исторических масштабов: от самолетов до железной руды, от железной руды до обуви. Дешевые деньги сделали обычно невыгодные вклады возможными; технологии усилили их влияние повсюду. Взгляните хотя бы на то, как такие сервисы, как Airbnb и Uber, задействовали неиспользуемые блага – свободные жилища и автомобили – и включили их в рынок. Это исторический, резкий прирост предложения. Схожие процессы сейчас идут в промышленности, логистике и информационных технологиях. Будто бы на том пляже невесть откуда появились бы сотни галлонов лимонада. Цены рухнули. И так как предложение тоже рухнуло перед лицом неравенства, так беспокоившего Джанет Йеллен, все новообразованное предложение не нашло соответствующего спроса. Традиционными средствами экономического регулирования нельзя было спасти мир, и не потому, что иссяк арсенал, но потому, что проблема заключалась в сетях. Старые идеи в сетевом информационном пространстве, как минимум, усугубляли кризис.

Инициативы Бернанке по остановке дефляции на самом деле сделали ее неотвратимой. Они не оказали среднему классу должной поддержки, наводнили рынок спросом и в конце концов изменили цены до неузнаваемости. В своей речи 2014 года Лоуренс Саммерс, бывший министр финансов США и, возможно, самый выдающийся экономист США, сформулировал проблему следующим образом: «Думаю, справедливо будет сказать, что шесть лет назад макроэкономика сводилась прежде всего к применению денежно-кредитной политики для уменьшения и без того малой амплитуды колебаний в конкретном направлении, сохраняя при этом ценовую стабильность». Иными словами, главной заботой таких людей, как Бернанке, Саммерс и Йеллен, было сохранение цен на лимонад в разумных пределах. Но к 2014 году это изменилось. «Сегодня мы мечтаем о проблеме минимизации колебаний до удовлетворительных масштабов», – сказал Саммерс. По-настоящему его беспокоило, как он отметил в той речи, то, что система прошла через то, что называется «гистерезисом» – термином, обозначающим явление, когда что-то нарушается или изменяется так, что невозможно восстановить в полной мере. Рынки, которые он боялся, походили на разбитый и не подлежащий восстановлению хрусталь.

Источником этого сокрушительного давления были информационные сети, которые одновременно усилили предложение и уничтожили спрос. Совершенный дефляционный шторм. Первые шаги Бернанке были важны и необходимы, но подключение даже самых сложных мировых рынков капитала к сетям сделало их опасными. Это было подобно установке двигателя Ferrari в старый Volkswagen Beetle. Сети разогнали машину глобальных рынков до точки невозврата, когда крах уже неизбежен, довели ее до кризиса, против которого обычные меры бессильны. Капитализм довольно неплохо работал в эру пуританских ценностей, когда люди откладывали сбережения, когда рынки двигались медленно, когда финансы были изолированной частью экономики, а средний класс получал львиную долю благ цивилизации. Но поскольку сети меняют свойства даже таких явлений, как английский язык, то само собой разумеется, что они меняют и свойства наших сбережений. Они меняют свойства всего, с чем они связаны. Сейчас задача нас как граждан – понять, почему так происходит. И успеть это сделать еще до того, как сверхбыстрые сети расколят большую часть нашего мира на части. И тогда, нравится нам это или нет, нам придется влиться в противостояние опасностям сетевого воздействия с помощью возможностей, которые они в себе таят. Многие из нас пока не знают, как это делать, – вот почему эта книга и была написана. Но по крайней мере мы не отказываемся попробовать. В каком-то смысле мы даже отдаленно не так опасны, как другая группа: наши лидеры.

Сейчас, на заре новой революции, большинство наших лидеров слепы. Их проблема не в том, что они мало-мальски не приспособлены к техническим новшествам (хотя это один из самых неприятных их недостатков, подтвержденный слитыми в сеть электронными письмами и подслушанной голосовой почтой). Неоспоримо, что слушать разговоры некоторых нынешних лидеров о технологии – все равно что пытаться объяснить своим дедушке с бабушкой, что такое сервис Snapchat и с чем его едят. Но проблема значительно серьезней. Избегать киберпроисшествий, ограничивать распространение ядерного оружия, справляться с глобальным потеплением, обуздывать финансовые кризисы, восстанавливать равномерный рост – все эти задачи жаждут своего разрешения с помощью новой чувствительности. Они созданы новыми силами, в конце концов. Эти проблемы маячат не как отдельные разрывы на некоей цельной основе, которую легко залатать, но скорее как вестники целой сети объединенных разломов, растущей со временем.

Даже несмотря на наступление новой эры, многие лидеры по-прежнему мыслят категориями дизинтегрированных опасностей. Они как астрологи до открытий Коперника и Галилея. Эти люди видят мир рисков, которые могут быть сведены к существительным: атомным бомбам, фундаменталистам и различным производным. Если говорить точно, многие опасности такого рода действительно стоят перед нами. Но самые острые составляющие наших проблем обусловлены тем фактом, что эти факторы – составляющая часть сетевого пространства, которое придает им необычайную активность. Наша эра – эра взаимосвязанных кризисов. Взаимосвязь сейчас настолько же важна, насколько важно любое отдельное явление.

«Главнокомандующий, – писал фон Клаузевиц о поздней стадии эволюции наземных битв, – должен направить свои помыслы на получение всеобъемлющего знания о конфигурации отдельной провинции, может быть, даже всей страны. В голове у него должно быть четкое представление дорожной сети, речной системы и горных хребтов, и он при этом никогда не должен терять ощущения окружающего пространства». Такое искусство командования – то, к чему мы все должны стремиться в эпоху информационных сетей, пусть условия и изменились, а реки стали оптико-волоконными. Но кто из наших теперешних лидеров держит в уме такую детальную карту? Кто обладает таким глубоким знанием и в своих поступках действует с уверенной чуткостью, которую дала бы такая мудрость?

Наши лидеры пока не видят или не чувствуют главнейшие потоки силы, вливающиеся в те или иные потрясения. Они борются с ними прежними индустриальными методами, с предсказуемыми результатами. Сети уже сейчас делают привычное опасным, а опасное – привычным. Сетевой капитализм – не наш капитализм, он иной. То же относится и к политике. И к военным действиям. «Учась вычислять, мы постигаем суть вычислений», – заметил однажды австрийский философ Людвиг Витгенштейн. То же самое с сетями. Мы должны узнать их, управляя ими. Но у наших лидеров никогда такой возможности не было. Отчасти это из-за того, что время такое, я думаю. Но дело, честно говоря, еще и в настрое. Сети располагают грандиозным потенциалом. Многих наших нынешних лидеров устраивает текущее положение вещей. Слова «потенциал» и «угроза» синонимичны в их представлении. Они не отдают себе отчета в том, что такие загадки, как будущее американо-китайских отношений, неравенство доходов или искусственный интеллект, – это все суть сетевые проблемы, к которым нельзя подходить с традиционных позиций.

В момент, когда столь многие из нас живут, счастливо наблюдая зарождение чего-то нового, многие лидеры вынуждены, к сожалению или к ужасу, бессильно наблюдать завершение чего-то. В один и тот же момент. Разное чувственное восприятие. Это напоминает мне роман Вирджинии Вульф под названием «Годы», в котором некогда властный полковник Паргитер уходит на тот свет, бросая свою дочь Элеонору на попечение судьбы; Кросби, горничная, служившая им много лет, не переносит перемены. «Для Кросби это был конец всего, – пишет Вульф. – Она знала каждый шкаф, каждую плитку, стул и стол в этом огромном лабиринтообразном доме, причем не с высоты пяти или шести футов, как они, – она знала их в непосредственной близости, – ведь именно она, стоя на коленях, все это вытирала и поддерживала в чистоте и порядке; она знала каждый зазор, каждое пятно, вилку, нож, салфетку и шкаф. Они и их заботы – это был весь ее мир. И теперь ей приходилось уйти одной в уединенную комнату в Ричмонде». Люди, совершенно потерявшиеся в постоянных сетевых коммуникациях, мобильных приложениях и самообучающихся машинах, сейчас горестно оплакивают упадок телевидения, газет, необъединенной эпохи, стоит им уединиться со своими старыми структурами. Они с пеленок знали, они строили и поддерживали это в той же мере для нас, в коей и для самих себя. Элементы этой медленной, несоединенной эры нужно чтить. Но мы должны двигаться дальше. Такие люди никогда не ухватятся за возможность, которая наличествует прямо сейчас.

Но всецело поддерживать нашу технологическую элиту – тоже не совсем правильно. Да, это чудесно, что мы – свидетели начала нового периода. Но не вполне правильно считать, что там, где начинается эпоха сетей, заканчивается эпоха старая. На самом деле это опасное заключение. Мы сейчас находимся на чрезвычайно примитивной стадии понимания сетей, сравнимой с экономикой в XIX веке и с медициной – в XVIII. У нас есть скромный набор инструментов, с помощью которых мы можем анализировать, рассматривать и оценивать сложную структуру сетевого мира. Мы едва понимаем принципы работы и эволюцию многих сетей. А сети сетей? Мгновенные сети? Сети с искусственным интеллектом? С этими у нас практически отсутствует какой-либо опыт.

