Пол Салливан
Кодекс состоятельных. Живи, как 1 % населения в мире / Пол Салливан

Paul Sullivan

The Thin Green Line: The Money Secrets of the Super Wealthy

Пролог
Обед c состоятельными людьми

Ясным весенним утром я сидел в городском доме с изысканным ремонтом в квартале от музея искусств Метрополитен. Я слушал спор четырех мужчин с состоянием в десятки миллионов долларов о том, у кого было самое бедное детство.

Сидя за обедом, состоящим из многочисленных блюд, в шикарной гостиной, мужчины пытались друг друга переспорить. Аллен Уолперт, бывший консультант в Arthur Andersen, а затем в Accenture, хвастался тем, что вырос на Брайтон-Бич в Бруклине, и это было жестко. У него было тучное лицо, ассоциирующееся с людьми, поднявшимися из самых низов, но его речь все еще была гнусавой, характерной для этого города. «В каком квартале?» – воскликнул Томми Галлахер, который начинал на Уолл-стрит сразу после средней школы, потому что не мог поступить в колледж. Когда он услышал ответ, он кивнул: Уолперт был парень что надо. Галлахер, может быть, и был богат, но он был бруклинцем до мозга костей. Он поднялся до уровня вице-председателя CIBC World Markets, когда она была чрезвычайно успешной финансовой компанией. Он жил на модной улице Ист-75 в Манхэттене, и у него был пляжный дом в Хэмптоне – летнем убежище для богатейших людей Манхэттена. Но в тот день он был одет в синюю футболку под старой зеленой рубашкой. Это делало его вид таким, будто он скорее соседский бармен или никому не нужный боксер, чем мультимиллионер. Между ними сидел Стив Л., трейдер по ценным бумагам из Гринвича, штат Коннектикут. Он был прикован к этой игре. «У нас не было денег, – сказал он, качая опрятной головой для пущей выразительности. – Я имею в виду, не было. Совсем». Затем, под напором остальных мужчин, Стив Л. сказал, что его отец был профессором из северной Виргинии – эвфемизм от Университета Виргинии. Кампус колледжа никогда не сравнится с трущобами Бруклина. Он был вне игры.

Но тогда тихий парень, сидящий рядом со мной, начал говорить. Стивен, мягкий человек невысокого роста, давно разменявший шестой десяток, который остался бы незамеченным на городской улице, сказал, что он вырос в Бронксе, с отцом, работавшим таксистом. У них не было не только денег, но, если бы не счастливый случай, произошедший с его отцом, его не было бы здесь вообще. «Один из его пассажиров взял меня в Дармут», – сказал он. Вся компания была под впечатлением. Он поднялся из ничего и имел счастливую возможность это доказать. Стивен сказал мне, что у него была квартира в Восточном Гарлеме, но он продал компанию в марте 2007 года на пике цен на недвижимость. Момент для продажи был выбран спонтанно, но это не вызвало никакой реакции. Люди, вкладывающие деньги в недвижимость, могут стать исключительно богатыми, но так же быстро могут потерять все, что у них есть. Возможно, ему повезло с моментом продажи, но в чем я точно уверен, так это в том, что он вложил много сил в свой бизнес. В тот день победа далась ему легко. Стивен не сказал, что когда-то был известен в качестве одного из крупных домовладельцев нью-йоркских трущоб – особенность, принесшая его компании $225 миллионов.

Я слушал этих мужчин с чувством потрясения и восхищения. Им всем было за пятьдесят, но каждый стремился переплюнуть другого: как подростки! Они добились успеха в своих профессиях, но не могли перестать соревноваться. Не то чтобы я хотел с кем-то из них отужинать или выпить, но меня восхищало то, чего они достигли: обрели финансовую безопасность на всю жизнь при помощи своей работы. Их успех меня привлекал. На дворе стоял 2011 год, и экономический подъем в США был слабым. Я пришел к выводу, что экономика меняется и что проблема финансовой обеспеченности в жизни и, в частности, на пенсии предстанет перед всеми нами. Я подумал, что зарабатывать деньги с каждым днем становится все более сложно.

Эти четверо мужчин были членами инвестиционной группы Tiger 21, насчитывающей приблизительно 200 членов в Канаде и США. Чтобы присоединиться к группе, каждому нужно было иметь хотя бы $10 миллионов и быть в состоянии ежегодно выплачивать взнос в размере $30 000. Взамен у них появлялась возможность ежемесячно проводить встречи и говорить о своих инвестициях, хотя они не меньше говорили о своих чувствах. Tiger 21 была для них одной из немногих групп в мире, где их бы не восприняли как неблагодарных богатеев. Все они были богатыми парнями, неважно, благодарными или нет. Один из них, Лесли Квик III, сын основателя дискаунт-брокера[1]. Глава Quick & Reilly как-то сказал мне: «Где я могу поговорить о своих проблемах и не услышать в ответ: «У тебя же куча денег, сукин ты сын»? У меня действительно куча денег, но тем не менее у меня все же есть проблемы. Конечно, это проблемы высокого класса, и все же это проблемы».

Я был здесь в роли журналиста колонки Wealth Matters в газете The New York Times примерно с дюжиной членов этого сообщества. Они собирались изучить те инвестиционные решения, которые принимали мы с женой, точно так же, как они оценивали свои собственные решения. Я подумал, что это будет темой для интересной статьи. Хотя в повестку встреч Tiger 21 включались новости мировой экономики, советы по инвестициям, выступления ораторов и приятный обед – салат из бизоньего мяса, сыра моцарелла и томатов, вареный лосось и пассерованная спаржа, а также бодрящее шардоне, которое подавали всюду. Самым важным моментом была «Защита портфеля», при которой один из членов Tiger 21 открывал свои инвестиции для взыскательного изучения 11 других участников. Владелец портфеля должен был говорить правду, а затем внимательно слушать критику. Это жестокость из милосердия.

Они пообещали проанализировать наши с женой финансовые решения, и я проделал то, что было нужно. По их меркам, наши инвестиции были незначительными и простыми. Но лично я хотел знать, насколько хорошо мы с женой позаботились о своем финансовом благополучии. Я был уверен. Думал, все пройдет прекрасно.

Выбор художественного оформления на стенах – фотографии ветхих конференц-залов коммунистического Китая – должен был намекнуть мне, что этот анализ станет для меня мукой. Члены сообщества выпотрошили нашу систему финансового планирования. Я чувствовал себя единственным кротом на поле Whac-A-Mole (игра, задача которой состоит в том, чтобы бить молотком по головам кротов, периодически вылезающих из девяти отверстий): когда рука одного из мужчин уставала, он передавал молоток другому, и так далее. Они не разбивали в пух и прах наши инвестиции – они были людьми с десятками миллионов долларов вплоть до Квика, чья семья продала Quick & Reilly за $1,6 миллиарда в 1997 году. Они разрывали нас на части за более пустяковые вещи: наши траты, страховку, представление о будущем как о настоящем, только с появлением в нем еще детей. Они нападали на нас за те ошибки, которые мы совершили, но я уверен, что и другие люди совершали точно такие же ошибки. Действительно ли мы сэкономили все, что смогли? Предавались ли мы той роскоши, за которую могли заплатить, но которую не могли себе действительно позволить? Распланировали ли мы, как мы будем обеспечивать себя, если что-то пойдет не так? Наши доходы были высоки, но как долго мы могли бы жить, если бы кто-то из нас или мы оба лишились работы или болезнь свалила бы нас с ног? Я слышал слово «риск» снова и снова. Их суждения о нашей жизни, которую мы строили заботливо и осмотрительно, пугали меня.

«Ваша цель не соответствует текущей реальности, – сказал Стив Л., трейдер. – Вы не находитесь на пути из пункта А в пункт Б. Я слишком толстый для своего роста, а вы слишком много тратите прямо сейчас».

Он думал, что наш план зарабатывать то же количество денег в будущем, что и сейчас – не больше, – не был реалистичным. Бизнес, в котором мы работали – журналистика и набор персонала, – менялся. И даже если бы наши доходы оставались прежними, мы понятия не имели бы, как много мы бы потратили на своих детей, особенно если бы мы планировали обеспечить для них образование в частной школе и сохранить достаточно денег, чтобы заплатить за колледж. Уолперт, отец двоих взрослых детей, присоединился к долгосрочным взглядам консультантов: «Вы живете достаточно комфортно, но вся эта ситуация с детьми подорвет вашу финансовую стабильность на следующие 20 лет, пока ваши дети не окончат колледж. С тем комфортом, который у вас есть сейчас, – это десять лет работы на пределе, если ваш доход и доход вашей жены не будут расти, – и все это только для того, чтобы соответствовать окружающей деятельности».

Галлахер был тверд в том, что нам следует продать нашу квартиру во Флориде, недопустимую роскошь. «Я не вижу причин для того, чтобы у вас был второй дом, – сказал он. – Вы не можете себе этого позволить». Мы купили ее во время особого изобилия, думая, что ее цена будет расти так же, как и цены на любую недвижимость. Теперь, когда у нас был ребенок, мы поняли, что бывали в ней не так уж часто, и могли бы использовать наши деньги где-то еще. Я добавил, что мы пытались продать ее на протяжении двух лет, снизив цену даже ниже той, которую мы за нее заплатили. Галлахер считал, что нам нужно понизить цену еще на 15 % до цены настолько низкой, что нам пришлось бы заплатить дополнительные $20 000 или $30 000 банку. «Чек! – кричал он. – Сколько для вас стоит с ней управляться? У меня есть дом на берегу, и я могу сказать, что он обошелся мне в сто тысяч долларов, но если я включу в него все траты, то это будет больше похоже на двести тысяч долларов». Он был прав, говоря о ценах. Включая ипотеку, плату за жилье и коммунальные услуги даже при условии неиспользования дома, мы несли расходы, которые экономисты называют «альтернативными издержками», а в Tiger 21 это назвали «факультативными издержками». Деньги на оплату квартирной ренты мы могли бы сэкономить, потратить на действительно важные вещи или просто отложить на черный день.

Некоторые моменты в течение обеда были полезны. У нас была страховка на случай смерти, но не было достаточного покрытия риска недееспособности, которое статистически более вероятно, чем то, что кто-то из нас умрет молодым. «Это покрытие риска недееспособности настолько же важно, как страхование жизни, – сказал Алан Мантел – адвокат в очках, как у Вуди Аллена, сколотивший состояние на недвижимости. – Вероятность того, что вы станете инвалидом, приблизительно в пять раз выше того, что вы умрете. Это очень дорогая страховка, но вам нужно заплатить за нее». Высказывание было к слову о рисках. Но все же мы забыли или недооценили кое-что еще. В конце концов, даже их лицемерия было недостаточно для того, чтобы я почувствовал себя лучше. Стивен, владелец недвижимости в трущобах, считал, что мы недостаточно много занимаемся филантропией, хотя сам отдавал всего два процента от своей выручки на благотворительность (свой бизнес он создал, эксплуатируя бедных людей, у которых не было выбора). В то время как мы бесплатно участвовали в обучении собак-поводырей для слепых и отправляли деньги этой организации каждый год. Стивен отдавал значительные средства в синагогу и колледж Лиги Плюща, изменивший его жизнь, и принял на работу по крайней мере одного из его выпускников. Это были те душеспасительные группы типа церкви или колледжа, куда обращались за искуплением грехов люди, идущие по головам. И все же даже его абсурдных советов не было достаточно для того, чтобы поднять настроение. Словом, мне казалось, что мы облажались.

В то же время Майкл Зонненфельд, основатель Tiger 21, перевел комментарии группы в более широкий контекст. Зонненфельд был высоким и крупным человеком с лысиной и аккуратной бородой. У него была страсть носить японские кимоно. «У меня складывается представление, что многие бедные люди считают, что для того, чтобы стать богатым, нужно заработать много денег, – сказал он. – Но взгляните на всех этих кинозвезд и спортсменов, которые заработали бесконечные кучи денег и при этом влачат нищенское существование. Они зарабатывают по $10–15 миллионов в год до 45 лет, а затем остаются без гроша». Зонненфельд, получивший несколько ученых степеней в Массачусетском технологическом институте, заработал кучу денег. Дважды. Сначала реконструировал большой финансовый центр в Нью-Джерси, а затем основал и продал коммерческий банк, и это не считая его способности найти двести в иных случаях смекалистых людей, которые станут платить ему по $30 000 в год только за то, чтобы они могли сидеть рядом и говорить о своих элитных проблемах. Он хотел, чтобы я понял разницу между богатством и состоятельностью. «Что мы видим – это деньги, которые они заработали, но решения, которые они принимали, скрыты от нас, – сказал он. – Именно решения позволяют им продолжать быть богатыми. Это, скорее, связано с долгосрочным планированием и учетом всех потенциальных проблем, которых мы боимся».