Опрометчивый скачок в мир постоянного соединения будет, конечно же, уравновешиваться, испытывать сопротивление, протесты, подрывы, борьбу и манипуляцию. Сети касаются всего, помните? Мысль о том, что такой тотальный контроль – вас, меня, наших финансов и наших наций – обойдется без пары-тройки взрывов, в высшей степени наивна. Революции не происходят тихо. В конце концов, сами качества, которые делают величайшие технологические умы нашего времени столь великолепными – чувство непреклонного детерминизма, пренебрежение историей, рабское и бессознательное стремление соединить между собой все, – могут иногда быть отрицательными для нас. Я знаю много таких людей; их железная уверенность даже превосходит их успехи в создании чего-то из ничего в мгновение ока. Но это настойчивое стремление придерживаться всего нового приводит к разрушительным столкновениям со старыми понятиями – приватностью, личным пространством, размеренностью, – которые держались так долго только потому, что они тончайшим образом касаются человеческого сердца, самого смысла жизни.

Мой друг, владеющий передовой технологической компанией, рассказал мне о тревожном осознании того, что некоторым из важнейших лиц в фирме было всего лишь немного за двадцать, а занятия их были такими, которые были едва доступны пониманию высших менеджеров компании. Они перебирали алгоритмы, определяющие одни из важнейших функций современного мира. И хотя невозможно было спорить с их технической виртуозностью, в основном было, признаться, трудно понять, что это вообще за люди. Что они думали о свободе и искренности? Понимали ли они эти идеи? Естественно, самые большие такие фирмы будут полагаться на опыт нескольких пожилых лиц, старцев-экспертов, знающих, где находятся старые, корневые рычаги. Но они являются участниками битвы за формирование ценностей грядущей системы. Неизбежный массив методов и идей молодежи – это тот тип инверсии силы, которым отмечен миг потенциального разлома: высшее могущество в стабильном мире достается тем, у кого больше всего опыта, перспектив и способности выносить суждения. Прошлое обычно является неплохим предсказателем будущего; взрослость и ее склонность к консерватизму определенно содержит мудрость. Назначение седовласого генерала, бывшего пилота реактивного самолета, ответственным за ядерное вооружение страны было оправданным. Он понимал и технологии, и их грозный потенциал. Сегодня колоссальным, даже определяющим влиянием на рынках, в биоинженерии и в военном деле обладает молодая каста. Их безупречное владение нормами сетевой эпохи пока не идет в сравнение с восприятием философии, истории и даже трагедии.

«Программирование, как оказалось, относительно просто в изучении, – рассуждал ученый-специалист по компьютерной технике Массачусетского технологического института Джозеф Вейценбаум в 70-х годах XX века, когда ЭВМ начали проникать в академическую жизнь. – Почти что любой человек с рационально устроенным умом может стать приличным программистом». Ошибочно, предупреждал он, думать, что простое программирование машины может решать что-то кроме, собственно, выполнения машиной команд. Мастерство в программировании не означает мастерства в системах, на которые может повлиять машина. Это вовсе не означает владения, скажем, наукой. И это не означает, что любой сидящий за клавиатурой должен верить, что мир – боже упаси! – можно запросто программировать. Программирование, говорил он, «больше всего импонирует тем, кто не обладает должной выдержкой, позволяющей мириться с долгим промежутком, разделяющим попытку достичь чего-то и само зрелище конкретных результатов успешно завершенного дела».

Как бы ни было заманчиво счесть наш мир покорившимся предпринимателям и технократам, позволив их хитроумным приспособлениям ворваться в нашу политику и экономику, в действительности мир (к счастью) не реагирует, словно бездушная машина. Промежуток, названный Вейценбаумом, лежащий между попыткой достичь чего-то и реализацией этого, – есть основа человеческого бытия. Этот промежуток исполнен беспокойства, надежды, дебатов, открытий, ошибок и успехов. Короче говоря, это зазубрина, которую ни в коем случае нельзя вынимать из нашей системы – ни технологиями, ни авторитарными, тоталитарными или фундаменталистскими доктринами. «Пусть этим займутся предприниматели» или «пусть этим займутся машины» – не лучший выход из проблемы, чем «пусть этим займутся высшие лица».

Если эти две группы элит, старых и новых, объединятся по крайней мере в своей власти над силами, формирующими наш мир, они также будут разделять одно опасное свойство – практически полное отсутствие разнообразия. Женщины и меньшинства по-прежнему имеют скудную долю в этих мирах; настоящая их сила лежит лишь на периферии в большинстве сетей. Пусть они и заполняют многие из этих сетей как вкладчики или как голосующие, но если приглядеться к состоянию центров силы сетевой эпохи, то складывается ощущение, будто прокатился на машине времени. Элементы будущего удручающе схожи с прошлым. Царит странное господство белых мужчин: к примеру, многие социальные и торговые онлайн-сервисы, управляемые преимущественно мужчинами, самим своим существованием обязаны миллионам женщин. Иные формы разнообразия также отсутствуют. Мало кто из представителей обоих миров – старых и новых центров силы – жил сколько-нибудь времени за рубежом. Они не знают ни одного иностранного языка. Их близкие друзья являются отражениями их самих. Такой порядок вещей, в прошлом бывший просто-напросто аморальным или противоречащим историческим реалиям, сейчас стал представлять собой опасность. Стоит заметить, что ведущие технические фирмы сейчас начали работать над этим – они осознают гибельность монокультуры.

Сиюсекундно информационно связанный мир предполагает необходимость быстрого выявления истинной природы любой опасности. Время – то, чего нам всегда не хватает в нашем сегодняшнем кризисном мире. И, честно признаться, вероятность того, что команда белых американских мужчин обеспечит лучшее восприятие головоломных загадок иных стран, низвергающихся на нас сейчас, слишком мала, представляя собой ощутимый риск. Вероятность того, что культура мачо, все еще оказывающая влияние на Кремниевую долину, Уолл-стрит и Вашингтон, может подстроиться под новую эру, низка. Провал наших старых институтов означает, что их нужно будет перестроить. И, в том или ином смысле, они будут перестроены и сформированы людьми, которые сами обладают богатым опытом, темпераментом и положительным бэкграундом. Иначе будет провал. Единственными устойчивыми институтами будущего будут те, что равно оценивают и идеи, и навыки, – не важно какие.

Вот в чем состоит наша дилемма: старые, ослепленные сетями лидеры (и молодые люди, думающие, как они) уводят нас из Вашингтона и других столиц и традиционных центров силы в мир, в котором их идеи терпят постоянные поражения. В результате мы доверяем им все меньше и меньше. В то же время растущее поколение ввергает нас в поразительные сплетения. Мы радушно встречаем эту соединенность. Базирующиеся в таких местах, как Менло-Парк, Сиэтл, Чжунгуаньцунь или Тель-Авив, эти люди отлично понимают сети, но – пока что – ничего больше. Старая и новая – обе группы так или иначе влияют на нашу свободу. Мы опасно мечемся меж двух этих сил. Проблемы, кажется, только разрастаются. Нам нужно найти выход из этой ловушки. Слияние. Объединенное провидение в отношении как наиболее удачных идей, так и в отношении самых непоколебимых требований силы.

Многие из технических решений, которые нам предстоит принять, будут исключительно политическими. Кто к какой информации должен иметь доступ? Где пройдет граница между человеческим выбором и машинным интеллектом? Почему одна компьютерная архитектура лучше другой? Эти решения и люди, их принимающие, определят новые аспекты воздействия. Банальные технические решения будут оказывать в будущем такое же влияние, как Билль о правах, Великая хартия вольностей, Аналекты Конфуция и Коран сохраняют свою роль сотни и тысячи лет после их написания. Грядущие соревнования будут связаны с информационными и социальными сетями, – это означает глубокий ценностный конфликт. Сети – это все равно что церкви и школы для правительств; они отражают чаяния и этику людей, которые их строят. Цена за сплетение такого большого количества независимых чаяний и чувствительностей, надежд и ненавистей будет высокой. Уже сейчас можно видеть, насколько ошибочной стала идея легкой глобализации, однажды обещанной нам. Национальная принадлежность, вероисповедание, предрассудки – их никакой сетью не истереть. Они элементарно (и опасно) взаимосвязаны.

«Современные общества, – писал французский философ Бруно Латур, – не поддаются описанию без учета их волокнистого, тканеобразного, кабелеподобного, шнуровидного, капиллярного характера, который нельзя охватить понятиями уровней, слоев, территорий, сфер, категорий, структур или систем». Привычные границы вроде тех, что отделяют науку от политики, военную мощь от общественной безопасности, начинают размываться, когда все взаимосвязано. Вычислительные машины и сети уже были укомплектованы в компактные формы несоединенными. Банкоматы. Тонометры. Электрические сети. Но сейчас они накладываются друг на друга и взаимно влияют.

Инженерам знакома идея того, что сети устроены таким образом, что формируют реальный мир по Закону Конвея. Мелвин Конвей был ученым, заметившим в 1960-х годах, что устройство телефонной сети отражалось на предприятиях, сообществах и исследовательских лабораториях, которые были с ней связаны. Кто кому может звонить было своего рода картой распределения сил, подобной сегодняшним: например, кто может делиться фотографиями в социальных сетях или кто с кем может вести торговлю. Физический мир, описанный Конвеем, мог быть сформирован и испытывать влияние кое-чего иного, нежели физическая сила, – он мог быть преобразован посредством коммуникаций. Расширение воздушного сообщения с Индонезией в 1980-х, к примеру, было переменой сетевого типа, названной экономическим моделированием реальной жизни. Перелеты из Гонконга в Бали привнесли промышленное развитие, инвестиции, подвыпивших экспатриантов и затем серферов. В нашу эпоху связей систем научных исследований, баз данных выборщиков, сетей обмена генетической информации, финансовых коммуникаций – все эти системы изменят привычные нам механизмы, даже если создадут при этом новые. Сети будут использоваться так, как их создатели никогда не предполагали: Twitter – для найма террористов, Bitcoin – как альтернатива центральным банкам. Но открытие Конвея сохраняет вес и поныне: физический мир можно преобразовать с помощью мира виртуального. Сети образуют наросты на поверхности нашей повседневной жизни. «Определяя, какую инфраструктуру использовать в том или ином проекте, вы принимаете не только техническое решение, – написал программист и инвестор Пол Грэм. – Вы также принимаете и социальное решение, и оно, возможно, даже более важное».