Его слова заставили меня на секунду остановиться. Несмотря на странности в их поведении, члены Tiger 21 были состоятельными людьми, то есть, по моему определению состоятельности, имели больше денег, чем нужно для того, чтобы сделать все, что им хотелось сделать. Это была не столько какая-то сумма денег, сколько психологическое ощущение: ты не беспокоишься о том, что у тебя кончатся деньги, потому что у тебя их больше, чем нужно, даже если их меньше, чем у того, кто беспокоится о том, что обанкротится. Состоятельность отличается от богатства. Богатство – это число, и, как мы увидели по Великой рецессии, такое, которое не означает, что вы в финансовой безопасности. Состоятельным мог быть успешный поверенный корпорации, состоятельной также могла быть учительница, живущая на пенсию и сбережения. Богатым был бы парень из моего города на красном родстере Mercedes SL500, живущий в заложенном доме площадью почти 800 квадратных метров, у которого был бы всего месяц на поиск работы, прежде чем он – или его вторая жена – столкнется с тем, как мало сбережений у него осталось. Я пришел к пониманию разницы между одним и другим как тонкой зеленой линии, похожей на график акции, растущей урывками на протяжении десятилетий. Над этой зеленой линией, независимо от того, каково движение графика, были состоятельные люди, от пенсионеров до миллиардеров. Они живут в состоянии финансового комфорта, независимо от баланса их денежных счетов. Ниже линии были люди – богатые или нет, – которые не обладали такой финансовой безопасностью настоящей состоятельности. У них могло быть много денег в банке, но их стиль жизни был настолько роскошным, что в лучшем случае их финансовое положение было нестабильным. Они могли дотянуться до этой линии кончиками пальцев. Они могли стремительно падать вниз, не зная о том, каким жестким будет приземление. И, конечно, они могли быть среди тех, кто смотрит на линию снизу вверх, надеясь однажды преодолеть ее.

«Задача состоит не в том, чтобы приуменьшить ваш успех, – продолжил Зонненфельд. – Задача в том, чтобы оценить последствия решений, принятых в течение вашей жизни, относительно вашего успеха».

Он вернулся к страховке, тратам на повседневную жизнь и к тому, почему небольшие жертвы сейчас могут привести к лучшей жизни в будущем. Но то были детали. В более широком смысле это были решения, подобные этому, которые могли сделать нас состоятельными, а не просто еще одной парой, которая бы думала, что она богата, до тех пор пока она не перестала бы ей быть.

«У меня были друзья, живущие по соседству. Когда мы были в вашем возрасте, они были нашими лучшими друзьями, – сказал он. – Семья моей жены имела в собственности здание. Они арендовали его часть. У них было $25 000 чистой прибыли в одно время, и они потратили их на ремонт квартиры. Я никогда это не забуду. Я сказал: «Кто станет тратить $25 000 на то, чтобы обложить стены коврами?» Я не сужу их. Прошло 30 лет. У них достаточно приятная жизнь, но теперь они живут куда более скромно, чем тогда». Но он судил их: то, что эта пара сделала, было нелепостью, граничащей с глупостью. Если вы собираетесь проложить хорошую звукоизоляцию в квартире, по крайней мере делайте это в той квартире, которая вам принадлежит, – и продайте ее, прежде чем на это пройдет мода.

К концу вечера я был ошеломлен. Каково быть такими, как эти двое ребят? Почему я раньше не задумывался над тем, какова разница между тем, что мы можем себе позволить, и тем, что нам действительно нужно? Следовало ли мне принять совет от бывшего «короля трущоб»? Сколько нам нужно откладывать, чтобы в один прекрасный день нам хватило денег? Будучи деловым журналистом на протяжении уже 20 лет, я много думаю о деньгах и о том, как я и другие их тратим, сберегаем и расстаемся с ними. Мне бы хотелось думать, что я что-то понимаю в этом вопросе. Но тем вечером я ушел потрясенный и немного расстроенный. Я чувствовал, что недостаточно задумывался над тем, как расходую собственные деньги, и точно не думал о том, на что тратятся те, у кого я брал интервью. Когда я сошел с поезда в Олд-Гринвиче несколькими часами спустя, моя жена поприветствовала меня из нашей новой машины – за которую мы заплатили наличным, и я тяжело опустился на сиденье, как будто мы потеряли все, что у нас было. Мы собирались встретиться с работниками, которые должны были обновить две ванные комнаты в нашем доме – снова за наличные, – но теперь это казалось ненужным, легкомысленным, а главное – разрушительным для нашего будущего. Я был шокирован тем, насколько плохо мы были финансово подготовлены к нашему будущему. Я считал, что мудро распоряжался нашими финансами и был консервативен в решениях. Но понял, что не знал, чего не знаю. В этот день я впервые задумался над написанием этой книги.

Я начал писать о деньгах случайно. После окончания обучения в колледже Тринити я поступил в аспирантуру в Университете Чикаго и учился с величайшим ирландским историком своего поколения. С его помощью и наставничеством я надеялся стать известным историком и собирался сконцентрироваться на иммиграции через Атлантику. Вспоминая об этом, поеживаюсь. Я ничего не знал ни о славе, ни о рынке академической работы, ни о тогдашней и сегодняшней роли историков в Америке. Через пару недель учебы по программе я сообразил, что мое стремление в лучшем случае приведет меня к тому, что я стану преподавать в каком-нибудь небольшом колледже где-то, где я не захотел бы жить после того, как провел всю свою молодость, сидя в какой-нибудь библиотеке. Я понимал, что я не испытываю такой большой любви к своему предмету, чтобы стремиться к нему, невзирая на исход. Если бы кто-то сказал мне, что я могу вернуться в свою альма-матер и стать там профессором, я бы с радостью продолжил учебу. Но этого не произошло. Ко второй половине 1990-х историки ирландской диаспоры не пользовались спросом. Так что после получения степени я переехал в Нью-Йорк, где проживало большинство моих друзей по колледжу.

Шел 1996 год, американский рынок занятости процветал, и я нашел работу в газете, посвященной финансам. Побывав на всего лишь одном занятии по экономике в колледже, я знал лишь разницу между акциями и облигациями и макро- и микроэкономикой, не более того. То, что я не имел никакого представления о предмете, о котором буду писать – инвестициях в недвижимость и коммерческих ссудах под залог недвижимого имущества, – не волновало моих редакторов; они решили, что я могу задавать вопросы и записывать ответы точно так же, как это делали другие до меня. Так я и делал, часто докучая звонками банкирам и трейдерам по два-три раза в день, спрашивая о простых вещах, о которых забыл спросить в первый раз. Я терпеть не мог то, чем занимался, так что это была идеальная первая работа.

Что касается денег, я боялся того, что они могут делать с людьми. Этот страх появился в молодости. Он начался в детстве, о котором я думал, когда слушал мужчин из Tiger 21, играющих в свою игру. В начале жизненного пути я мог превзойти дитя профессора. Я хорошо начал – у меня был отец, унаследовавший от своего родителя провинциальный бизнес, – но я рос в страхе банкротства, разведенные родители, съемный двухквартирный дом, дважды ограбленный (причем одно из ограблений произошло с участием моего единственного друга на той улице), никчемные соседи и еще худшие бесплатные средние школы. Мое детство прошло в беспокойстве о деньгах, безопасности и возможностях. Мы были бедны, но мы цеплялись за последнюю ступеньку самоуважения и называли себя низшим средним классом. Если бы вы послушали, как эту историю рассказывает моя мать, то это звучало бы иначе. Я родился в зажиточной семье. И если бы деньги продолжали течь рекой, у нас не было бы всех этих проблем. Но я не помню ничего, что сегодня смог бы назвать богатством. Когда мне было два года, дом, который значил для нее все (сегодня он поместился бы в моем доме дважды и осталась бы лишняя комната), пришлось продать, когда мой отец заявил о банкротстве. Относительно этой части истории все более-менее согласны. Остальное куда мрачнее. Отец говорит, что мог бы преуспеть в строительстве зданий, дорог и перевозках, если бы мать поддерживала его больше. Моя мать, не разговаривавшая со мной годами, говорила, что это была вина отца, поскольку он недостаточно усердно работал. Я не склонен принимать ни одну из сторон: я расстался с отцом на девятнадцать лет, но сегодня он присутствует в моей жизни как любящий дед; а моя мать, которая, как я думал, станет замечательной бабушкой, теперь возвращает мне рождественские открытки, которые я ей посылаю. Я предпочитаю факты.

Я не помню себя до шести лет. Мы жили уже в своей третьей квартире с момента потери нашего дома. Это была хорошая квартира, которую мы арендовали с возможностью дальнейшего выкупа в ряде таунхаусов – хорошая для Лудлоу, штат Массачусетс, города, о котором бы вы не услышали, если бы вам, конечно, не приходилось ходить в ванную возле Exit 7 на Массачусетс Тернпайк. Лудлоу – это бывший фабричный город, пытающийся создать предприятие, которое могло бы обеспечить жителей рабочими местами. У меня не осталось приятных воспоминаний о городе или людях, но я мог взрослеть здесь в то время, которое было куда лучше настоящего. Мой друг детства, все еще живущий здесь неподалеку, сказал, что Лудлоу теперь стал городом с одним из самых высоких показателей героиновой зависимости во всем западном Массачусетсе. (В мое время это был город, в котором жили наркодилеры, а не покупатели и продавали в основном марихуану.) Мы прожили большую часть моего детства в доме 73 на улице Мотыка – нашей четвертой квартире после переезда. Она была новая, но новая не значит хорошая. Между нашим домом и субсидируемым жилым комплексом был всего один двухквартирный дом; я пробегал мимо него на остановку школьного автобуса так быстро, как только мог. Но оттуда я должен был направляться в хорошую начальную школу – относительно хорошую.

Когда мне было 10, мои родители разъехались, и последовавший за этим развод ухудшил положение еще больше. Я тогда не мыслил экономическими категориями. Я был слишком растерян из-за того, что теперь мои родители не вместе. Я считал, что это поворотный момент в моей жизни, и так оно и было какое-то время. Период с 10 до 14 лет был мрачным: я питался бесплатными обедами; одежда была затасканной; и я был участником или наблюдателем потасовок на автобусной остановке по крайней мере раз в неделю. Я общался только с детьми, чьи родители были действительно бедными, вроде матери Дэвида, у которой был сожитель и премиальный пакет кабельного телевидения. Одна из причин, по которой я понимал, что мы не на дне социально-экономической иерархии, состояла в том, что у нас было базовое кабельное (у всех по-настоящему бедных детей были HBO, Showtime и Cinemax, и это явление я никогда не мог понять). Дэвид, мой единственный друг по соседству, обокрал нас, и это было во всех смыслах парадоксальное явление: во-первых, он не убил нас ножами, которые положил на кухонной стойке, и, во-вторых, оставив их там, он ушел рыться в вещах матери в подвале, тем самым напугав ее до ужаса, что и послужило причиной нашего переезда. Я всегда испытывал к нему некую извращенную благодарность. В течение пары недель мой дед дал моей матери деньги на первый взнос, и в шестнадцать я переехал в нашу собственную квартиру – впервые с того момента, как мне было два года. Эту квартиру также можно считать особняком. Моя мать была так счастлива. Я был заворожен тем, что теперь я был в чистой, ухоженной среде жилого комплекса в городе в двадцати минутах от места, где я вырос. То, что вокруг было больше растрескавшегося асфальта, чем травы, и то, что в нашей квартире были едва ли не картонные стены, было не так важно, как то, что ей владела мать.

Моя жизнь начала улучшаться за пару лет до ограбления. У меня был двоюродный брат, ходивший в небольшую частную школу в паре городов от меня, и дед решил, что я не уступаю ему в уме и должен попробовать туда поступить. Он был уверен, что я получу бюджетное место, если это сделаю. К счастью, он оказался прав. Моя жизнь начала улучшаться: лучшие учителя, аудитории, занятия, еда. В то время как другим детям было в тягость носить школьную форму – цвета хаки, темно-синий пиджак и белая или голубая рубашка с галстуком, – мне она нравилась: никто не мог узнать, кто был беден, а кто нет.

В обучении я стал преуспевать. Я также перестал переживать из-за денег: мои одноклассники в Академии Уилбрэма и Монсона все были богаче меня, но я мог выделиться на занятиях и в бассейне. После академии я прошел в Тринити на бюджет и затем в Университет Чикаго. Мой дедушка время от времени не мог оплачивать мое образование. Почтальон на пенсии, у которого был дом площадью в 83 квадратных метра, был из того поколения, которое умело хранить деньги и тратить их только на то, что нужно. Я тогда не мог знать, что он был единственным человеком, которого я знал, живущим выше тонкой зеленой линии.

В 23 года я переехал в Нью-Йорк, но, в отличие от большинства моих друзей, мне никто не оказывал поддержки – я мог рассчитывать только на себя. Так что у меня никогда не было выбора не работать, даже когда мне не нравилась работа. Я просто пытался хорошо делать то, что делал, и постепенно я пришел к работе журналиста: новостные рассылки, телеграфное агентство, ежедневные и еженедельные газеты, глянцевые журналы и, наконец, The New York Times. Мне нравилась моя жизнь. Пока росла моя зарплата с каждой новой работой, я откладывал деньги и никогда не тратил больше, чем мог себе позволить. Никогда. В моей голове всегда присутствовал счетчик трат по кредитной карте, и я никогда не переносил платежи по счетам на следующий месяц. Если неожиданно возникала необходимость что-то оплатить, я скорее предпочитал обойтись без чего-то несущественного, даже если при этом приходилось вообще не тратиться до следующего месяца. Я не был скупым. Я ездил в отпуск в замечательные места, о которых даже не мечтал в детстве, – Мехико, Испания, даже в Херст-касл. Я часто ходил на свидания, иногда даже успешно. В 2004 году я повстречал женщину, на которой позднее женился. Она работала агентом по найму тогда и продолжает заниматься этим по сей день. Ее детство в пригороде Атланты прошло куда лучше моего – отец-стоматолог, мать из госслужащих, младший брат, собаки, летний домик у озера, – хотя она и не была богата. Она гораздо меньше переживала из-за сбережений, трат и расставаний с деньгами, чем я. Она зарабатывала больше меня, но поскольку я не находил удовольствия в покупке вещей, мы никогда не ссорились из-за денег. Через три года после нашего знакомства – и примерно через 25 лет после развода моих родителей – мы поженились. Я был счастлив, профессионально реализовывался, и мне хватало денег. Мы зарабатывали достаточно денег, чтобы позволить себе безбедную жизнь, и мы жили по средствам – или так мы думали.

Конечно, моя встреча с Tiger 21 оставила во мне неуютное чувство ненадежности моих финансовых решений. Но, кроме того, она пробудила во мне любопытство: я захотел узнать, что другие люди думают о деньгах. Той осенью начались протесты («Захвати Уолл-стрит»). Видя людей, которые разбивали лагеря протеста против по-настоящему богатых людей – вроде членов Tiger 21, как мне подумалось, – я зашел на сайт IRS, чтобы узнать, что нужно, чтобы стать одним из одного процента богатейших людей мира. Я знал, что мы живем среди богатых людей, но мы точно не считали себя богатыми. Примерно 50 % американцев – и бедных, и богатых – думают, что они представители среднего класса, эта цифра удивительно постоянна, и мы ничем не отличались. Я мог бы сказать «высший средний класс», в зависимости от того, кому я это говорю. Но информация говорила мне о другом. Она говорила мне, что быть среди Одного Процента – это зарабатывать приблизительно $345 000 в год. Мы с женой, как выходит, были среди Одного Процента. (Чтобы попасть в эту категорию по состоятельности, членам Tiger 21 требуется не менее $10 миллионов сбережений, которых у нас, конечно, не было.) Это открытие могло бы стать замечательной новостью, но оно повергло меня в шок. Если вы зарабатываете больше, чем 99 процентов американцев, вы не можете притворяться, что вы представитель среднего класса. Скорее всего, вы даже не можете сказать, что вы среди высшего среднего класса, когда вы преодолеваете отметку в 95 процентов. Нет, мы были среди Одного Процента. Для многих – ненавистного одного процента.

Я рос в бедности, и я лучше других детей из среднего и высшего среднего класса знал, что лучше иметь больше денег, чем меньше. Но я не считал, что я должен стать одним из тех, против кого протестуют. Ими могли бы стать некоторые из родителей детей в дошкольной группе, в которую ходила моя дочь, вроде одного из отцов, который хвалился другому отцу тем, что он взял отпуск на неделю для того, чтобы поохотиться на пум в Аргентине – сразу после того, как сказал, что развернул площадку для гольфа на лужайке за своим прибрежным домом. Он был среди Одного Процента, или, возможно, среди десятой части Одного Процента. И все же тот факт, что моя дочь когда-то ходила в школу, в которую ходил сын охотника на пум – выстраивающего площадки для гольфа менеджера хедж-фонда, кое-что говорит о том, как мы жили, – а жили мы среди богатейших людей, некоторые из которых могли также быть состоятельны. Я к этому нормально отношусь. Такая жизнь дает куда больше преимуществ по сравнению с тем, как я рос. Во-первых, безопаснее находиться на улицах. Дома, несмотря на то что они большие и их дороже отапливать, куда более привлекательны. Летом, когда деревья покрываются листвой, я не вижу своих соседей, и поскольку никто не косит свои лужайки, мои выходные проходят в тишине. Школы высшего класса. И у всех нас в распоряжении 700 каналов кабельного телевидения. Гигантский недостаток всего этого состоит в том, что так не живет большая часть населения страны – и мира. Я беспокоюсь не за себя или свою жену, а за наших детей. В детстве я подозревал, что мир – это не только кошмар, подобный Лудлоу, Массачусетс, но неужели они вырастут, думая, что все так же радужно, как в Фэрфилд Каунти?[2]

Когда я отходил от дня, проведенного с Tiger 21, мне не давало покоя то, что в шутках и разговорах с членами Tiger 21 я понял, что, несмотря на все их деньги, они не были в состоянии более высокой финансовой защищенности, чем большинство людей, которых я знаю. Во многом они были даже меньше финансово защищены, что, возможно, исходило из того, что они видели, как их не менее (и даже более) одаренные друзья добиваются меньшего, или из-за того, что они не добились успеха в других видах бизнеса на пути к своему состоянию. Поэтому у них были спорные вопросы. Я восхищался этим. Вместо того чтобы быть чрезмерно уверенными из-за тех многочисленных побед, которые они пережили, они искали консультаций: они не хотели, чтобы у них отобрали их заработанные деньги, и они не хотели, чтобы их дети все испортили. Почему все остальные не рассуждали так же? Почему мы говорим о совете о покупке акций, который мы получили от друга, так, будто мы хвастаемся (или лжем) о сексе в университете? Почему мы не просчитываем то, что нам понадобится в жизни? Почему мы не думаем о преимуществах образования и опасностях самообмана в отношении уровня безопасности, финансовой стабильности и чего-либо еще? Возможно, члены Tiger 21 задавали самим себе наводящие вопросы и принимали неудобные ответы. Они не прятались от того, чего не знали. Конечно, обратной стороной этого было то, что, если они задавали себе – людям, заработавшим десятки, если не сотни, миллионов долларов, – элементарные вопросы о благотворительности и о том, как им растить своих детей – с лучшими консультантами, которых можно получить за деньги, – была ли надежда для кого-то еще?

Неудовлетворительный ответ состоит в том, что раз на раз не приходится. Центр благосостояния и благотворительности Бостонского колледжа (Boston College’s Center on Wealth and Philanthropy) провел опрос среди богатейших людей с целью выяснить, как они думают о деньгах и как о них думают обычные люди. Это исследование проникает в самую суть проблем, связанных с состоятельностью: подобно сексу, она может сделать нас счастливыми, но также может доставить массу неприятностей. О деньгах может быть очень непросто говорить с друзьями, возможно, труднее, чем о сексе, и точно труднее, чем о болезнях. Даже люди со здоровым отношением к деньгам могут испытывать трудности в том, чтобы понять, богаты они или состоятельны. Пол Шервиш, глава Центра благосостояния и благотворительности, нашел прямую корреляцию между тем, что люди думают о своем финансовом положении, и их готовностью отдавать. Это не было пустым числом; оно выражало их видение того, что у них есть. До финансового кризиса показатель вложений в благотворительность был сильно выше у тех, чей доход был выше $300 000. Семьи с показателем меньше $300 000 – то есть почти все, кто не состоит в Одном Проценте, отдавали 2,3 процента своей прибыли; семьи, зарабатывающие больше, отдавали 4,4 %. Одно из заключений, основанных на этой закономерности, состоит в том, что люди, чей заработок позволяет им находиться среди одного процента самых богатых, чаще чувствуют уверенность в своем финансовом благополучии. В то же время в другом исследовании Шервиш спрашивал респондентов, каково количество денег, которое даст им уверенность в собственной финансовой стабильности: средний ответ был около $20 миллионов. Другими словами, чувство состоятельности для всех разное.

Сегодня все более популярной темой становится неравенство доходов, о котором обычно говорят как о разрыве между американцами, чье благосостояние росло после Великой рецессии, и всеми остальными, чьи доходы оставались прежними или уменьшались, чье состояние было незначительным с точки зрения инвестиционной деятельности. Эта тема приводит людей в ярость, поскольку она давит на то, что означает быть американцем: играть на поле, на котором у каждого есть шанс достичь величия в зависимости от своих заслуг. Но что, если неравенство доходов – это не отклонение, а норма и мы к ней постепенно возвращаемся? Двое экономистов среди более либеральных мыслителей – Эммануэль Саез из Университета Калифорнии, Беркли, и Томас Пикетти из Парижской школы экономики – провели удивительную работу, собрав информацию о доходах со всего мира, названную Базой данных мирового богатства. В 2010 году один процент богатейших людей Америки владел 17,42 % всего богатства страны, что приблизительно соответствует значению 1936 года. Тогда этот показатель снизился с отметки в 18,42 %, на которой он находился накануне Великой депрессии в 1929 году, что, в свою очередь, немного выше значения 2007 года, в который началась Великая рецессия (18,33 %). Самое большое значение было достигнуто в 1916 году – 18,57 %. Если бы вы посмотрели на выравнивание доходов или хотя бы на уменьшение благосостояния Одного Процента, вы бы обратили внимание на 1970-е. Десятилетие, скорее запомнившееся благодаря экономической стагнации, высоким ценам на бензин и недостатку политических лидеров, а не равенству. В отличие от американской ситуации, один процент во Франции, где экономика росла, имел 20,65 % богатства в 1916-м, но всего 8,94 в 2006-м, в последний год, на который у ученых была информация.

Консервативный взгляд на неравенство в доходах отражен в иных источниках информации, в исследованиях на схожую тему. Кевин Хассет и Апарна Матур из Американского института предпринимательства утверждают, что есть два более точных способа измерения неравенства: они являются авторами исследования потребительских расходов, изучающего траты домохозяйств, и исследования потребления энергии в коммунально-бытовом секторе, предметом которого является то, насколько активно люди используют бытовую технику вроде посудомоечных и стиральных машин, если она у них есть. Во время первого исследования оказалось, что потребление было стабильным с 1980-х, а домохозяйства с низкими доходами стали более обеспеченными. Они обнаружили, что богатые также меньше потребляют во время экономических спадов, что периодически уменьшает разрыв. Во время второго исследования обнаружилось, что менее обеспеченные слои населения не только постоянно пользуются посудомоечными машинами, но и владеют ими (даже если они использовали кредитные карты, чтобы их купить).

Я решил, что оба этих исследования могут рассматривать проблему неравенства доходов с неизбежными перекосами в оценке результатов. Саез и Пикетти имели очень французский взгляд на выправление неравенства доходов путем дополнительного налогообложения богатых – Пикетти зашел настолько далеко, что призывал ввести налог на богатство по всему миру. Эта идея, если бы ее когда-нибудь приняли, просто вложила бы больше денег в руки федеральных и окружных бюрократов, которые часто не могут справиться с собственными бюджетами. Она также не учитывает склонность детей и внуков состоятельных людей тратить семейное богатство достаточно быстро, снова вкладывая деньги в оборот глобальной экономики. С другой стороны, Хассет и Матур рассматривают поверхностные индикаторы: как бедные люди потребляют, а богатые сокращают траты в тяжелые времена. Кому есть дело до того, как кто-то пользуется стиральной машиной?

ЦЕЛЬ ВСЕГО ЭТОГО СОСТОИТ В ТОМ, ЧТОБЫ ДАТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ ЛЮДЯМ ПРИНИМАТЬ ФИНАНСОВЫЕ РЕШЕНИЯ, КОТОРЫЕ ПОМОГУТ ИМ ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ СОСТОЯТЕЛЬНЫМИ, А НЕ ПОЗВОЛИТЬ ИМ ДЕЙСТВОВАТЬ ТАК, КАК БОГАТЫЕ.

Я предпочитаю другого экономиста, Рональда М. Шмидта из бизнес-школы Университета Рочестер, который перевел анализ неравенства благосостояния в другую плоскость. Он рассматривал, как выбор образования влияет на заработки. В комментариях к отчету Бюджетного управления Конгресса он утверждал, что доходы начали сильно меняться в период с 1979 до 1986 года, и разрыв на самом деле стал уменьшаться в годы после Великой рецессии. Он писал, что неравенство доходов стало уменьшаться после 2000-го – через год после обвала доткомов. Но больший интерес для меня представляла описанная им история о трех мужчинах, которые приняли различные решения по поводу образования, но все окончили школу в 1980 году. Первый на этом остановился, другой отучился в колледже, а третий пошел в аспирантуру. «В 1987-м, когда всем им было от 25 до 34, первый зарабатывал в среднем $22 595, выпускник колледжа $31 631, а отучившийся в аспирантуре $36 667, – писал Шмидт. – Но 20 лет спустя, в 2007-м, соответствующие средние значения для работающих на полную ставку мужчин в возрасте от 45 до 54 были $46 667, $88 242 и $120 391». И здесь важный момент: «Неравные доходы? Так и есть. Но увеличение неравенства выросло потому, что эти люди приняли различные решения о своих доходах, а не потому, что налогообложение делает поблажки для богатых. По сути дела, экономическое неравенство – это еще один стимул вкладывать деньги в образование – или, если на то пошло, в бизнес». Он продолжил возражать против повышения налогов для богатых, но он также привел убедительные доводы в пользу того, чтобы люди поняли, что решения, которые они принимают в своей жизни, имеют экономические последствия. Если вы изучите информацию об Одном Проценте, то увидите, что его взгляды подтверждаются. Примерно треть из них начали вести бизнес. Другая значительная часть состояла из докторов – 16 %. Финансисты почти не отставали – 14 %. Спортсмены и знаменитости, у которых, возможно, было ограниченное образование, составляли 2 % группы. Непонятно было то, каков был старт этих людей в жизни – были ли они рождены с финансовыми и семейными преимуществами, которые заранее дали им превосходство, или они всего добились сами?