Вы можете задаться вопросом: что заставляло десятки миллионов людей смотреть, как Стив Джобс в прямом эфире демонстрировал новое устройство от Apple? Безусловно, отчасти это было обусловлено крутой технологией, теплой харизмой Джобса. Но, по моему мнению, тут имело место что-то еще. То, что он демонстрировал на этой черной сцене все эти годы, пока мы его ждали, было не чем иным, как новыми мирами, объединенными ландшафтами, целиком возникшими из идей, тайно разработанных Apple. Он не просто показывал телефон, он менял наш жизненный опыт. «Время от времени появляются революционные продукты, которые меняют все» – такими словами Стив Джобс начал свою знаменитую речь, представляя первый iPhone в 2007 году. «В 1984 году мы представили Macintosh. Он не просто изменил Apple. Он изменил всю компьютерную индустрию. В 2001 году мы представили первый iPod. Он не просто изменил то, как мы слушаем музыку. Он изменил всю музыкальную индустрию».

Таким образом, устройства от Apple прорубали окно в целые новые миры. Компания разрабатывает приложение для подкастов; рождается новая форма медиа. Она строит архитектуру для видеозвонков; наши отношения друг с другом становятся несколько ближе. То, что представлял Джобс, были новые и – вплоть до самого того момента – невообразимые вселенные возможностей, которые нам всем предстояло познать. Неудивительно, что затем сталось с миром.

Новая энергия пульсирует в системе подобно тому, как расплавленный металл вливается в литейную форму, оставляя за собой нечто цельное и с трудом ломающееся – формы-заготовки для выстраивания политики, накопления богатства и расширения влияния. Ученый-востоковед Карл Виттфогель провел связь между формой и силой в своих знаменитых «гидравлических гипотезах», созданных в 1930-х годах. Древние аграрные общества, такие как Египет и Китай, характеризовались острой нуждой в широкомасштабной ирригации. Китайские цивилизации рушились, египетское процветание прекращало свое существование, стоило случиться неожиданной засухе или нежданному потопу. Без воды эти сообщества могли бы приказать долго жить. А без контроля над водой? Были бы охвачены нескончаемым хаосом. Укрощение рек, каналов и резервуаров стало главной целью всей политики. Необычный для того времени централизованный подход, возникший тогда, доказал свою эффективность. Он соединил эти разрозненные кочевые общества крепкой авторитарной оболочкой. Виттфогель утверждал, что ирригационные общества Египта, Китая, Месопотамии и Южной Америки имели общую черту – зависимость выживания от контроля над водой. Власть сосредоточивалась в руках водной элиты – «ирригационной бюрократии». Китайский правитель Великий Юй, к примеру, пришел к власти около 2800 г. до н. э. благодаря своему умению управлять непредсказуемой и смертоносной рекой Янцзы. «Вопреки популярному убеждению, что природа всегда остается неизменной, – писал Виттфогель, – природа меняется всякий раз, когда человек, в силу простых или комплексных исторических факторов, радикально меняет орудия труда».

Контроль над водой в те древние времена и контроль над информацией в наши дни не так уж и отличаются. Мы сейчас проходим через смену наших собственных «орудий труда». Формируется новая элита. Нам следует читать Виттфогеля, одним глазом следя за нашей собственной эпохой и особенное внимание обращая на его предостережения: «Подобно тигру, управитель силы должен обладать физическими средствами, с помощью которых он мог бы сокрушить своих жертв, – писал он о тех старых порядках. – Деспотичный правитель во времена господства натурального хозяйства действительно располагает такими средствами». Сейчас, когда информационные сети окружают нас, когда сила воздействия перемещается от языков к серверам, когда переписываются правила экономики, нам следует задаться вопросом: не является ли это все свидетельством зарождения сетевого деспотизма?

В 1930-х годах австрийский экономист Фридрих Хайек, видя, как Европа противится и одновременно заигрывает с идеями нацизма и советского социализма, обнаружил то, что, как он чувствовал, станет глубочайшим конфликтом его эпохи: личная свобода против централизованного планирования. Не стоит забывать, что в ту пору Америка и большая часть Европы находились в глубокой депрессии, их политические системы были на грани краха. Стремительно растущие экономики Советского Союза и Германии, опережавшие США на несколько лет втрое более быстрыми темпами, многим казались привлекательными. Так как Испания, Италия и Япония следовали авторитарным, националистическим путем, популярной стала мысль: не нашли ли эти страны более подходящую индустриальной эре систему? Хайек считал такой вывод попросту жутким. Европа, как намекало название его книги-бестселлера, шла прямо по дороге к рабству. Было ли человеку счастливее, благостнее, целостнее в хаосе рынка и демократии или в упорядоченной машине власти, под стуком каблуков? Хайек проголосовал ногами. Он бежал от нацистов в 1938 году, но весь остаток своей жизни провел в беспокойстве, что в попытке урегулировать риски свободных рынков и умов, Европа, которую он любил, шла к социализму. Он решительно ничего положительного в социализме или фашизме не находил, и он посвятил всю свою жизнь отстаиванию этого. «Мыслима ли большая трагедия, – писал он, – чем то, что мы в своих усилиях построить будущее в согласии с высокими идеалами поневоле создаем полную его противоположность?»

Хайек полагал, что две меры безопасности могут защитить человечество: первая – несокрушимое стремление человека к личной свободе. Вторая – неэффективность систем централизованного планирования. В долговременной перспективе никакой бюрократ за своим столом, никакой экономист со своей логарифмической линейкой не могут обойти саморегулируемый хаос рынка или выборной системы. Находить подходящие цены, поддерживать баланс в политических интересах – и подумать нельзя было, что какой-нибудь технократ способен на такое. Знаменитые слова Черчилля: «Демократия – худшая форма правления, если не считать всех остальных», – не лишены смысла. Стук каблуков казался эффективным до поры до времени. История сама все рассудила и доказала правоту Хайека. Люди хотели быть свободными; рынки знали больше, чем эксперты, регулировавшие их. Мечта плановой экономики начала разваливаться вместе с Советским Союзом в 1989 году.

В наше время также назревает глубочайший конфликт. Это только начавшаяся борьба между индивидуальной свободой и сетевым построением общества. Мы должны интерпретировать вопрос Хайека по-новому: счастливее ли мы, благостнее, целостнее ли в сетевом мире скоростных информационных систем, всюду окружающих нас? Заманчивость постоянного соединения с сетевым окружением – не просто экономический факт. Это стало свойством нашей личности, психологии и даже биохимии нашего мозга. Быть несоединенным, вообще говоря, больно. И если рвение человека к свободе никуда не делось и остается нашей защитой, то вторая мера безопасности Хайека, по-моему, размывается. Глобальные сети, скорости машинного интеллекта могут оказаться значительно более эффективными, чем централизованное планирование; они будут знать больше, чем любой высший чиновник. Временами они в своей связанности и интеллектуальности могут быть даже продуктивнее, чем существующие системы, рынки или выборные системы.

К счастью, появляется новое интуитивное мироощущение. Это не обычное время. Поэтому мы должны развивать понимание сетей, – зная сети, мы постигнем суть их силы, как сказал бы Витгенштейн. Как оказалось, это не так уж сложно. Потому что мы уже окружены сетями. И чтобы понять несоответствие старых понятий новому сетевому пространству, нет лучшего способа, чем просто посмотреть на серьезнейшие проблемы, стоящие на повестке дня. Через двести лет, когда крупнейшие компании, миллиардеры и революционеры нашего времени будут выброшены за горизонт истории, в собирательной исторической памяти человечества останутся только перемещения стран и народов, чередование войны и мира. Как самые явные признаки развала феодального устройства отобразились на полях сражений Европы, точно так же нынешний развал наших индустриальных обычаев отмечен тем, как мы ведем войны, пытаемся установить мир или разрешить проблемы, касающиеся будущего всего человечества. А наши ведущие политики и интеллектуалы? Как вы уже могли догадаться, большая часть того, что у них на уме, в той или иной мере является противоположностью того, что предполагает Седьмое чувство.

Глава 3
Война, мир, информационные сети

В которой Седьмое чувство затрагивает вопросы войны, мира и влияния информационных сетей, которые станут частью нашей жизни, нравится нам это или нет.

Одним осенним вечером 2009 года я получил неожиданный звонок из Пентагона. Соединенные Штаты к тому моменту уже почти десять лет как вели войны с Афганистаном и Ираком. Каждая по-своему выказывала странный, смещающийся характер, своего рода смутное предзнаменование великого кровопролития, всегда приводившего в ужас военных и политиков. Старая солдатская поговорка – бойтесь хаоса, как врага, – словно бы постоянно подогревала эти две битвы. Однажды, перед тем как я произнес речь перед аудиторией новоиспеченных генералов с одной звездой, один генерал с четырьмя звездами отвел меня в сторону на секунду. Он объяснил, что я буду говорить с толпой офицеров – выходцев из залитых кровью улиц этих войн, своими глазами видевших, как подчиненных им солдат убивал чаще всего невидимый враг. «Вам нужно помнить, что эти люди выжжены, выжжены десятилетием сражений», – сказал он. Лучшие военные умы Америки пытались с характерно прямой и неумолимой энергией обуздать дикость этих войн. В книгах, в газетах, в тысячах патрулей, через миллионы часов обучения языкам, на протяжении бесконечных ночей, полных риска, – они пытались. Никогда особо не удавалось. Никогда не было уверенной победы. Войны, которые поначалу казались такими победоносными, тянулись дольше, чем какие-либо другие в истории нации. Это были машины страха и ужаса. Виктор Крулак, американский эксперт по подавлению восстаний и генерал-лейтенант Корпуса морской пехоты США, заметил однажды: «Война, к которой готовишься, это редко та война, которую в конце концов получаешь». Эта фраза отзывалась во всех боевых действиях США после трагедии 11 сентября. Одним из уроков как Афганистана, так и Ирака было то, что Пентагон и вооруженные силы не были готовы к тому, что их ожидало. Солдаты прибыли в Багдад в лесном камуфляже легкобронированных машин Humvee, вооруженные планами танковых битв, – сплошь ошибочными и в большинстве своем опасными. Самым смертоносным оружием тех войн были самодельные взрывные устройства, СВУ: скрытые связки динамита, изолента, сотовые телефоны-детонаторы и острое, пронзающее железо. От них не было спасения. Угроза СВУ, как вспоминал один офицер, «это современный пример того, как оперативная, если не сказать стратегическая, неожиданность застает врасплох традиционные армии». Как очень многое в нашу эпоху, малые проблемы быстро обращались в стратегические кризисы. Одно мгновение в разгаре битвы, – скажем, взрыв под небронированным грузовиком – могло заморозить операции дивизии стоимостью в миллиард долларов. Почти у всех возникал вопрос, иногда проговариваемый вслух: «Почему это произошло?» И сразу за этим вопросом следовало: «Какого лешего мы здесь делаем?» Маленькие бомбы потрясали не одни лишь Humvee; они расшатывали саму американскую концепцию ведения войны.

Когда заходишь в Пентагон, тебя тотчас поражает его необъятность и объем – он давит. И ты думаешь, что, конечно же, здесь есть кто-то, у кого есть план на все. Но там не было таких людей; там и сейчас их нет. И все же его массивность, невыразимая историческая сила и тяжесть американской мощи настолько умопомрачительны, что его частая несдержанность перед лицом меняющегося мира производит особенно сильный, врезающийся в память шок. Солдаты, прошедшие через эти холодные провальные ночи на самом краю зоны влияния сверхдержавы, исходили беспокойством. То был зыбкий комфорт жизни в больших, старых структурах, сталкивающихся с быстрым и необратимым будущим.

К 2009 году, когда войны в Афганистане и Ираке начали затихать, американские генералы задумались, какие еще трещины идут по миру. Дипломаты, конечно, тоже об этом беспокоились, но когда солдаты умирают каждый день, этот вопрос имеет особый вес для армии. В высших эшелонах постоянно раздавались вопросы: что мы упускаем из виду? Что за разломы бегут даже по нашему собственному зданию, замаскированному масштабом, но так и норовящему обернуть самые многообещающие планы дурацкими и опасными? И как нам выжить в мире, будучи на 30 % беднее, чем десять лет назад? Так что они сделали несколько звонков.

Если вы когда-либо получали запрос из Вашингтона, в котором вас просят поделиться взглядом на то, что делать с этим непонятным миром, то вам нетрудно было заметить, что одно из главных устремлений американской армии последних лет – снизить число террористов, – по-видимому, начало обращаться против нее. Многие мировые проблемы имели такие тревожные проявления. Например, распространяя рыночный капитализм все шире, мир только углублял пропасть между богатыми и бедными. Пытаясь модернизировать мир путем увеличения количества информационных коммуникаций, мы подвергали себя очень несовременным рискам. И, разжигая самую дорогую войну с терроризмом в истории, Соединенные Штаты болезненным путем поняли, что она только создает новых террористов. Министр обороны Дональд Рамсфелд набросал эскиз этого парадокса в своей записи от октября 2003 года. Он спросил: «Больше ли мы убиваем, захватываем, отпугиваем или разубеждаем каждый день террористов, чем медресе и радикально настроенные священнослужители обучают и посылают их против нас?» Хоть это и был легкий вопрос, шесть лет спустя на него все еще было трудно ответить. Было много мертвых террористов. Но много было и новых.

Оказалось так, что этот парадокс подчеркивал удивительную и важную особенность нашей эпохи, которая выходит далеко за рамки войны с терроризмом. Большие, дорогие и стройные системы, которые процветали и доминировали на протяжении десятилетий, сейчас все больше обнаруживают себя поверженными новыми, быстро перемещающимися силами, питаемыми информационными сетями. Это касается не только армий. Подумайте о гигантских медиакорпорациях или заводах. Отчасти это давление оказывает то, что называется «дилеммой инноватора» – когда компании, которые по старым понятиям лидируют на мировом уровне, новым понятиям не соответствуют вовсе. Крупнейшие журналы, например, совершили нелегкий прорыв в цифровой мир. Все, кто работал в этих известных фирмах, были в конечном счете наняты, награждены и повышены, потому что они блестяще справлялись с выпуском печатных журналов. И вдруг появились сети? Это был конфуз.

Но настоящая причина, по которой новое ставит в тупик старое, глубже. И это то, что я хочу раскрыть в этой главе. Мы увидим, что наш обычный язык не справляется с ролью энергетического носителя информационных сетей. Трудно отказаться от старого образа мысли, не просто потому, что мы к нему привязаны, но потому, что то, чего нам следует придерживаться в дальнейшем, большей частью кажется нам полной бессмыслицей. Мы искренне не понимаем, что сетевые соединения могут сделать с рынком или военным соперником, так же как сотни лет назад люди не понимали, что паровые двигатели могут сделать с мореплаванием. Конечно, история помнит строителей пароходов, но до тех пор, пока свежий, новый язык и научные теории не смогли обосновать переход, прошли десятки лет сомнений и сопротивления. Мы сейчас проходим через подобный ранний этап в развитии сетей.

Нет ничего зазорного в том, что чем в большем недоумении мы пребываем, тем больше мы цепляемся за старые идеи. Может, с ними все получится, думаем мы. Всегда же получалось. На деле же все обстоит так, что чем больше выставлено на кон, тем тяжелее оставить старые идеи. В современном мире международных отношений на уровне, на котором обсуждаются имеющие огромную, возможно, первостепенную важность вопросы, почти всегда отсутствует сколько-нибудь серьезная дискуссия о том, как работают информационные сети и что они собой представляют для нашей безопасности. Впрочем, это не совсем так. Дискуссия есть, она активно ведется, – да только среди тех, кто агрессивно настроен по отношению к существующему порядку. Они осознают бессилие атак сторонников старого толка на рынок, территорию или экономику и видят возможность опробовать нечто новое, лежащее прямо перед ними. Вопрос, мучивший Рамсфелда – как может величайшая в истории мощь быть отстающей? – прокатился прямо поверх другого, гораздо более интересного: может ли новый источник силы снова сделать страну опережающей? Группой, которая больше всего об этом беспокоилась, естественно, была армия. В конце концов, они всегда первыми испытывают шок от нововведений.

Война с терроризмом, шедшая с 2001 года, создала по крайней мере огромный пласт информации. В Пентагоне команды аналитиков корпели над записями телефонных звонков и СМС. Они изучали карты личных отношений и разветвленную статистику того, кто был убит, когда и почему. Все это скармливалось специальным компьютерам и базам данных, и с годами становился все очевиднее тот факт, что распространение терроризма после 11 сентября ни на что так не походило, как на распространение инфекции. Поначалу это не казалось особым открытием. В конце-то концов, революционные идеи, опасные идеологии и элементарная паника часто выглядят как эпидемии. Но при изучении цифр Пентагона шокировало вот что: скорость распространения этого вируса. Эпидемии болезней, даже самых агрессивных, таких как Эбола и устойчивого к лекарствам туберкулеза, распространяются со скоростью человеческого контакта; их можно отследить, блокировать и даже заключить в карантин. Но зараза терроризма расходилась в темпе, значительно превосходящем то, за чем солдаты могли поспеть или хотя бы полностью обозреть. «Неужели мы в ситуации «чем усерднее стараешься, тем больше отстаешь»?» – спрашивал Рамсфелд в 2003 году.

Постоянно оставаться позади. Это кошмар для командира. Кроме прочего, новых генералов, моих слушателей, опалило именно это ощущение постоянного отставания. Но это, видимо, была неизбежная данность. В один день парень в Багдаде придумал взрывчатку – разновидность трубчатой бомбы, которая превращается в летящий сгусток раскаленной стали, который может пробить танк с расстояния 100 метров, – и уже через 10 дней такой же снаряд уничтожает военных в тысячах миль оттуда, в глубине Афганистана, до того, как американские военные успели обновить свои укрепления. Отстающие. Американский командир приезжает в очередной городок в Ираке, получает список людей, которым можно доверять, чтобы через неделю узнать, что половина из них фигурирует в записях телефонных звонков террористов. Отстающие.