Однако мне было интереснее, были ли люди, имеющие такой высокий заработок, богатыми или просто состоятельными? Я считаю, что состоятельность и богатство имеет такие же различия, как любовь к кому-то и секс на первом свидании. Непросто отделить тех, кто имеет больше, чем нужно, от тех, кому в самый раз, и от тех, кто имеет гораздо меньше, чем ему нужно. Тонкая зеленая линия проходит через любой уровень дохода – учительница с ее пенсией на правильной стороне от линии и финансист с высоким уровнем дохода, но с большим количеством кредитов – на неверной. После моего разговора с Tiger 21 я хотел убедиться, что моя семья находится выше линии. Но я также хотел бы увидеть, что другие люди думали об этой линии во всех аспектах их финансовой жизни, начиная с инвестиций и сбережений и заканчивая тратами, благотворительностью и размышлениями о деньгах, которые у них были.

Чтобы это сделать, я разделил книгу, увидевшую свет благодаря этим соображениям, на пять частей. Первая часть углубляется в то, что мы думаем о деньгах и состоятельности и почему быть честным с собой относительно своих страхов и неустойчивого финансового положения – это единственный способ принимать рациональные решения. Вторая часть рассматривает три способа откладывать деньги, отличающиеся от того, как это обычно делают люди. Третья – расходы: как не обанкротиться, как получать от денег удовольствие и как лучше всего их использовать для того, чтобы дать своим детям образование. Четвертая обращает внимание на то, как расставаться с деньгами: благотворительность и наследство. Пятая рассматривает то, как мы принимаем решения и говорим, когда находимся под давлением, когда большинство людей вынуждены беспокоиться о решениях, которые они принимают. Цель всего этого, однако, состоит в том, чтобы дать возможность людям принимать финансовые решения, которые помогут им чувствовать себя состоятельными, а не позволить им действовать так, как богатые.

Думайте об этом

Глава 1
Недооцененный метод корзинок

Я не был уверен, что это был нужный мне дом, когда такси остановилось по адресу, который мне дал Ричард Талер. По одну сторону улицы был ряд старых одноэтажных домов. На стороне Талера было гораздо, гораздо приятнее, даже несмотря на то что его дом был всего в нескольких минутах от пригорода Ла-Хойя, который состоял из множества перекрестков с бензоколонками, ресторанами быстрого питания и такими магазинами, которые бывают в округе, когда жильцы крайне нуждаются в торговом центре. Я попросил таксиста подождать и пошел к двери. Я все еще пытался понять, почему один из ведущих экономических мыслителей своего поколения и многолетний кандидат на Нобелевскую премию по экономике торчит в пригороде Сан-Диего. Он говорил мне, что ему нравилось зимовать вдали от Чикагского университета. Зима в Чикаго холодная, поэтому это было рациональным решением. Но этот район все же приводил меня в замешательство.

Когда он распахнул гигантскую деревянную дверь, я понял, что я сделал то, о чем часто говорил он сам и его коллеги – поведенческие экономисты, и что люди делают постоянно: я сформировал мнение, основанное на моих существующих предубеждениях, которые заставили меня сделать ряд предположений, которые оказались совершенно ошибочны. Я увидел захудалый центр города с путаницей из домов и подумал об этом великом теоретике: насколько иррациональны мы можем быть в принятии финансовых решений, если он сам нерационален. Теперь, когда открылась дверь, я увидел прекрасный мраморный пол, остекленную стену, а за ней Тихий океан. Теперь было понятно, почему дома на этой стороне улицы были лучше.

Талер был вежливым и немного странным, когда пригласил меня внутрь. Стоя рядом с огромной дверью, он напоминал волшебника страны Оз в пляжном костюме. Он был ниже ростом, чем я ожидал, будто бы экономисты должны быть определенного размера, и, когда он повел меня к окну, я обратил внимание на его немного выпирающий живот. Он не знал точно, почему я решил поговорить с ним, но он согласился со мной встретиться, когда я сказал, что я буду в Сан-Диего. Я хотел узнать о его исследовании, проведенном в 1970-х и в начале 1980-х, которое положило начало бихевиористской экономике. Эта область науки, вместо того чтобы исходить из того, что мы думаем рационально и действуем в соответствии с собственными интересами (или хотя бы корректно реагируем на финансовые стимулы, как считает классическая экономика), предполагает, что мы часто делаем противоположное. В одной из своих книг «Толчок к решению» Талер развлекался с этой идеей, описывая различия между «Эконами», которые взвешивают все возможные варианты и выносят рациональное решение на основе всей необходимой информации, и людьми, которые так не делают. Для меня его раннее исследование было основой для практически всех моих продуктивных размышлений о деньгах и состоятельности. Понимание его работы было необходимо для того, чтобы понять, как мы ведем себя, когда зарабатываем, тратим, сберегаем, хвастаемся и в некоторых случаях теряем деньги. Это отделило состоятельных от просто богатых и для меня послужило основой для тонкой зеленой линии.

Я хотел поговорить с ним о таком термине, как «ментальный учет». Один из самых известных примеров этой теории – метод воображаемых корзинок. Если мысленно раскладывать в них деньги, предназначенные для определенных трат (таких как аренда, еда, сбережения, путешествия), то принимать финансовые решения будет проще, чем если думать о деньгах как об одной большой сумме, которую нужно потратить. Они ставят себе цели на определенную крупную сумму денег. Если вы изучали классическую экономику, то такое отношение к деньгам покажется вам совершенно нерациональным: эти корзинки не существуют, так зачем притворяться, что у вас они есть, если вы можете просто тратить и откладывать, полагаясь на экономические стимулы? В теории этот взгляд верен. На практике он не работает. Понимание этого стало прорывом Талера: эти несуществующие корзинки с деньгами помогают нам организовывать наши финансы и принимать более рациональные решения. Они помогают нам лучше думать о деньгах или по крайней мере не быть перегруженными этими размышлениями. Они дают нам шанс мыслить как состоятельный человек, даже если мы зарабатываем куда меньше, чем то, что можно было бы посчитать богатством.

«В реальной жизни это подход, используемый бедными людьми, – думать, будто деньги в неких сосудах, – сказал мне Талер за бокалом белого вина. – Интересно, что то же самое может облегчить жизнь человека с сотней миллионов долларов».

Еще до того, как я что-то узнал о Талере или его исследовании, я был профессионалом в ментальном учете – не потому, что я был амбициозным экономистом или подражателем Алекса Китона. Когда я был подростком, у меня было недостаточно денег, чтобы заплатить за все, что я хотел. И хотя я не пользовался коробками из-под печенья, чтобы физически разделять деньги – все они оставались на моем сберегательном счете, – в голове я создавал отдельные денежные фонды для того, в чем я нуждался и что хотел приобрести, вроде бензина, еды, партий в гольф, свиданий. Я оттачивал этот навык в колледже, и это продолжилось, когда я начал работать на полную ставку после аспирантуры. Я мог взглянуть на свою зарплату и решить, что я потрачу ее с идеальной точностью, предполагая, что останусь без денег только к последнему дню месяца, уже купив то, что я хотел, и то, что мне было нужно. Но я набирался опыта. Без этой техники я мог бы истратить все деньги на 28-й день, а затем обнаружить, что мне нужно что-то на 30-й, в который я пожалел бы о том, что я купил что-то мне ненужное на второй день. Но если я складывал деньги в мнимые сосуды – на аренду, еду, членство в спортивном клубе, свидания, – я мог строить планы. И это работало. Я перестал растрачивать все деньги и стал более дисциплинирован в отношении расходов и сбережений.

Этот процесс придал деньгам физическую форму, которой для меня раньше не существовало. У меня появилось развитое чувство денег в рамках бедности и богатства. Но все же я мало думал о заработках, тратах и платежах. Все это происходило со мной, когда деньги были еще осязаемы, а не просто переводимыми между дебетовыми и кредитными картами. И в этот момент вступают ведерки. Любой, кто надеется перейти на состоятельную сторону тонкой зеленой линии, должен знать, где находятся деньги и на что они будут использованы. Такой человек будет знать назначение денег. На другой стороне люди, чьи деньги приходят и уходят без четко обозначенного плана – или, того хуже, с предположением, что деньги будут всегда. Эта группа людей не подумает, как распределить деньги по ментальным ведеркам, пока они не появятся перед ними.

Талер начал размышлять о решениях, которые люди принимают касательно денег, когда изучал, казалось бы, нечто совершенно несвязанное: цену смерти. Будучи выпускником Университета Рочестер, он пытался посчитать, сколько стоит жизнь человека, точно так же, как кто-то мог бы оценить подержанный автомобиль. Он задавал вопросы, не думая о более расплывчатых понятиях, которые идут в ход, когда люди оценивают друг друга, – вроде любви, сострадания, юмора, доброты, жадности, эгоистичности или вялости. Он рассматривал жизнь, как если бы человек был холодильником с затратами на ремонт. Его способ определения цены жизни состоял в том, чтобы измерить, насколько больше кто-либо запросил бы денег, если бы его попросили выполнить рискованную работу – например, если ему предложили быть шахтером. «Я понял, что люди не вели себя так, как следовало бы ожидать, – сказал Талер. – Они вели себя не как рациональные субъекты рыночных отношений».

Он придумал два вопроса, которые он задавал разным людям. Сколько бы вы заплатили за то, чтобы устранить риск немедленной смерти с шансом один на тысячу, и сколько бы вы захотели денег, чтобы принять такой риск? Ответы его изумили. В них не было никакого смысла. Типичным ответом на первый вопрос было «$200», в то время как они хотели бы, чтобы им заплатили $50 000, чтобы они приняли на себя этот риск. Эта несоразмерность нелогична, или, говоря языком экономистов, иррациональна. Это был один и тот же риск, только сформулированный по-разному. Люди подсчитывали затраты и выигрыш в своих головах, но ответы менялись в зависимости от того, как был задан вопрос. Для них пойти на риск умереть должно стоить больше денег, чем избавиться от этого риска. Этот вопрос был преобразован многократно. Более простым для понимания может быть ответ на вопрос: «Вы бы предпочли пойти к врачу, у которого показатель эффективности в операционной 90 %, или к тому, у которого 10 % его пациентов умирает?» К тому, кто убил 10 % своих пациентов, конечно, поскольку 90 % его пациентов выжили.

Когда Талер уловил изменчивость нашей несовершенной логики, он начал думать о том, как эти искажения деформируют наше представление о деньгах. Тогда он придумал корзинки. «Наклеивание ярлычков на эти ведерки та еще головоломка, но это полезно», – сказал мне Талер. Он привел пример. Кто-то владеет состоянием в $10 миллионов, в том числе домом за $1 миллион, и вкладывает $3 миллиона в резервный фонд на случай, если что-то пойдет не так. Другой человек также мог попросить, чтобы его портфель на 10 % состоял из недвижимости, на 30 % из наличных, а остальное было вложено в акции. Распределение одинаковое. «Если мы навесим ярлычок на эти наличные как на деньги резервного фонда, ничего не изменится, – сказал Талер. – Но на каком-то уровне все переворачивается с ног на голову. Это их успокаивает».

Через несколько десятилетий после того, как Талер впервые додумался до этого, финансовые консультанты досконально изучили идею корзинок. В целом им выгодно говорить клиенту, возмущенному падением стоимости его портфеля на 10 %, что все эти деньги были в корзинке, которая клиенту не нужна – вроде благотворительности или наследства. Другие корзинки – для трат на жизнь, поездок – в безопасности. В случаях с более богатыми клиентами консультант может зайти еще дальше. Он может вложить деньги на жизнь в наличные, деньги на отпуск во что-то более рискованное, а деньги, которые не понадобятся в ближайшее время, – в самые рискованные инвестиции. С краткосрочными и среднесрочными расходами на жизнь, вложенными в консервативные инвестиции, и деньгами, которые понадобятся не скоро, в самых изменчивых инвестициях, клиент сможет спокойно спать по ночам. «Независимо от того, слышали ли специалисты по финансовому планированию о ментальном учете, – говорил Талер, – они интуитивно догадались, что это успокаивает людей».

Ментальный учет показывает, что то, что мы говорим себе о деньгах, имеет значение. Формирование бюджета имеет смысл: оно помогает понять, сможем ли мы оплатить счета или позволить себе что-то, прежде чем мы это купим. Но разговоры о бюджете скучные. Это как диета. Ментальный учет разделяет бюджет на более удобоваримые кусочки, которые вы можете перемешивать до тех пор, пока они не станут более аппетитными. Это похоже на карточки Deal-A-Meal Ричарда Симмонса, благодаря которым люди могут считать калории, как если бы они играли в карточную игру, а не сидели на уроке математики. Ментальный учет совершенно точно нарушает базовый принцип экономики, состоящий в том, что деньги взаимозаменяемы, что они текучи, как вода. Но наше поведение также нарушает те же принципы. Если бы мы были рациональны, мы бы никогда не покупали себе домов, которые не можем позволить, и откладывали бы достаточное количество денег для учебы в колледже и для выхода на пенсию. Но мы беспокоимся обо всех этих вещах, и причина веская: если не мы сделаем ошибку, то по крайней мере один из наших друзей точно ее сделает.