Американцы знали, почему так происходит. Полученные данные это красноречиво демонстрировали. Очевидно, что не было никакого Института технологий Аль-Каиды, где изготовители бомб собирались, чтобы в тихой обстановке изучать дизайн пусковых механизмов или на досуге обмениваться идеями дизайна. Такое место сровняли бы с землей «Томагавком» или «Хеллфайром» через несколько часов после обнаружения. Хотя сочинения вроде 400-страничного пособия по изготовлению бомб Тарика Махмуда аль-Саваха находили регулярно, они были устаревшими. (Аль-Савах советовал использовать часы Casio.) Нет, сила, стоявшая за всем этим, была погребена под сетью личных и технологических связей, иногда явных, в остальных же случаях эфемерных, пока это не выявилось взрывом. К 2011 году на задворках глобальной сети можно было найти сайты вроде «Углубленный курс аль-Шумуха по взрывчатым веществам для начинающих», на которых загружались жуткие диаграммы, под которыми кипели обсуждения, – своего рода форумы любителей машинных бомб. Еще глубже незаметно пульсировали зашифрованные чат-румы и сервисы мгновенных сообщений, в которых в режиме реального времени рассылались советы («Для взрывпакетов используйте алюминий, не медь») и подсказки («Пехотинцев легче снимать по утрам»). Когда солдаты говорили, что они сражались с «террористической сетью», они именно это имели в виду: сила, восстановившаяся против них, была самообновляющейся, растущей, постоянно обучающейся информационной глобальной сетью.

Спустя несколько лет СВУ-атак Пентагон организовал особый отряд под названием Объединенная организация по обороне от самодельных взрывных устройств (JIEDDO). Группа специализировалась в невероятной инженерии и вполне соответствовала боевому американскому духу, звучавшему в ее названии: «Gee! Do!». Ученые и военные из JIEDDO придумывали способы, позволяющие тайно сканировать улицы, с тем чтобы устранять террористов, закладывающих бомбы. Они создали обтекаемый дизайн для автомобилей, который отклонял взрывы, а также создали первую в своем роде броню, которая могла поглощать многочисленные внезапные удары. JIEDDO пыталась, как говорилось в ее девизе, «победить СВУ как оружие стратегического влияния».

Это было вполне оправданно, разумеется. Странно ведь, что трубчатые бомбы стоимостью 100 долларов разоряли американский бюджет в 15 триллионов долларов. Но в провозглашенной миссии JIEDDO ощущалась недосказанность. Победить устройство? Этого было недостаточно. Справиться с устройствами и разорвать в клочья систему, создающую их, – это не одно и то же. Вот какова была истинная цель. JIEDDO разрабатывали одну хитроумную заплату за другой, но продолжали появляться все новые и новые устройства в своей собственной убийственной поспешности, объясняемой таким алчным давлением, которое подобно желанию поскорее заполучить новейший телефон, видеоигру или плазменный телевизор. И это подняло важный вопрос: что это вообще значит – победить глобальную информационную сеть? Может ли тут быть победитель? Можно ли когда-нибудь стать «опережающим»? Борьба JIEDDO в каком-то смысле схожа с тем, с чем сталкиваемся все мы сейчас: старое против нового. Вот она, мощнейшая держава в человеческой истории, вооруженная сверхзвуковыми ракетами, обладающая лучшими в мире радарами, бесконечным ракетным топливом, – не способная победить кучку полуобученных хаотично организованных террористов. Что пошло не так? Выявил ли этот провал некую еще более глубокую особенность позиции доминирующей международной силы наших дней? Выявил ли он особенности наших дней? Выявил. Но понять мы их сможем, только если на миг отступим назад и обратимся к истории.

Накануне Рождества 1787 года Томас Джефферсон написал письмо Джеймсу Мэдисону из Парижа. Мэдисон в это время находился по другую сторону Атлантики, где он трудился над дополнениями новой американской Конституции, черновой вариант которой был написан весной. Двое состояли в переписке и писали друг другу с легкой фамильярностью собратьев-революционеров. Джефферсону было тогда 44 года, он преданно исполнял свою роль посла США во Франции и был «жестко закален», как он сам про себя писал, чарами материка. Мэдисону было 36. Через 20 лет он был избран президентом и стал преемником Джефферсона. Мэдисон, можно сказать, был первым президентом, проводившим активную внешнюю политику: он по-своему влиял на ход войны 1812 года и осуществил Луизианскую покупку – приобретение земель у Франции. Уже в 1787 году его называли «отцом Конституции».

Джефферсон начинает свое письмо с книжных отступлений, которые следовало ожидать: он просит Мэдисона выделить для него несколько нянь для обучения его детей и спрашивает о пакете отборного риса из Южной Каролины, утерянного при перевозке, не торопясь поразить французские палаты американскими достижениями. Однако затем Джефферсон все же переводит разговор в русло того, что, как он уверен, волнует Мэдисона, – новой Конституции. «Мне вообще нравится идея формирования правительства, существующего самостоятельно и мирно», – говорит он, давая положительную оценку балансу, представленному в документе. Новая Конституция США, чувствовал Джефферсон, отражала новейшие политические, межличностные установления, формы отношений между людьми и властью, между штатами и центром, между сельским хозяйством и коммерцией. По его словам, он был «очарован» увиденным.

Джефферсон писал, что такая система особенно приходилась ему по душе потому, что она демонстрировала слишком яркий контраст с постоянной резней, имевшей место в Европе. «Франция, со всем ее деспотизмом, с постоянными двумя или тремя сотнями тысяч человек при оружии, за три года моего пребывания здесь повидала три восстания», – сетовал он. На самом деле французская революционная эпоха тогда только начиналась. До падения Бастилии было 18 месяцев, до обезглавливания короля Людовика XVI – 5 лет. Скоро парижане станут воспринимать восстания с периодичностью в год как мирное состояние. В этом письме Джефферсона и в других, которыми он обменивался с Мэдисоном этой зимой и следующей за ней весной, очень явно прослеживается его предчувствие того, что новые силы раздирают мир на части и что Америке нужно позиционировать себя в соответствии с новым порядком как во внутренней, так и во внешней политике. Джефферсон знал, чего требует новая эпоха – свободы, – и именно в этом духе осыпал Мэдисона своими предложениями. Именно в письме от декабря 1787 года он отмечает, что не одобряет отсутствие «билля о правах»; это замечание привело к упорядочению важнейшего в историческом плане импорта.

Предчувствия Джефферсона – о мире и о роли Америки – были верными. Хотя сейчас и принято говорить о только что прошедшем периоде как об «Американском веке» и строить гипотезы о том, чей век последует далее, в действительности все обстоит так, что на протяжении двух с половиной столетий, проходя через одни из самых жестоких перемен в человеческой истории, Америка проделала великолепный путь. Один из высших военных США однажды спросил меня, с чего лучше начать разговор, где-то за неделю до своей встречи с председателем КНР. «Можете сказать, что Америка испытывает уважение к тому, что за последние 30 лет сделал Китай, – предложил я. – Вывести 400 миллионов людей из состояния нищеты, как это сделал Пекин, – это историческое достижение. И Америка, особенно за последнее, интенсивное столетие, ценой бесчисленных средств и сотен тысяч американских жизней установила порядок, выгодный миллиардам. Масштаб этого достижения в высшей степени историчен». Трижды Америка была знаковой, серьезнейшей силой. Это была страна, точно соответствующая нуждам эпохи. Неизбежно у всего мира возник вопрос: «Может ли это продолжаться?»

Можно считать, что трансформация политических, экономических и военных отношений в последние столетия – масштабная перестановка, разрушившая такие места, как Бастилия, и создавшая такие инструменты, как Конституция США, – возникла из нескольких исторических поворотных моментов. Что поражает, так это то, как Америка, проходя через эти периоды невообразимых перемен, всякий раз выходила победительницей. Начнем с того, что страна родилась в социальных и политических революциях XVIII века. Национально-освободительное движение, которое привело Джефферсона со своей фермы в Виргинии в политику, было первой из великих революций, потрясших множество европейских держав. Франция последовала примеру Америки, затем то же сделали Германия и Италия, а позже к этому подключилась большая часть материка. «Неистовое море свободы», как Джефферсон называл новый политический уклад, требовало великой мощи. Бури концентрированного социального давления – Реформация, Просвещение, Научная революция – смывали один Старый порядок за другим, как мощная волна. Америка, зарожденная на свежей земле, с новыми идеями, написанными на чистой бумаге, имела естественное преимущество в самих обстоятельствах своего появления на свет. «Думаю, наше правительство будет оставаться добродетельным долгие столетия» – такими словами Джефферсон завершил свое письмо Мэдисону.

Вторая трансформация мирового порядка началась в середине XIX века, когда закончилась эпоха Джефферсона и Мэдисона. Их период по большей части был периодом внутренних революций, в которых страны Европы перестраивали свои внутренние порядки. Далее настал черед ожесточенного соперничества между этими странами. Началом этого периода можно считать Франко-прусскую войну 1870 года; продолжался он, по мере своего развития набирая все большую жестокость, вплоть до конца Второй мировой войны в 1945 году. Во время этого убийственного 75-летнего периода Америка, возродив европейское и затем все остальное мировое богатство, играла решающую, если не сказать необходимую, роль. Как и в первом периоде, страна стала богаче, централизованнее и современнее. Для сравнения, европейские правительства метались от одного кризиса к другому. Требования промышленности, национализма, идеологии и экономики, казалось, могли быть удовлетворены только войной. Такое впечатление, что для установления нового порядка было исключительно необходимо поглотить старые устройства и молодых людей. Масштаб этого насилия, как и масштаб индустрии, породившей его, превосходил все прогнозы, составленные мудрейшими людьми. Впоследствии весь мир был охвачен огнем. «В эту осень 1919 года, когда я пишу эти слова, мы окончательно разорены», – написал экономист Джон Мейнард Кейнс после Парижской мирной конференции, подытожившей Первую мировую войну, смутно понимая, что впереди лежит еще большее разорение в виде очередной войны.