Я восхищался успехом Талера в том, как он обрамлял самые важные вопросы таким образом, что они, как он говорил, подталкивают людей в нужном направлении. «Я тридцать лет пытался понять, как создать экономическую модель, которая бы достаточно хорошо описывала то, как люди ведут себя, и ментальный учет – это значительная часть этой модели», – говорит Талер. Пенсионные сбережения – одна из его страстей, и это та корзинка, которую часто люди наполняют недостаточно. Согласно исследованию готовности людей к пенсии Института исследований вознаграждений работникам (Employee Benefit Research Institute, EBRI), около 56–58 % людей будут иметь достаточно денег, чтобы покрыть по крайней мере базовые траты после завершения работы. Остальные 40 %, скорее всего, не накопят достаточно денег. Пенсионные сбережения будут иметь большое влияние на то, по какую сторону от тонкой зеленой линии вы будете находиться, хотя они и не удержат вас там, если у вас не будет ограничения ваших трат. Но с этого неплохо начать. В то время как люди не очень хорошо умеют откладывать деньги на уход с работы вообще, они поступают глупо, когда речь заходит о том, чтобы вложить деньги в план 401(к)[3]. Во многих случаях компания выполняет обещания – удваивая процент денег, которые они вкладывают, – в то время как люди часто даже не записываются на этот план, не говоря уже о том, что они и сами не откладывают деньги с каждой зарплаты. Отчет EBRI говорит о том, что 61 % работающих американцев могут записаться на план 401(к), но только 46 % из них его используют. Чтобы учесть человеческую лень, Талер придумал стратегию, которую назвал «Отложите деньги завтра» (Save More Tomorrow). Этот план состоит из трех пунктов: во-первых, он автоматически записывает работников компании в план 401(к), так что их выбор состоит в том, чтобы отказаться от участия в плане, а не войти в него; во-вторых, он позволяет работникам увеличивать свои вклады в план 401(к) в будущем, и если они согласны, то увеличение вклада будет происходить каждый раз, когда они будут получать повышение, так что они не пропустят увеличения удержания из зарплаты; и, в-третьих, это предоставляет некоторые возможности для инвестирования денег, так что большинство работников будут вкладывать деньги в достаточно разноплановый портфель. В результате будут компенсированы худшие привычки людей, которые мало знают о том, как инвестировать средства, и, скорее всего, плохо распоряжаются своими деньгами. Пенсионное ведерко наполняется само собой, а им даже не нужно об этом думать. Люди, которые избрали этот вариант, как показала работа Талера, получили увеличение своих сбережений приблизительно в четыре раза, с 3,5 % дохода до 13,6 % через 40 месяцев участия в программе. Эта стратегия заставляет их действовать благоразумно. Она в полной мере исключает любое желание как-то распорядиться деньгами, которые находятся вне их контроля. Кому-то это покажется непрошеным вмешательством, но это помогает людям, выбравшим этот план, иметь шанс на то, что они будут на верной стороне от тонкой зеленой линии, когда они уйдут на пенсию, – не впадать в панику и не менять свою жизнь кардинально.

Ум Талера не ограничивается только учеными мыслями. Он много думает о вине, которое очень любит. Он сказал, что некоторые из его друзей – винных коллекционеров – могут посчитать, сколько бы им стоило выпить редкие дорогие бутылки вина. Сколько денег будет стоить выпить бутылку вина, которую они купили за $50, но сейчас она стоит $500?

«Большинство людей скажет, что это не будет стоить ничего, – говорил Талер. – Некоторые люди, которых я очень люблю, даже говорят, что я даже заработаю на этом, поскольку оно стоило для меня всего $50. Это и есть ментальный учет».

Правильный ответ – $500. Причина, по которой они дают неправильный ответ, состоит в том, что они не понимают разницы между издержками истекшего периода и издержками упущенных возможностей. Издержки истекшего периода – это те деньги, которые вы уже за что-то заплатили – $50 десять лет назад за бутылку вина. Издержки упущенных возможностей – это то, от чего вы отказываетесь, делая что-то сейчас. В случае, если вы выпиваете вино, вы отказываетесь от того, чтобы продать его за $500, выпиваете и получаете $500, выраженные в форме удовольствия сейчас, или храните его еще несколько лет, чтобы посмотреть, не увеличится ли оно в цене. Это возможность, которую вы упустите, если выпьете вино. Весьма вероятно, что некоторые из этих коллекционеров, которые решают выпить вино, вряд ли купят за $500 такую же бутылку вина и выпьют ее за ужином, хотя это именно то, что они делают, если решают выпить ее сейчас. Они предпочитают думать, что выпить ее – это хорошее решение, потому что они заплатили за нее $50 несколько лет назад.

Талер говорил, что у него есть всего один друг, которого можно назвать совершенно рациональным, и когда речь заходит о вине, этот друг приводит Талера в бешенство: «Он любит говорить людям, что у него есть бутылки вина, которые он не может позволить себе выпить, и когда они спрашивают его, что он имеет в виду, он отвечает, что у него есть бутылки вина, стоящие тысячи долларов, и он может их продать. Что он и делает, потому что он совершенно рационален. Это сводит людей с ума. Я хочу сказать, что он слишком жадный для того, чтобы вскрыть ее и разделить со мной».

Я бы сказал, что его друг, скорее всего, на верной стороне тонкой зеленой линии. У него есть чувство стоимости и ценности, не присущее просто богатым людям. И я также уверен, что он изредка вскрывает одну из этих дорогих бутылок и наслаждается ей, зная, что он продал другие с огромной прибылью.

Я не мог уйти, не спросив Талера, что, по его мнению, делает человека состоятельным. У него был фантастический второй дом, который заставил меня думать, что он достаточно богат и, учитывая его академическое образование и опыт, возможно, состоятелен. Он не стал говорить о своих деньгах, но сказал кое-что о других людях: «Мое определение… – это иметь достаточно денег, чтобы вам не нужно было беспокоиться о деньгах». По его стандартам, немногие люди достигли этой цели. «Поезжайте в Costco и посмотрите: на парковке стоят в основном BMW и Lexus. Они платят себе минимальную зарплату за то, чтобы доехать сюда на этих автомобилях, так какова стоимость их времени?» Он считал, что эти люди стали бы богаче, если бы заплатили полную стоимость в аптеке неподалеку от дома, но с пользой использовали свое время для того, чтобы сделать что-то более продуктивное.

Талер совершенно точно был состоятельным. Сколько бы денег он ни заработал в академии и на консультациях, как это делают высококлассные экономисты его уровня, он определенно умело обращался со своими корзинками. Эта его способность в большей степени, чем способность к зарабатыванию большего количества денег, полезна, когда речь заходит о разнице между состоятельными и богатыми в непрерывном движении тонкой зеленой линии: состоятельные держат свои корзинки Талера полными на случай различных обязательств, в то время как богатые пытаются сделать так, чтобы их карман не опустел до того, как придет новая порция денег.

Сберегайте

Глава 2
Изучение биржевых сводок представляет опасность для вашей состоятельности

У Дженни Кригер были деньги, которые она могла бы инвестировать. Это был уже второй раз, когда она могла извлечь выгоду из несчастного случая, и теперь она была более осмотрительна. В 1980-х, когда ее муж погиб в авиакатастрофе, ей удалось распорядиться страховым возмещением, так чтобы позаботиться о себе и двух своих детях школьного возраста. Она всем распоряжалась сама, задавая вопросы друзьям, если что-то не понимала. Она консервативно инвестировала деньги в акции и облигации и использовала часть средств, чтобы основать небольшую компанию. «Я импортировала товары из кожи рептилий из Южной Америки», – сказала она. Бизнес по большей части существовал благодаря ее интересу к моде и степени магистра делового администрирования, а также бухгалтерскому опыту. И все же, когда много лет спустя ее отец, успешный хирург, умер, она почувствовала, что ей нужна помощь в инвестировании унаследованных средств. Она не надеялась на высокую отдачу, не хотела и рисковать. Так что она поступила так же, как поступили бы многие другие вдовы в ее положении: она обратилась к семье. В этом случае она попросила зятя о помощи.

Множество зятьев были бы недостаточно квалифицированы, чтобы давать советы, но ее зять основал фирму по финансовым консультациям, которую продал GE Capital несколькими годами ранее. У него не было проблем с финансами и было свободное время. Она сказала мне: «Я задала ему следующие вопросы: достаточно ли у меня средств? Я не хотела остаться без денег. Если бы я продолжала тратить столько же, сколько до этого, к чему бы это привело? Со мной все будет в порядке, если я буду руководствоваться этим планом? Он дал мне какие-то параметры. Я хотела узнать риски. Он учел абсолютно все мои траты. Была ли я на правильном пути? Я хотела подтверждения». Ее величайшей заботой, однако, был этот вопрос: «Сколько я могу тратить при условии средней продолжительности жизни?»

Хотя ее беспокойство не было необычным, ее способность прислушиваться к советам была редкостью. Когда мы с ней говорили, Кригер, дама далеко за 60, описала свое финансовое положение как «среднее, не слишком богатое». Она предоставила своему зятю всю возможную финансовую информацию, которую могла. Затем она послушалась его совета и поняла все возможные последствия, как позитивные, так и негативные. Она хотела, чтобы ее финансовый план был взаимовыгодным. «Возможно, из-за образования, полученного в этой области, я понимала, что могут быть хорошие и плохие решения, – сказала она о своей бухгалтерской степени и степени магистра делового администрирования. – Я видела, как люди безрассудно губят собственное имущество. Я стремилась найти какого-нибудь помощника, чтобы не сделать того же». Кригер, казалось, куда меньше беспокоилась об эффективности своих инвестиций, чем о возможности поддерживать свой стиль жизни. Она не переживала, когда ее инвестиционный портфель увеличивался в цене на 5, 10, 15 % (или даже когда падал) до тех пор, пока ей хватало денег на жизнь.

Кригер не знала в то время, что была не просто тещей, которой требуется совет. Она была бы идеальным клиентом для молодой компании, которая бы заставляла клиентов меньше фокусироваться на часто переоцениваемой мере успеха – прибыли – и больше на других областях, которые являются обязательным условием действительной успешности инвестиционной стратегии.

В рамках инвестирования что отличает состоятельных от богатых и остальных? Я и Брэд Клонтц, финансовый психолог, у которого была должность в Канзасском университете в отделе финансового планирования, зимой 2013 года взялись за исследование, которое было должно помочь понять, чем отличается Один Процент. По вопросам инвестирования почти у всех людей из этой группы был финансовый консультант, более чем у 80 % был бухгалтер, и 2/3 имели личного адвоката, с которым регулярно консультировались. Они были более чем защищены. В то же время эти советники не могли защитить их полностью от предубеждений и склонностей, которые могут пустить под откос любую инвестиционную стратегию. Одним из результатов инвестиций было то, что проведение тонкой зеленой линии, разграничивающей состоятельных и богатых, было не такой простой задачей, как подсчет количества денег, которые кому-то нужно вложить. Все не так просто. Люди с кучей свободных денег совершают те же глупые ошибки, что и остальные. (Они могут, однако, иметь больше денег, чтобы смягчить последствия своих неправильных решений.) Всего лишь то, что они успешно вели бизнес по продаже машин, пластиковой обшивки для домов или компьютерного программного обеспечения, не означает, что они поняли, как распоряжаться деньгами.

В нашем исследовании участвовали представители групп из 1, 5 и 20 % самых богатых людей, и мы с Клонтцем обнаружили, что Один Процент на самом деле более склонен совершать инвестиционные ошибки. Его представители были чрезмерно уверены в своих инвестиционных способностях. Они совершали больше сделок. Они гордились тем, что продают акции с завышенной ценой, и они были более склонны держать акции, потерявшие в цене, вместо того чтобы продать, принять убыток и двигаться дальше. Они также инвестировали средства в компании, созданные их друзьями – даже если знали, что это плохая идея, – и предпочитали совет друга, нежели финансового консультанта по инвестициям. (Если это кажется вам приемлемым, спросите себя, как ваш друг, работа которого не связана с инвестициями, может больше знать о том, что происходит с определенной компанией или рынком вообще, чем профессиональный финансовый управляющий, который полностью посвящает себя этому.) Если инвестиции терпели крах, они могли по крайней мере признать свои ошибки. В то время как эти открытия приводят нас к мысли о том, что Один Процент похож на просто богатых людей, они также показывают, насколько прочно засело в нас пагубное поведение в сфере инвестиций. Это чуть ли не врожденное качество.

Простая арифметика должна излечить кого угодно от этих тенденций. Люди могли просто заранее подсчитать цифры и не принимать на себя риски, которые могут негативно сказаться на их финансах. Но большинство инвесторов не понимают, как проценты могут идти против вас. 50 %-й убыток вашего портфеля – что испытали многие в 2008-м – требует 100 % прибыли, чтобы восстановиться. Это может занять годы. Но даже меньшие потери требуют значительной прибыли, чтобы портфель увеличился до прежнего уровня. 10 % убыток требует 11,5 % восстановления; пятнадцатипроцентный – 18 % восстановления; 25 % падение означает, что портфелю нужно увеличиться на треть. Это простая математика, доступная каждому, но она неочевидна для большинства инвесторов. В этом заключается причина, по которой люди, только попробовавшие агрессивно инвестировать, чтобы получить все и сразу, часто теряют больше, чем могут себе позволить. Они не понимают, что инвестиция, обещавшая 15 % дохода, с тем же успехом может создать 15 % убытка, а иногда и больше. Лучшее, на что кто-то может надеяться, – это диверсифицированный портфель с небольшой отдачей и стабильным ростом.

Но чтобы иметь возможность так действовать, вам нужно быть в большей степени похожим на друзей-экономистов Талера, чем на обычных людей. Это будет суперрационально, и вам придется отказаться от всех поведенческих предубеждений, изучению которых Талер посвятил свою карьеру. Чтобы перейти на нужную сторону тонкой зеленой линии, людям и их консультантам следует избегать трех вещей, которые могут разрушить любой инвестиционный план: оптимизм, доверие и самоуверенность. Когда мне нужно было инвестировать свои средства много лет назад, я испытал все три чувства, несмотря на благоразумность в других областях своей жизни. Избавление от них помогло мне перейти на верную сторону тонкой зеленой линии. Я обязан своим скептицизмом трем людям: Грегу Фишеру, Дейлаяну Кейну и Терренсу Одиэну.

Фишер, президент Gerstein Fisher, фирмы по управлению состояниями наиболее обеспеченных людей Нью-Йорка, нашел способ избавлять клиентов от излишнего оптимизма, превращая их при этом в пессимистов, зарывающих деньги на заднем дворе. Он человек невысокого роста, подтянутый, с бритой головой и большими часами на руке. Когда я пришел в его офис, расположенный среди многоэтажных зданий делового центра Манхэттена, он протянул мне вазу с шариками.

«Не смотри и вытащи один», – сказал он мне.

Я вытащил. Черный.

«Теперь положи его обратно и достань другой».

Снова черный.

«Еще раз».

Белый.

«Ты заработал денег», – сказал он мне с улыбкой.

В этой вазе было шесть белых шариков и два черных. Белые шарики означали растущий рынок акций; черные – падающий. Исторически рынок акций рос 75 % времени, но он не растет уже три года подряд и будет падать еще и в следующем году. Я получил два падающих года, прежде чем достал белый шарик, который означал, что мои инвестиции выросли. Однако я не знал, выросли ли они настолько, чтобы восстановить убыток двух предыдущих лет.

Фишер умен, но более важно то, что он любопытен. Он управляет $2 миллиардами средств для приблизительно 600 клиентов. Его клиенты, очевидно, думают, что он знает об инвестициях больше, чем они, иначе они бы его не наняли. Он намеренно преуменьшает то, что делает.

«Я инвестиционный советник, а ты зарабатываешь 9 процентов в год? – сказал он. – Подумаешь. Есть проблемы поважнее». Вроде того, сколько ты тратишь или сколько проживешь. Но он сказал, что его клиенты по большей части зациклены на событиях, которые уже произошли. В этом смысл того, чтобы доставать шарики из вазы: цвет, который вы достали, никак не повлияет на то, какой вы достанете следующим. «Большинство людей не могут абстрагироваться от вчерашнего дня, – сказал он. – И если последние 10 лет влияют на ваши инвестиционные решения, то они причинят вам боль». Это работает в обе стороны. Если вы купили акции Apple за $100, и они выросли до $600, рациональнее было бы их продать: какова вероятность того, что акция вырастет в шесть раз снова? Однако он хотел знать, могли ли его клиенты сопротивляться желанию покупать и продавать в ненужные моменты.

В 2010 году, после 17 лет в бизнесе, Фишер думал, что видел все возможные виды неразумных инвестиций. Чтобы проверить свою гипотезу, он решил объединиться с Филлипом З. Маймином, бывшим менеджером хедж-фонда и профессором в области финансов и управления рисками в Инженерном политехническом институте Нью-Йоркского университета, чтобы проанализировать клиентов своей фирмы. Они сфокусировались на примерно полутора миллионах звонков в фирму Фишера, начиная с ее основания в 1993-м. После того как они покончили с рутинными звонками – содержащими сообщения вроде «Счастливых выходных!» или «Вот мой новый адрес», – они обнаружили, что звонки с просьбой продать акции увеличивались после дней, когда рынок акций падал, в то время как количество просьб купить акции возрастало, когда рынок рос. Если это поведение кажется вам логичным, то вы обречены потерять деньги, которые инвестируете. Лучшей стратегией было бы покупать или продавать акции, основываясь на информации о будущем: новости о запуске нового продукта или выходе на новый рынок, потери конкурентоспособности или неэффективной стратегии – эти факторы повлияют на будущий ход цены. Грамотный инвестор примет эту информацию к сведению и будет думать, какова будет цена акции в будущем и должен ли он ее покупать или продавать. Он не станет паниковать из-за того, что ее цена снизилась в один день – он даже докупит еще, потому что более низкая цена более привлекательна, – и он, что не менее важно, продаст акцию, когда она достигнет той стоимости, которой он ожидал. Увы, обычно инвесторы, действующие самостоятельно, не обладают таким терпением.

Исследование Маймина – Фишера, опубликованное в Journal of Wealth Management в 2011 году, обнаружило, что такие непроизвольные реакции на изменения цены за предыдущий день стоят инвесторам 4 % прибыли каждый год. Это не только отрицательно влияет на портфель, но и усложняет восстановление. Более того, нет видимой логической причины для того, чтобы люди суетились. «Похоже, это зависит от того, что они вчера съели на обед, – говорил Фишер. – Или если они купили Google в момент их выпуска, они хотят также купить Facebook. Это лучше объясняет их рискованное поведение». Причем люди с большим количеством денег звонили с той же частотой, что и с меньшим.

Это исследование утверждает, что ежегодные потери от собственной глупости могут быть больше, чем 1 % прибыли, который взимает финансовый консультант за управление средствами. Это звучит как аргумент в пользу использования советника, но результат предполагает, что консультанты могут удержаться от того, чтобы поступать так же, как их клиенты. Дон Филлипс, президент инвестиционных исследований в Morningstar, следящий за эффективностью ПИФов, спрашивал, могут ли консультанты удержать клиентов от совершения ошибочных сделок. «Если большинство инвесторов используют консультантов и при этом продолжают ошибаться, это значит, что должно быть огромное количество плохих советов, исходящих от консультантов», – писал Филлипс в отчете Morningstar в октябре 2010 года. Это был довод в пользу скучных паевых фондов, которые балансируются без дополнительных вложений от инвесторов, – рациональное решение, которое помогло бы вам перейти на верную сторону тонкой зеленой линии, но к которому не склоняется большинство инвесторов, поскольку они думают, что смогут выбрать лучшие акции.

Я также нашел не менее интересным то, что исследование, подтверждающее гипотезу, выдвинутую на основании случая 1978 года, – это история человека, который не мог справиться со своим страстным желанием есть посреди ночи. Он зашел настолько далеко, что вешал замок на холодильник и отдавал ключ другу. Но он продолжал просыпаться с нестерпимым желанием поесть, будучи неспособным с ним справиться самостоятельно. В какой-то момент холодильник оставался незакрытым, и он мог снова кинуться к еде. Маймин сделал схожие выводы из наблюдений о клиентах Фишера, все из которых в основном были инвесторами: некоторые не могут преодолеть себя, покупая по высокой цене и продавая по низкой. «Порыв никогда не спадает до нуля, – сказал он. – Люди, желающие торговать агрессивно, никогда не исчезнут. Если рынок волатильный, их количество увеличивается». Средний инвестор заработал бы больше, если бы подумал о холодильнике или нестерпимом желании поторговать как об одной из выдуманных корзинок Талера с ярлычком «пенсия», «сбережения на колледж» или «зимние каникулы». Он мог бы мысленно запереть свои деньги и не трогать их. Они были бы отложены на определенную цель и были бы неприкосновенны, как деньги, которые он собирается потратить на еду. Эта стратегия избавила бы его от беспокойства о цене акций изо дня в день. Эта суета была бы бессмысленна, а его шанс на достижение реальной состоятельности бы возрос. Это сделало бы его менее оптимистичным и более состоятельным в долгосрочной перспективе.

Дейлаян Кейн, доцент в Йельской школе менеджмента, заинтересовался тем, что говорят консультанты вроде Фишера клиентам, когда те приходят со своими иррациональными желаниями. На фотографии Кейн в аудитории с деревянной отделкой размахивает руками так, будто танцует «монстр мэш». Но возможно, что он пытался напугать инвесторов. Его исследование обнаружило, что они были слишком доверчивы, в частности, даже когда их консультант говорил им, что у него конфликт интересов. Они часто не понимают важности этого откровения. И даже если понимают, они все же склонны инвестировать туда, куда консультант им рекомендует, даже если он только что сообщил, что инвестиция принесет выгоду лично ему. «Это не работает, потому что люди не понимают, что конфликты интересов опасны, – сказал мне Кейн. – Даже очень ясные подобные сообщения не производят должного предупредительного эффекта. Люди держатся плохого совета, даже когда узнают, что он плох. Они корректируются, но недостаточно».

В случае, если консультант сообщает клиенту о конфликте интересов, пытается втянуть его в инвестиции в компанию своего брата или того, кто платит ему более высокую комиссию, инвесторы склонны вкладывать меньше денег, но все же вкладывают какое-то количество. Они не хотят, чтобы консультант подумал, что они ему не доверяют, или посчитал, что они подозревают его в нечестности. Проще говоря, инвесторы не понимают разницы между тем, что они узнали, и тем, каковы риски. «Предупреждение о том, что вам на уши вешают лапшу, – не то же самое, что предупреждение о том, что лапша сожжет вам уши», – говорил Кейн. Или, по словам Николаса Штуллера, основателя компании AdviceIQ, оценивающей финансовых консультантов, большинство инвесторов говорят о своих консультантах то, что не имеет отношения к способности консультанта что-то советовать. «Они всегда говорят: он такой порядочный человек. У него высокий рейтинг в гольфе. И у него замечательная семья, – сказал Штуллер со смешком. – Все это совершенно бессмысленно, если вам нужен хороший консультант. Люди не знают, кто он: трастовый служащий, или финансовый консультант, управляющий активами, или советник, работающий только за вознаграждение».

Готовность к доверию хороша в других областях жизни, вроде женитьбы, но она может приносить вред в инвестициях. Что вам делать, если вы не понимаете, о чем вам говорят? Кейн утверждает, что невозможно получить объективный совет касательно инвестиций. Начнем с простого: если кто-то рекомендует вам купить акцию, потому что ее цена растет, то это означает, что кто-то продает ее, потому что ему кажется, что она добралась до своего максимума, или потому, что продавцу нужны деньги для чего-то еще, и это в его случае лучшая акция для продажи. Инвесторы должны спрашивать себя, каковы финансовые или иные причины, побуждающие консультанта советовать покупать или продавать. Это уже сложнее. «Мы спрашивали людей, насколько неэтично давать потенциально вредный совет, чтобы набить себе карманы, – говорил Кейн. – Большинство людей считали, что это плохо, независимо от того, ради чего это делалось». Это понятно. Но затем он добавил: «Мы задавили тот же самый вопрос другой группе и говорили: “Но что, если ваш финансовый консультант дает вам плохой совет?” Люди считали, что это нормально».

Психологи называют это «моральным лицензированием». Когда вы рассказали о своем конфликте интересов, ответственность переходит на сторону клиента, который должен действовать благоразумно. Но исследование показывает, что этого не происходит. Инвестор может провести некоторые поправки, но их будет недостаточно для того, чтобы учесть конфликт. Похоже, что решением этой проблемы может оказаться использование второго набора опций, предложенных консультантом, в котором не замешаны его личные интересы. Но это тоже не срабатывает. Люди демонстрируют устойчивую склонность использовать первый набор рекомендаций как исходный. Им следует найти множество советов и взвесить все «за» и «против». «Я думаю, люди должны понимать, насколько ангажирован совет, который они получают, – говорит Кейн. – Вопрос не в том, насколько безнравственный ваш консультант. Вопрос в том, насколько совет правильный. Консультируемым следует прикладывать больше усилий, чтобы понимать, что им советуют».