Третья борьба, Холодная война, последовала тотчас же после второго периода. Это противостояние было глубоко материальным и настолько же идеологическим, насколько таковым был любой конфликт последних столетий. Оно основывалось на споре, зиждившемся на самом фундаментальном вопросе политики: «Как верно прожить эту жизнь?» Два бескомпромиссных взгляда на мир стали друг против друга. Эта 45-летняя борьба шла под угрозой ядерной катастрофы, придававшей ей новые исторические оттенки: потенциал для тотального уничтожения. Тогда встречались трезвомыслящие теоретики, которые поднимали вопросы вроде следующего: «Допустим, за 10 миллиардов долларов можно создать устройство, единственной функцией которого будет полное уничтожение человечества», встречающегося в блестящей книге «О термоядерной войне», написанной Германом Каном в типичном для того времени встревоженном духе. И даже в этом конфликте Америка сначала обнаружила себя в осевой роли, будучи одним из двух участников рискованной битвы, а затем, по неожиданном и торжественном окончании конфликта в 1989 году, – в положении беспрецедентной, не имеющей конкурентов державы. Так же как и предыдущие два, этот сдвиг получился почти идеально подстроенным под американскую выгоду.

Сегодня мир входит в новую эру революции. Это будет четвертой волной свежих, турбулентных течений, с которыми Америке придется столкнуться после того, как Джефферсон полушутя предсказал столетия благодетельного процветания в письме Мэдисону 1787 года. Ведомые серьезными технологическими новшествами и экономической, военной и социальной вовлеченностью, новые силы начинают проникать в устоявшийся мировой строй. Одним из основных головоломок сейчас является определение американской национальной миссии. Чего Америка хочет достичь в мире? Как? На каких основаниях Соединенные Штаты добьются возможности продолжать жить «мирно», как хотел Джефферсон?

Поскольку страна играет такую важную роль, ответы на эти вопросы коснутся расчетов всех остальных стран, всех новых сил, жаждущих влияния. Они представляют собой важнейший фон, на котором мы будем жить, строить бизнес, путешествовать и учиться. Где-нибудь в Кремниевой долине или в Айове эти изменения могут показаться пустяком, но суровая правда состоит в том, что международная система вряд ли сохранит теперешний вид еще 20 или 30 лет. Слишком много свирепых сил действуют. Но обязательно ли этому быть катастрофой? Технологические запросы нашей эпохи требуют новой чувствительности ко всему и во всем. Исследовательские центры, медицина, наука, финансы и искусство в унисон исполняют новую объединенную мелодию. Может ли простой акт соединения изменить наше мнение о самом большом из всех исторических вопросов, – о том, будем ли мы жить в мирную эпоху или в эпоху страха, неуверенности и трагедий?

Сама мысль о том, что сейчас на кону сама стабильность мировой системы, представляется абсурдной поколениям американцев, рожденным после Второй мировой войны. Борьба за мировой порядок? Настоящая, острая, кровавая, угрожающая целым народам жестокость? Хотя американцы и знают, что подобные ловушки регулярно появляются на исторической дороге, страну расслабили мирные десятилетия процветания: марево первичного публичного предложения, растущие цены на недвижимость и уверенный выход из всех кризисов. Хитрое замечание Жюля Жюссеранда, занимавшего пост посла Франции в США на протяжении 20 лет в прошедшем столетии, точно выразило взгляд американцев на положение страны: «На севере у нее хилый сосед; на юге – еще один хилый сосед; на востоке – рыба и на западе – рыба».

Многие американцы, живущие сейчас, выросли, полагаясь на прочные институты и идеи, возведенные поколением, сражавшимся во Второй мировой войне: его дороги. Его аэропорты. Школы, которые оно построило. Страна впитала и развила свои потребительские обычаи: владение недвижимостью, долги, оптимизм. Такая преемственность создала невиданный уровень процветания. Он вдохновил другие народы. И – вместе с этим раздольем рыбы и слабых соседей – он гарантировал Соединенным Штатам позицию лидера на мировой арене. После мировых войн Америка вела еще пять дорогих войн меньшего масштаба, из которых решительную победу одержала только в одной. Это нимало не пошатнуло доминантное положение страны; еще меньше это подкосило чувство уникальности национальной судьбы.

Уверенность Америки в своем благополучии можно проследить хотя бы по тому, с какой ошеломляющей легкостью она жонглирует даже самыми фундаментальными составляющими жизни: от банков до коммуникаций. Многие народы прошлого приходили в ужас от перемен. Если бы вы оказались в процветающей Голландии XVII века и предложили «переменить» сельское хозяйство или радикальным образом преобразить банковские обычаи, вас бы просто линчевали. В нашей эпохе все не так. Многие из самых досаждающих сил в нашем мире – это те, которые мы поддерживаем. Скажи я вам десять лет назад: «Я собираюсь записать все ваши перемещения, чтобы вы меньше времени проводили в пробках», вы бы согласились? Но если вы используете систему GPS на своем телефоне, вы именно это и делаете. Что, если я скажу вам, что болезненное изображение технократической жизни, сделанное Оруэллом, – «Ты был вынужден жить – и ты жил, по привычке, которая превратилась в инстинкт, – с сознанием того, что каждое твое слово подслушивают, а за каждым твоим движением наблюдают», – станет явью? Что это будет составляющей сетевой жизни? Если я скажу вам, что мы построим всемирную высокоскоростную базу данных, побочным эффектом существования которой была бы легкая для сирийских террористов возможность рекрутировать детей прямо из их лондонских спален, – подумали бы вы тогда, что этот ход мудрый?

Оптимистичный лейтмотив нашего времени – «что ни делается, все к лучшему» – знаменует замечательную черту американского менталитета. Этого, пожалуй, следует ожидать от страны, созданной иммигрантами, перевернувшими свою жизнь с ног на голову в надежде на что-то лучшее. Собраться и покинуть дом, направившись к земле, язык и культура которой тебе незнакомы, – это требовало веры. Ты должен был верить, что «что ни делается, все к лучшему». Но ни одна нация, даже самая героически стойкая, не устоит перед силами истории. Старое изречение Эдмунда Берке о том, что «каждая революция заключает в себе некое зло», идет вразрез с исполненной надежды музыкой нашей эпохи. Выдающийся американский дух не умаляет необходимость доводить американскую стратегию до совершенства. Американцы начинают чувствовать, что эта эпоха куда опаснее, чем они думали. Во многих отношениях сама американская уверенность в собственном благополучии и иногда слепая уверенность в уникальности национальной судьбы делают еще более несомненным то, что американцы знают, куда идут Соединенные Штаты и почему. Стране нужна стратегия. И так как страна сейчас является осевой мировой силой, остальной мир также нуждается в точном и надежном ответе на тот же самый вопрос, которым задавался Джефферсон: каким себе представляет порядок Америка?

Особый смысл фразе «большая стратегия» придают проблемы мирового баланса. Она означает то, каким образом все мощные экономические, финансовые, идеологические и политические инструменты страны, а также другие ресурсы могут быть использованы для обеспечения безопасности и процветания. Если придерживаться терминологии, то тогда следует сказать, что, наблюдая за движением шестеренок в механизме истории, мы обычно говорим о тактическом, оперативном и стратегическом уровнях. Тактический уровень – самый практичный. Он определяет решение использовать пулеметы вместо танков для зачистки улицы в Кабуле, закупить золото для центрального банка или дать ход высокочастотной фондовой торговле. Тактика – вот где политические решения обретают вещественную форму. Самый жестокий шок первым ощущается на тактическом уровне: от бомб, спрятанных в обочине, или от падения компьютерного кода.

Прямо над уровнем тактических проблем находится вопрос операций. Именно здесь принимаются решения относительно того, каким именно образом двигать различные рычаги власти. Выслать бомбардировщики для остановки ядерной программы Ирана или положиться на кибератаки? Что быстрее починит стареющие дороги: налоги или плата за проезд? Внезапная высадка генерала Макартура в Инчхоне в ходе операции «Хромит» утром 15 сентября 1950 года была оперативным решением. «На протяжении 5 часов 40 000 человек рвались в бой в надежде, что остальные 100 000 человек, дислоцированных на оборонных линиях Южной Кореи, не погибнут, – вспоминал он. – Вся ответственность лежала на мне одном, и если бы я проиграл, это преследовало бы меня до конца дней».