Это желание доверять в крайнем его выражении служит причиной для успешного существования финансовых пирамид. «Мы слышим об этих нелепых аферах и удивляемся, как люди в них попадаются, – говорил Кейн. – Но мы предрасположены к тому, чтобы слушать тех, кому мы хотим верить, в данном случае о том, что инвестиция будет успешной. Мы не можем трезво оценить возможности, особенно когда дело касается инвестирования». Лучшие комбинаторы знают, что лучше всего нацеливаться на связанные группы – церкви, соседства, клубы, – так что люди видят, что их друзья приобретают что-то хорошее и хотят быть в курсе ситуации или удивляются, почему им не сделали предложение. Берни Мэйдофф в конце концов построил пирамиду благодаря тому, что был нацелен на богатых евреев, которых узнавал в Нью-Йорке и Палм-Бич. Они сами требовали того, чтобы он принял от них их деньги, потому что их друзья делали то же самое. Это были люди, у которых в тот момент было достаточно денег, чтобы быть на состоятельной стороне тонкой зеленой линии, но они были доверчивы настолько же, насколько доверчивы жертвы мелких мошенников. Совет Кейна? Помедлите. «Если завтра эта возможность исчезнет, то это может означать, что ваши деньги и консультант также могут исчезнуть, – сказал он. – Нет инвестиций, которые вам нужно провести немедленно». Немного недоверия может помочь вашим деньгам не меньше, чем хороший совет о покупке акций.

Делать инвестиции после того, как вы узнали о конфликте интересов, не самая лучшая идея, но другие проблемы покупки акций еще хуже – например, услышать о компании по телевидению, пока вы обедаете, и купить акцию. Терренс Одиэн, профессор финансов в Школе бизнеса Хаас в Университете Калифорнии в Беркли, провел ряд экспериментов, показывающих, насколько беспечными и невероятно самоуверенными могут быть люди в инвестициях и что наши советы о покупке акций редко строятся на чем-то большем, чем просто на предположениях. У него появилась догадка в годы между взлетом акций технологических компаний и Великой рецессией о том, что люди переоценивают свои знания об инвестициях. Его гипотеза состояла в том, что акции, о которых говорят по телевизору, демонстрируют пики в те дни, когда о них было упомянуто, независимо от программы, передачи и человека, который говорит об акции. Он был прав. В работе 2008 года «Все, что блестит: эффект внимания и новостей на поведение индивидуальных и институциональных инвесторов» (All That Glitters: The Effect of Attention and News on the Buying Behavior of Individual and Institutional Investors) он назвал выбор акций, на который влияет телевидение, «покупки на привлечении внимания» (attention-driven buying). Для человека, работающего полный рабочий день, на рынке слишком много акций, чтобы выбрать что-то, поэтому мелькание акции по телевизору сильно сужает диапазон для выбора. «Покупка – такая пугающая задача, – говорил мне Одиэн. – Инвесторы случайно, если не сознательно, ограничивают свое внимание. Акция привлекает их внимание, и они принимают решение, основываясь на этом. Вместо выбора из пяти тысяч акций они выбирают из 15». Но масштаб того, насколько сильно демонстрация по телевизору влияет на покупки и продажи акций, ошеломителен. Одиэн писал, что эти вспышки стремления к покупкам и продажам акций могут быть измерены. В любой день дисбаланс купли-продажи акций, не упоминаемых в новостях, составляет 2,7 %, и 9,35 % для тех акций, о которых были новости. У крупных розничных брокеров это еще более заметно: акции без упоминания имеют негативный дисбаланс в 1,85 %; те же акции с новостями имеют позитивные 16,17 %.

Хотя это удобно для инвестора и это вполне можно понять, эта разница показывает, насколько торговля акциями под влиянием телевизионных передач является нелепым способом потратить деньги. Как вы узнаете о качестве этих 15 акций, если вы не провели никакого исследования? Это может быть 15 отличных акций, 15 чудовищных акций или их смесь. Скорее всего, вы обедали или отдыхали в рабочий перерыв, когда услышали новости, – оценили ли вы совет или просто реагировали, как клиенты Фишера? Этот человек в телевизоре компетентен, или он пытается нажиться на том, что он вам говорит, даже не признаваясь в этом, что, как обнаружил Кейн, все равно не работает?

В этой работе Одиэн сравнивал стратегии обычных людей и профессиональных трейдеров, которые также покупают невыгодные акции, но по крайней мере у них есть метод. Во-первых, они не покупают акции, основываясь только на том, что они увидели их в деловых новостях. «Обладая большим количеством времени и ресурсов, профессионалы могут непрерывно отслеживать более широкий диапазон акций, – писал Одиэн в своей работе. – Они склонны применять точные критерии входа в сделку – возможно, с использованием компьютерных алгоритмов, – это помогает избежать покупок на привлечении внимания».

Конечно, для обычного человека альтернативой тому, чтобы выбирать из небольшого набора акций, будет полное погружение в тысячи акций и бездействие. Но исследование Одиэна показало, что люди не склонны тратить время на то, чтобы перекопать все акции; люди предпочитают видеть знаки там, где их нет. «Мы подобны машинам по обнаружениям знаков, – сказал он. – Если бьет молния и что-то падает со стола, мы считаем, что падение вызвала молния. Или хуже того, падает книга, и бьет молния, и вы думаете, что книга вызвала молнию». Поиск закономерностей – это, определенно, последствие эволюции: если вы замечали, что членов семьи съедали львы, когда они уходили одни, вы не пойдете один сами. Но попытки усмотреть знаки в акциях, основанные на теориях, схожи с предчувствиями на ипподроме, только с меньшей вероятностью получить спасительную прибыль. «Инвестору, торгующему на рынке и постоянно видящему знаки, лучше заняться нормальной работой», – говорит Одиэн. Учитывая то, что средний инвестор теряет деньги при покупке или продаже акций, те инвесторы, которые дополняют это покупками, основанными на какой-то причине, о которой им сказали по телевизору, вдвойне обречены.

Но что можно сказать об Одиэне? Разве он сам может избежать того, о чем говорит? «Я инвестирую в индексные фонды, если вы меня спросите, – ухмыляется он. – Люди чрезмерно самоуверенны в своей способности быть активным финансовым управляющим».

Но это заключение добыто большой ценой. Прежде чем Одиэн стал академиком, он торговал акциями, параллельно работая на дневной работе. Результат не обнадеживал. «Мысль о том, что вы можете на полставки делать то, что профессионалы делают с трудом, работая полный рабочий день со своими командами, очень высокомерна, – сказал он. – Да, у меня кандидатская степень по финансам, но я не думаю, что я могу прийти домой после работы и потратить час на изучение рынка, причем справиться лучше, чем ребята из Goldman Sachs, которые занимаются этим целый день». Он более удачлив, чем большинство людей сегодня: в Беркли есть как обычная пенсионная программа, так и программа с заранее определенными пенсионными взносами, которые помогут ему быть на состоятельной стороне тонкой зеленой линии, когда он выйдет на пенсию.

Я встретил зятя Джинни Кригер Джо Дюрана в модной кондитерской в Time Warner Center, элитном торговом центре неподалеку от Центрального парка в Нью-Йорке. Он прилетел из Ньюпорт-Бич, Калифорния, где он жил и занимался своей фирмой по финансовым консультациям, United Capital. Дюран хорошо выглядел, у него была непринужденная улыбка и очки в черной оправе, которые говорили: «Доверяй мне». Я по природе скептически отношусь к финансовым консультантам, и его вид никак не изменил этого. К тому же его специалист по пиару, Джимми Мук обладал именем, будто сошедшим со страниц пьесы Дэвида Мэмета, и говорил мне, что Дюран хочет отличаться от других финансовых консультантов. С годами у меня появилось ощущение, что люди из сферы финансов, которые говорят, что делают что-то особенное, сделали что-то особенное, или пользуются словом «особенный» по отношению к тем способам инвестирования денег, которых нужно всячески избегать. Высока вероятность того, что они ошибаются, врут или просто не слишком хорошо разбираются в финансовой истории. Большинство способов управления деньгами, легальные и нелегальные, уже были опробованы.

Сидя вместе с Дюраном, я был равнодушен, но не груб. И все же в течение десяти минут он убедил меня, что он не торгаш. Его модель работы во многом полагалась на исследование, подобное исследованию Талера, предсказывающее человеческую склонность к ошибкам. Вообще, бихевиористские финансы предполагают, что люди в поисках определенности обращают внимание не на то, на что нужно, – рост или падение цены акций, совет от друга, – и с такой информацией они могут принимать только плохие решения. Эти решения могут не быть плохими на момент их принятия, но поскольку люди продолжают ими делиться, они ухудшают положение. С течением времени это превращается в безобразие. Дюран хотел защитить людей от них самих. «Мы не стремимся к эффективности, – сказал он. – Мы стремимся к хорошим решениям». Именно эти решения – небольшие, но многочисленные – складываются вместе и могут перевести кого-то на верную сторону тонкой зеленой линии.

Стремление Дюрана помогать людям принимать решения пробудилось с рвением новообращенного. Рожденный в Зимбабве, в возрасте 35 он продал свою первую компанию, фирму по финансовым консультациям. Эти деньги от GE Financial позволили ему делать все, что он захочет, или не делать вообще ничего. Через несколько лет он стал неугомонным. Когда он помог своей теще, он все больше стал думать о том, чтобы создать новую фирму, United Capital. Он знал, что у некоторых людей есть деньги, но они не могут позволить себе обратиться в фирмы высокого уровня с лучшими инвестиционными менеджерами. Эти консультанты работали только с состоятельными клиентами. Он решил ориентироваться на людей вроде его тещи, с их «умеренными, не чрезмерными, состояниями». Людям с $200 000 нужно работать и продолжать откладывать сбережения, говорил он, в то время как у людей с десятками миллионов долларов есть доступ к высококлассным консультантам. Он основал United Capital, чтобы обслуживать людей, у которых было от $500 000 до $10 миллионов, но сконцентрировался на клиентах с состояниями в диапазоне от $1 миллиона до $2 миллионов. Он хотел быть избирательным. Он не брал деньги просто у богатых людей. Он управлял средствами тех людей, которые брали на себя обязательства по активному участию в своем финансовом будущем – у которых было стремление быть состоятельными. Он не хотел клиентов, которые донимают своих консультантов советами от своих друзей, или тех, кто спрашивал снова и снова, куда направился рынок акций; он хотел клиентов, которые больше думали о тратах, сбережениях и больше всего о своих главных целях в жизни.

Дюран решил, что супруги и партнеры должны объединяться, чтобы определять для себя эти цели и идти к ним. Пассивная сторона в отношениях должна была выражать свое мнение. Это проще сказать, чем сделать. Так что вместо того, чтобы пытаться заставить людей говорить, Дюран предлагал им сыграть в карточную игру. Он называл ее Честными беседами. В игре три разные колоды карт, благодаря которым игра раскрывает человеческие страхи, стремления и радости. На начальном уровне была задача заставить людей перестать думать о прибыли, которую они могут получить от рынка акций. На следующем уровне задача состояла в том, чтобы люди обдумали большие цели и страхи – так же, как его теща думала о своем портфеле как об источнике денег, которые помогут ей поддерживать ее стиль жизни, а не как об оценочном листе. В то время как прибыль – и взносы, необходимые для ее получения, – была важна для достижения цели, решения, которые люди принимали под воздействием эмоций или догадок, могли свести на нет их инвестиции и оставить их на неверной стороне тонкой зеленой линии.

«Честные беседы покажут вам, как на вас влияют ваши предубеждения, – говорил Дюран. – Когда вы подбираетесь к вопросам о причинах ваших предубеждений, вы погружаетесь в себя глубже. Вам нужно понимать последствия своих решений и работать над этим. Это и есть осведомленность».

Это поразило меня до глубины души. Я допустил множество инвестиционных ошибок в своей жизни. Первые инвестиции, которые я сделал, были в 1999 году, и я провел их со своим университетским другом, который работал в Merrill Lynch. Мы оба только начинали. У него было несколько мыслей о том, как мне следует инвестировать свои средства. У меня было несколько других идей. Он не отступал. Несколькими годами позже, после того как я сказал ему, чтобы он вложил все мои деньги в акции технологических компаний (когда этот пузырь вот-вот должен был лопнуть), я попросил его прислать мне чек с тем немногим, что осталось. Я купил слишком дорого и продал с едва ли достаточным количеством дохода, которого еле-еле хватило на новую пару лыж, ботинок и палок. После этого опыта я попытался инвестировать самостоятельно, но я был чрезмерно консервативен. Уровень моей склонности к риску был близок к уровню моих восьмидесятилетних родителей – множество низкодоходных депозитных сертификатов, которые гарантировали, что мои инвестиции будут на месте, но не обязательно будут поспевать за инфляцией. После этого я обратился к крупному брокеру, думая, что он или его фирма предоставит нам базовый уровень высококлассного обслуживания. Идея исходила от моей жены, у которой был какой-то управляющий – один из тех людей, которых рекомендовали друзья друзей. Он работал в Smith Barney, и мы решили, что он должен что-то знать. А если он и не знал, у фирмы были методы действий, которые заставляли верить, что он не облажается. Орел (Eagle), как мы его звали, игра слов из его фамилии, много говорил и предлагал одну идею снова и снова: продавать покрытые опционы, которые приносят немного денег, но этот план настолько же относился к инвестициям, как мини-гольф относится к чемпионатам по гольфу. Я помню, что приехал к нему в офис на Парк-авеню, который находился на стороне с хорошим обзором горизонта. Он говорил нам о том, что только что приехал со съемочной площадки своего клиента-режиссера, что звучало так, будто бы я должен быть польщен такой компанией. Когда рынок обрушился в 2008-м, Орел замолчал. Вскоре после того, как мы потеряли 30 % нашего инвестиционного портфеля, мы перешли к зарегистрированному финансовому консультанту, о котором узнали, пока жили в Бостоне. К этому моменту – или наконец – мы стали умнее. Как настоящего консультанта – а не служащего брокерской фирмы – его доверительная обязанность состояла в том, чтобы действовать в наших интересах. Нас подкупило полное отсутствие обещаний с его стороны. Конечно, он показывал нам возможную прибыль, но он также говорил нам, как затраты и сбережения повлияют на эти вероятные прибыли. Он больше времени посвящал обстоятельствам, о которых мы его не спрашивали: страховка, налоговое планирование, траты на образование, огромная и всепоглощающая куча денег, которая однажды могла бы стать домом. Это было все, чего мы хотели, – совет обо всем, что мы могли контролировать, и уверенность в его решениях по инвестициям, которые мы контролировать не могли. Это был тяжелый труд для него и для нас.