Политика задействуется через операции. Вот где кроется самая большая выгода для умных бюрократов и паразитирующих офисных политиков, вот где им проще всего обрушить амбиции визионеров. Но это также место, из которого исходит вдохновение, порождаемое волей и страстью компаний, армий и исследовательских центров. Серверные фермы, алгоритмы добычи данных, торговые договоры – все это представляет собой оперативные шахматные доски нашей эры. В операциях происходит закручивание гаек для революционных изменений. Это интенсивные, неугасимые операции, обеспечивающие стабильность в условиях шока, роста или коллапса. «Взрывная популярность интернет-сервисов, создавших новый класс компьютерных систем, которые мы назвали компьютерами-амбарами», – написали информационные инженеры компании Google Луис Андре Баррозу и Урс Хельцле в одной известной газете несколько лет назад, описывая революцию, позволившую Google моментально обрабатывать терабайты информации день ото дня. Они осознавали, что гигантские информационные центры, которые они построили, были не чем иным, как компьютерами размером с огромные здания. Солнечные электростанции – их источник энергии; целые реки – их охладительные резервуары. И возможности, которые они предоставляют, – не что иное, как магия: мгновенный доступ к знанию, связь с удаленными территориями, постоянное отображение того, что известно человечеству. Таков растущий, эпичный масштаб операций в наши дни.

Над оперативным и тактическим уровнями находится стратегическое измерение. Здесь рассматривается и назначается общее оформление. Без стратегии операции и тактика не имеют ценности. Стратегия определяет, какое направление могут избрать целые системы, такие как страны и корпорации, для достижения самых амбициозных целей: мира в Европе, трансформации телекоммуникации на оптико-волоконной скорости или создания финансовых сетей, охватывающих миллиарды пользователей. На этом уровне мы уже, если честно, говорим о едва заметных фантомах; этим я хочу сказать, что на такой высоте действуют самые амбициозные титаны человеческой силы: маниакальные президенты компаний, самовлюбленные государственные деятели, безумные диктаторы. Сотни миллионов жизней зависят от происходящего там, а в отдельных случаях – даже больше. «Большая стратегия» венчает самый пик такого рода соображений. В мире международных отношений она представляет собой построение стратегической идеи, которая показывает, как дипломатия, рынки, политика и армия могут быть использованы для какой-либо конкретной цели. Большая стратегия – основополагающая позиция в мировом пространстве. Если она работает, то она высвобождает творчество и энергию нации. Она задает явный курс. Она предохраняет от тяжелых последствий неожиданности. Большая стратегия в одной концепции заключает самую сущность эпохи и наши планы на использование этой сущности в целях – безопасности, процветания, – которые определяют будущее нации. Нравится нам это или нет, но все мы живем под навесом больших стратегических решений.

Сдерживание во времена Холодной войны. Баланс сил во времена европейской Эпохи революций XIX века. Альянсы данников, формировавшие облик китайской державы на протяжении тысячи лет, – все это были важнейшие, организующие идеи. Они определяли решения в вопросах безопасности для обеспечения долговечности империй. Каждая уравновешивала такие идеи, как свобода или сохранение непрерывности династии в условиях технологических революций, экономических кризисов, идеологических смут и других бесчисленных сил, которые способны расколоть империю. Каждая большая стратегия отражала требования своего времени, и поэтому каждая что-то сообщает нам о силе в те эпохи.

Китайский стратег, генерал Ли Ячжоу, заметил несколько лет назад: «Ничего, если сильное государство проиграет много битв, но проигрыш в стратегии всегда оказывается фатальным». От этой фразы веет холодок, но все же она выражает горькую правду. Глубокая преданность несовершенному мировоззрению может обратить силу в слабость, и в нашу объединенную эпоху такое перевоплощение может происходить с особенно ужасающей скоростью. В прошлом традиционные мерки силы, измерявшиеся в танках, самолетах или богатстве, падали и росли в огромных пропорциях. Генуе потребовалось несколько лет, чтобы сформировать экспедицию, которая разбила Венецию в Адриатическом море. Минули десятилетия, прежде чем Германия собрала свой морской флот в прошлом веке. Но сегодня сетевые системы растут и падают с поразительной скоростью. Некогда успешные технологические фирмы, такие как Wang, Fairchild Semiconductor и Myspace, обнаружили себя поверженными в считаные месяцы после многих лет роста. Новые фирмы могут возникать откуда угодно и сокрушать солидных старожилов. «Поменяй или умри», старая фраза программистов, как нельзя лучше подходит миру постоянных инноваций. Эта мантра применима к странам и идеологиям, к вашим и моим привычкам. Подумайте мгновение о генерале Лю: «Ничего, если сильное государство проиграет много битв». Эти 5 американских войн с неопределенным итогом, случившихся в последние 50 лет, не были фатальными. Они мало затронули гордость и положение страны, потому что это не были стратегические поражения. Но будущие ошибки, которые могут быть допущены без совершения единого выстрела, могут выйти гораздо большей ценою из-за крутого стратегического наклона, на котором мы сейчас находимся.

Шесть парадоксов рисуют ясную картину того, насколько масштабные провалы сейчас грозят Соединенным Штатам.

Первый: почти что каждый день страна сталкивается с досадным несоответствием сугубо национальных интересов постоянно сужающимся традиционным средствам. Самая сильная нация в истории человечества больше не может выполнять даже простые и военные и дипломатические задачи.

Второй: институты, которые когда-то были основой мирового порядка, сейчас страдают от глобального кризиса доверия, как мы могли видеть. Ни одному важному институту – ни Конгрессу США, ни евро, ни вашей местной газете – не доверяют так, как доверяли десять лет назад. Многие из этих институтов становятся жертвами неизбежного устаревания, из-за которого телефоны, автомобили и телевизоры, купленные 10 лет назад, ощущаются, как антиквариаты.

Третий: хотя эпоха сетевых коммуникаций и позволяет людям по всему миру видеть кризисы и оценивать проблемы с беспрецедентной точностью, наши лидеры почти ничего не могут с ними сделать. Глобальное потепление, экономическое неравенство, видовое вымирание, ядерные происшествия, теракты – все это мы можем видеть в мельчайших деталях, моментально, потрясающе. Смотреть уничтожение реактора в Фукусиме! Смотреть утечку нефти BP в Мексиканский залив в HD-качестве! Такие явления, как взлеты и падения рынков, молниеносные войны и потоки беженцев, предстают такими, как если бы мы смотрели футбольный матч. Но мы можем только смотреть. «Эй, сделайте что-нибудь!» – хотим мы закричать, когда видим, как всевозможные формы хаоса выплескиваются на нас. Кажется, что почти ничего не движется, а то, что движется, только усугубляет проблемы. Бессилие, вызываемое положением простого наблюдателя, крошит доверие к людям и институтам, от которых обычно ожидаешь решения проблем, как щипцы для колки орехов.

Четвертый: многие новые проблемы выказывают тревожную нелинейность. Малые силы вызывают значительные эффекты. Один тинейджер-радикал, один неверный заказ товара или несколько плохих строк компьютерного кода – все это может парализовать целую систему. Масштаб этих бедствий растет ежедневно, поскольку система по мере своего роста превращает легкие шорохи в глобальные лавины. Опасности когда-то были локальными. Калифорнийская засуха большей частью затрагивала лишь Калифорнию. Рецессия в Китае ударила по Шэньчжэню или Шанхаю, но не по Южной Америке. Теперь, когда сети накладываются друг на друга и испытывают взаимное влияние, кризисы наваливаются в поразительных масштабах. И хотя мы знаем, что в эффективной внешней и внутренней политике и в экономике не может быть импровизации, скорость сетей сейчас опережает скорость наших решений, – это особенно важно, когда сами граждане привыкли к высокой скорости их собственных коммуникаций. Подумайте о кратчайшем времени, отводящемся любому работнику на ответ вышестоящему лицу; это давление еще более экстремально в высших эшелонах правительства.

Пятый: несмотря на то, что перемены, проходящие сейчас в мировом порядке, преимущественно коренятся в американских институтах, корпорациях и идеях, этот порядок, по-видимому, выходит из-под контроля Америки. Оглянитесь всего на два десятилетия назад. Тогда Америка возвышалась как единственная сверхдержава, мировой лидер в финансах, экономике и технологиях, – и другие страны придерживались правил, написанных ею. Сегодня как американцы, так и их противники задаются вопросом: «Мировой порядок рушится? С какой скоростью? Что будет дальше?»

И шестой, теперь уже, наверное, очевидный: страна, кажется, не знает, куда идет. Пусть многие страны способны вести деятельность на тактическом и оперативном уровнях – разрабатывать более совершенные беспилотники, более выверенную денежную политику, повышать всевозможные планки, – не у многих есть ясная стратегия. Американские переговоры сейчас в основном метят в малые проблемы, но не в сердце стоящих перед миром проблем. В какой области национальной безопасности сегодня страна чувствует себя более уверенно, чем десять лет назад? Какая страна ведет такой сорт смелых переговоров, который отмечен силой и твердой направленностью?

В целом эти шесть парадоксов отражают не что иное, как возможный распад величайшей мощи, которую когда-либо знало человечество. И так как весь мир связан с этой силой, вероятность системного потрясения становится еще выше. Сегодня Америка не просто окружена рыбой – она также соединена с финансовым, информационным и торговым потоками, которые столь же важны для жизни Нью-Йорка, сколь для Парижа или Токио. И конечно, беспрецедентны и вызывают нервозность опасности заражения, атак или фатальной слабости связи стран с многовековой историей и глобальных информационных сетей. Предчувствие направления дальнейшего движения. Стоит признаться, что когда смотришь на это прогнившее, опасное пространство, сформировавшееся в Америке в последние годы, понимаешь, что нам необходимо предчувствие направления дальнейшего движения.

В ответ на эти проблемы лидеры Америки предлагают целый ряд идей, которые, честно говоря, не внушают особого доверия. Они просто-напросто ведут спор о том, больше или меньше нужно прибегать к власти старого толка. Они упорно не хотят воспринимать наше время таким, какое оно есть. Так что пока у нас нет какого-либо ясного понятия, куда может направиться страна. На самом деле, как вы уже, наверное, начинаете догадываться, самые лучшие идеи власть имущих Америки могут сделать мир только более опасным, втянув его в эти опасности, которые они сами не видят.

В среде самой авторитетной американской элиты преобладают два подхода. Первый предлагает нечто уже известное, довольно привлекательное, в качестве «умной власти». Концепция была наиболее лаконично сформулирована Бараком Обамой на втором сроке, когда он отстаивал, что американскую политику лучше всего строить согласно следующему предписанию: «Не делайте глупостей». (Существует и более грубый вариант.) И хотя трудно не согласиться с такой чарующей, солипсической формулировкой – никакой политик, в конце концов, не призывает к совершению глупостей, – понятие «умной власти» так же ценно в формировании курса внешней политики, как «хорошая погода» в принятии решений в области сельского хозяйства. В каком-то смысле это говорит о том, что вообще никакая стратегия не нужна. Просто принимайте решение исходя из ситуации. «Мне даже не нужен сейчас Джордж Кеннан», – заметил Обама однажды во время своего президентства, отрицая необходимость знатных стратегов и неявно указывая на отсутствие необходимости стратегии вообще.

Такое положение вещей демонстрирует уверенность в том, что великий стратегический вопрос нашего времени – будущее – в основном решен. При таком взгляде на историю все, что Америке нужно делать, – это не совершать глупостей. Эта заманчивая идея укрепилась, мне кажется, из-за превалирования краткосрочной перспективы и неприязни к применению холодной, грубой силы. Тут дело в ошибочной уверенности в том, что американский стиль управления и власти, наряду с политической и экономической моделью, – это единственно возможный ответ на вопрос, как страны мира должны быть организованы. При таком толковании истории американцам просто нужно набраться терпения. И мир подтянется. А если вы выросли в Соединенных Штатах после Второй мировой войны, вы можете подтвердить, что мировоззрение «умной власти» вполне укладывается в ваш собственный жизненный опыт. Проблема в том, что такая удобная позиция противоречит практически любой книге по истории, какую бы вы ни взяли в руки, начиная от «Истории Пелопоннесской войны» Фукидида и кончая «Петлей судьбы» Черчилля, обе из которых напоминают о том, что свобода требует активной защиты, и о том, что эпохальные изменения наступают независимо от того, ожидают их или нет. История также напоминает о суровой истине: страны, выглядящие неуязвимыми, могут оказаться на волосок от гибели в мгновение ока. Великобритания была влиятельной на мировой арене в 1937 году; три года спустя она билась в агонии; три десятилетия спустя все это было лишь воспоминанием. «Если вы считаете, что быть счастливым значит быть свободным и что быть свободным значит быть храбрым, не стоит удивляться войне», – говорил Перикл своей афинской аудитории почти 2500 лет назад, когда та оплакивала своих погибших в войне сынов, когда о мире все еще не могло идти и речи. Или, как сказал однажды Уинстон Черчилль: «Никогда не сдавайтесь – никогда, никогда, никогда, никогда, ни в большом, ни в малом, ни в крупном, ни в мелком, никогда не сдавайтесь». Соединенным Штатам должно быть стыдно за то, что они противопоставляют этим изречениям свое «Не делайте глупостей».

Знаменитое наставление адмирала Хаймана Риковера, сделанное им во время исследования атомного флота, который он построил в прошлом веке, было верным почти во всех отношениях: «Чтобы определиться со своей ролью в этом мире, нужно что-то сделать в этом направлении». Это верно и в отношении стран. Это верно и в отношении каждого из нас. Мы должны быть активными. Легко соглашаться с желанием действовать меньше. Ничего из того, что делали Соединенные Штаты в последние годы, не работает как надо. Но это только оттого, что страна использовала не те средства, которые нужно использовать. Враги страны? Они разрабатывают именно такие средства. Они еще как активны. Если сейчас попутешествовать по миру, то можно заметить, что почти в каждой столице верхи по-разному понимают историю или будущее мирового порядка. Они видят мир не как какой-то готовый к употреблению американский политический строй, но скорее как неведомую пучину. Они диву даются: «Что нам строить?» Они смотрят на глобальное лидерство Америки голодными глазами интернет-стартапа, встретившегося со старым, разрозненным рынком. «Не делайте глупостей» – это призыв, направленный к этим алчущим силам, чтобы те рисковали, пробовали разные пути, а также чтобы напомнить нам о том, как много из того, что позже оказывается блестящим, поначалу выглядит как полнейшая ерунда.

За те годы, что прошли с тех пор, когда «умная власть» вошла в моду, другая группа элиты выдвинула новое предложение. В каком-то смысле это оборотная сторона этой пассивной позиции в отсутствие стратегии. В 2012 году оно было доведено до приемлемого вида авторитетной группой академических специалистов по внешней политике, когда Америка начала уходить из Ирака. «Не возвращайся домой, Америка», назвали они свое эссе. Как они пояснили, «Стратегия окольцовывания мира Соединенными Штатами – демон, с которым мы знакомы… Мир, в котором Соединенные Штаты ничем не заняты, – демон, которого мы не знаем». Согласно такой логике экспансивная политика страны, будучи дорогой, изматывающей и очевидно неэффективной, являет собой залог ее великой силы. Да, США тратят почти 5 % ВВП на дорогостоящую и необходимую погоню за безопасностью, но взамен получают то, чем они славятся: наличием лучших в мире умов, безопасной жизнью и культурой открытых дебатов и личной свободы.

Проблема состоит в том, что это «Не возвращайся домой» кажется результатом отчаянного поиска какой-то руководящей идеи. Действительно ли увеличение числа авианосцев, удаленных военных баз и истребителей является спасением от опасностей, грозящих нам? Идеи этой группы воспринимаются приятными и близкими по духу, потому что они содержат отзвуки воззрений на власть, которые когда-то были актуальными. Энергичная деятельность за рубежом привлекательна, да, но у Америки есть и дома дела, а ее амбициозные зарубежные дела последних десятилетий, как мы видим, остаются незавершенными. Вместо приятной законченности – «Молодцы, отлично справились!», – Америка по-прежнему охвачена беспокойством. «Что будет дальше?» После всего кровопролития и расточительства, после 850 000 солдат в Афганистане и почти 2 триллионов долларов, в мире осталось множество вскрытых болот. И еще триллионы затрат для последующих лет. Словно бы «Не делайте глупостей» и «Не возвращайся домой» пытаются сообщить нам о будущем миропорядке. (Они также подсказывают нам вот что: за основу следует взять правило, гласящее, что ни одна великая стратегия не начинается со слова «не».)

Так что скажем прямо: в данный момент у Америки нет стратегии. У страны нет общего представления о том, каким должен быть мир. Опыт империй, развалившихся в краткие сроки, должен послужить уроком. «Борьба за выживание, – писал о Британской империи историк Джон Дарвин, – разгорелась в революционную пору – в пору Евразийской революции, кумулятивно (но очень быстро) уничтожившей почти все глобальные предпосылки, от которых зависела британская система с 1830-х годов». Так же и в нашей эпохе. Многие из основных показателей американской державы сейчас революционизируются новыми объединенными силами. Уменьшат ли эти изменения Соединенные Штаты так, как они уменьшили Британию, или страна может воспользоваться ими для установления более длительного, более долговечного порядка?

Нынешний мир принципиально отличается от того, в котором обучалась большая часть студентов и практикантов международных отношений. Действительность такова: эти изменения не остановить. Последние два десятилетия принесли колоссальные изменения во многие дисциплины. И в то же время во внешней политике – в поле, где занимаются вопросами войны и мира, которые при некорректном отношении насылают трагедии на любые наши начинания, – мало что изменилось. Кроме одного: прогрессирующий пессимизм, который говорит о том, что Америка, возможно, не может больше держаться. По логике вещей, великие державы правят по одному веку, и время Америки истекло.

Дело даже не в том, что Соединенным Штатам не хватает китайской или средневосточной стратегии; дело в том, что страна так и не смогла прорисовать общую большую стратегию, которая дала бы связный ответ на вопрос о том, что делать с Китаем и с Средним Востоком, – не говоря уж о том, как эти силы могли бы взаимодействовать, словно инструменты в симфонии, благодаря тонкой дипломатической гармонии. Трудно сказать, является ли сложившаяся ситуация следствием скудости воображения или нехватки терпения. О надменности она свидетельствует или о замешательстве? Или просто о пренебрежении революционными силами, действующими в данный момент?

Сегодня, когда главы правительства называют своей главной проблемой рост Китая или реваншистскую Россию или говорят, что мы живем в мире, в котором, как сказал госсекретарь Джон Керри, «терроризм является принципиальной проблемой», они упускают главное. Основную угрозу американским интересам представляет не Китай, не Аль-Каида или Иран. Это эволюция глобальной сети. Скомпонованная из переключателей, микрочипов, данных, кода, сенсоров, ботов под управлением искусственного интеллекта, финансовых инструментов, торговли, валюты и многого другого, сеть сейчас уже не такая, какой она была, когда вы начали читать это предложение. Ее архитектура, удивительный лабиринт перемен, утечек и нестабильности, определяет ее опасности и выделяет широкие возможности. Она затрагивает любую проблему, о которой можно подумать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.