Учитывая мою историю инвестиций, я хотел сыграть в дюрановские Честные беседы с женой. «Можете прислать мне одного из ваших консультантов, чтобы он сыграл со мной и женой?» – спросил я Дюрана.

Через месяц или немного позже на мою улицу заехал Майкл Дункан. Дункан был худым, невысоким и напряженным, а его прическа маскировала редкость волос. Его костюм был сделан на заказ. Когда он вошел в дверь, в его шагах была решительность наполовину доктора, приехавшего на вызов, наполовину федерального агента с повесткой в суд. Когда он оказался внутри, он не стал тратить время и сразу перешел к игре. Мы с женой внимательно слушали, пока он рассказывал о правилах и перебирал карты, как серьезный игрок в покер, – лимонно-зеленые, синевато-серые и цвета, которые Дункан назвал католическим пурпурным.

«Я создал эту игру, – сказал он. – Я играю в нее со всеми моими клиентами».

Несмотря на его деловые манеры и обрывистую речь, Дункан хотел знать, чего хотят его клиенты. Любой консультант об этом говорит, но эта игра была способом это доказать. У Дункана был один особый клиент, к которому он не мог найти подход, – карикатурист из New Yorker, журнала, известного своим тонким юмором. Этот человек, как он сказал, не хотел рассматривать графики и точно не хотел читать сухие отчеты, так что Дункан выбрал что-то более визуальное. «Я придумал игру, которая бы подошла нью-йоркским брюзгам, с которыми трудно говорить, – сказал Дункан. – Тогда я проделал то же самое еще с двумя моими лучшими клиентами, и это изменило их взгляды друг на друга».

Карты обращаются к финансовым страхам людей: «Защитить мою семью, когда меня не будет рядом»; «Иметь работу и стабильный доход»; их различные стремления: «Дать образование тем, о ком я забочусь», «Уменьшить размеры налогов», «Поддерживать благотворительные организации»; и то, что может сделать их жизнь счастливее: «Личностный рост», «Сделать работу необязательной», «Делать то, чего я всегда хотел». Нам с женой дали разные колоды карт и сказали выбрать пять карт и распределить их в порядке приоритета.

Прежде чем мы начали, Дункан дал нам инструкции как судья – присяжным: «Эти карты не есть цели. Они отражают приоритеты. – На случай, если мы не поняли, он добавил: – Уменьшение налогов – это не цель. Это знак».

Он поглядел на нас, чтобы убедиться, что мы поняли. Мы поняли. Он дал нам знак, чтобы мы приступали. Мы с женой были настроены серьезно и скрывали свои карты, как чемпионы бриджа. Когда мы раскрыли карты, все мы были шокированы увиденным.

Я считал свою жену человеком, готовым идти на риск, учитывая ее работу в сфере финансов. У нее также было меньше страхов по отношению к тому, чтобы занимать, тратить и инвестировать, чем у меня. Меня можно было бы назвать консервативным в финансовом плане, если не боязливым. Я не люблю что-то покупать по кредитной карте, если я не могу выплатить деньги к концу месяца, и скорее предпочту инвестиции, в которых я могу ограничить потери, даже если это означает, что я упущу некоторую прибыль. В финансовом плане мы были противоположностями. Но карты свидетельствовали об ином.

Карты моей жены:

Проводить время с людьми, о которых я забочусь.

Защитить мою семью, когда меня не будет рядом.

Позаботиться об образовании для моих близких.

Подготовиться к неожиданному.

Улучшить/наладить здоровье и благополучие.

Мои карты:

Защитить мою семью, когда меня не будет рядом.

Проводить время с людьми, о которых я забочусь.

Позаботиться об образовании для моих близких.

Подготовиться к неожиданному.

Поддерживать других членов семьи.

У нас отличалась всего одна карта. Моя жена выбрала «Улучшить/наладить здоровье и благополучие», в то время как я выбрал «Поддерживать других членов семьи». Этот выбор ее удивил. Вышло так, что я неправильно понял смысл карты. Дункан сообщил, что она про моих родителей и племянников, а не про жену, детей или домашних животных. Я не слишком близок к моим дальним родственникам, и у меня нет планов поддерживать их позже в жизни. Когда я это понял, я сбросил карту. Почему бы мне не хотеть быть более здоровым?

«У меня была всего одна пара, которая выбрала все одинаковые карты, – сказал Дункан. – Они были женаты 42 года». Мы с женой были женаты восемь лет.

Но что эти карты означали для нас? Подобно хорошему терапевту, Дункан обрисовал нам наши мотивы. Первый, «Защитить мою семью», означал обладание достаточным количеством денег, чтобы продолжать жить и дать образование детям, если один из нас или мы оба умрем до того, как они вырастут. Этот приоритет был самым простым, во многом эмоциональным, и его удовлетворить было проще всего: срочное страхование жизни у надежных компаний, подробное завещание и опекун, который расскажет о нас нашим детям. Карточка «Проводить время с людьми, о которых я забочусь» должна была бы стать простой – нужно всего лишь больше проводить с ними время, но этого труднее добиться. Мы говорили себе, что это из-за того, что наши девочки еще маленькие и у нас недостаточно времени для наших старых друзей. Мы решили, что мы возобновим общение с ними позже, когда они подрастут. «Дать образование моим детям» было комбинацией рационального управления средствами – откладывать столько, сколько можем, по 529 программам, которые позволят нашим средствам на колледж расти без налогообложения, – и того, чтобы хорошенько подумать, где мы могли бы жить и в какие частные школы отправить своих детей. «Улучшить здоровье и благополучие» было самым амбициозным. Жена стала лихорадочно записываться на занятия. Мне нравилось думать, что мою форму можно считать сносной – за месяц упражнений или пренебрежения ими я могу подтянуться или стать дряблым. Я занимался достаточно, чтобы поддерживать постоянную форму.

Но эти карты были достаточно простыми. Для меня сложнее была карта «Подготовиться к неожиданному». Жена откладывала деньги, потому что ее родители делали то же самое, и это было благоразумно. Я откладывал, потому что мои родители этого не делали, но удивлялись, почему у них нет денег. Я жил так, что в конце каждого месяца всегда кончались деньги, и я не хотел, чтобы это повторялось. Я уверен, что причина в том же, из-за чего мне недостает терпения в общении с людьми, считающими, что деньги – это зло: вы можете так думать, если у вас их достаточно, или вы ничего не знаете об их ценности. Моя проблема, как указал Дункан, была в том, что меня тянет в крайности. Я не был мелочным или жадным; я просто не любил тратить деньги на ненужные вещи. Я был гораздо довольнее, когда у меня было меньше вещей, чем когда их было много. Но я водил Land Rover за $55 000, что свидетельствовало о том, что я не был скупым. (Рациональность выбора Land Rover: это безопасный автомобиль для того, чтобы возить детей, и это совершенная правда: он относился к безопасности так же, как пожарный шланг к водяному пистолету.)

«Я видел, что может произойти, если не экономить деньги», – сказал я ему.

Дункан, который ездил на BMW за $60 000, сказал, что люди могут дойти в этом до крайности. Они могут откладывать слишком много и не наслаждаться жизнью в полной мере. «Существует золотая середина, – сказал он. – Далай-лама сказал: «Мы здесь не для того, чтобы быть несчастными». В этом и состоит процесс: жить настолько хорошо, насколько вам позволяют ваши финансы».

Если бы Дункан не был таким сдержанным, я бы прыснул со смеху над этой ремаркой в стиле Опры. Но он производил впечатление.

«ВАША ФИНАНСОВАЯ ЖИЗНЬ ПРИНАДЛЕЖИТ ТОЛЬКО ВАМ. РАБОТА ФИНАНСОВЫХ КОНСУЛЬТАНТОВ СОСТОИТ В ТОМ, ЧТОБЫ ПОНЯТЬ, КАК СДЕЛАТЬ ЕЕ БЛАГОПОЛУЧНОЙ, А ЕСЛИ ОНА НЕ СТАНОВИТСЯ БЛАГОПОЛУЧНОЙ, ТО СКАЗАТЬ ВАМ, ЧТО ОНА ЕЮ НЕ СТАНЕТ».

Когда Дункан уходил, он выдал еще одно парадоксальное заявление: «Ваша финансовая жизнь принадлежит только вам. Работа финансовых консультантов состоит в том, чтобы понять, как сделать ее благополучной, а если она не становится благополучной, то сказать вам, что она ею не станет».

Неделей позже наши результаты по еще одному тесту, который мы прошли в его присутствии, пришли нам на почту. Конверт из тонкой бумаги был размером с папку о поступлении в колледж и весил как письмо об отказе. Дункан хотел, чтобы мы ему позвонили, как доктор, у которого для вас плохие новости и который не хочет писать об этом в записке.

По телефону Дункан был менее жестким. Его голос был ниже и более ободряющим. Казалось, мы поступили.

«Вы ненормальные, – сказал он. – Вы были бы клиентами, с которыми просто работать, поскольку у вас реалистичные взгляды. Это ненормально. Нормально – когда люди немного нереалистичны в своих взглядах на ожидаемую прибыль».

В финансовом плане с нами все будет в порядке – такое он нечасто говорил своим клиентам. Но почему именно мы? Мы так изменились через год с момента той встречи с Tiger 21? Мы были более склонны сберегать, чем тратить, как он подчеркнул, но было кое-что более важное: «У вас отличное долгосрочное видение своего будущего. У вас партнерские отношения, и это замечательно».

Наша цель проста: инвестировать так, чтобы мы были на верной стороне тонкой зеленой линии. Мы пытаемся добиться этого путем принятия на себя достаточного риска, чтобы наш инвестиционный портфель продолжал расти, но не настолько много, чтобы инвестиции потеряли свою полную стоимость, и нам еще многое предстоит сделать. Этот подход в равной мере ориентируется на деньги, которые мы откладываем на инвестиции и не трогаем, и на инвестиции, которые позволяют деньги. Этот простой план требует повышенной бдительности. Это также требует того, чтобы я не замечал любые предложения инвестировать средства во что угодно новое и прибыльное, поскольку большинство компаний разваливается. И когда я сомневаюсь, я возвращаюсь к урокам Фишера об оптимизме, Кейна о доверии и Одиэна о самоуверенности, создавая более диверсифицированный инвестиционный портфель, и концентрируюсь на том, что я могу контролировать.

Глава 3
Долги и дилемма Бордо

Дарьен в Коннектикуте – исключительный береговой город. Величественные дома, первозданные луга и кустарники. Этот район, находящийся между водой, Холли Понд, школой Токенеке и прудом Горам, обладает особой привлекательностью. Но не может быть плохого места для жизни в городе, в котором дома площадью в 500 квадратных метров в колониальном стиле стоимостью в несколько миллионов долларов являются нормой. Центр города такой же, как центры городов в фильмах про американскую мечту: магазины с мороженым, зоомагазины и магазины игрушек, рестораны общественного питания, тайская кухня и несколько отделений крупных сетей вроде Brooks Brothers и Ann Taylor. В старомодном кинотеатре предлагается смесь из блокбастеров и детских фильмов. Не все люди здесь идеальны: я видел здесь людей невысокого роста и нескольких, которым не помешало бы сбросить 1,5–2 килограмма, – но здесь также были пятидесятилетние мужчины такого атлетического телосложения, будто они игроки университетской команды по лакроссу, и женщины, красивые и обычные, но неизменно подтянутые. Если их дети не были моделями Tommy Hilfiger, Ralph Lauren или Abercrombie & Fitch, то вполне могли бы ими стать. Лучшие общественные школы – не в последнюю очередь благодаря тому, что родители на 95 % в своей массе являются выпускниками старших классов и на 70 % по крайней мере бакалавры. Колледжи для их детей – это данность; что касается высшего образования для их детей, даже для родителей без элитного образования школы ниже тех, которые входят в рейтинг лучших 25, будут разочарованием. По самой последней переписи от 2010 года, в городе проживают 19 508 белых, 744 азиата, 743 латиноамериканца и 104 афроамериканца. Этническое разнообразие здесь не слишком ярко выражено. Как и диверсификация экономики: Дарьен стабильно входит в десятку богатейших городов Америки, и в нем наибольшее количество людей, зарабатывающих больше $200 000 в год. Даже район вокруг железнодорожного вокзала здесь приятный. Возможно, Дарьен не мог бы стать еще лучшим городом для людей, которые здесь живут, за исключением того, что он мог бы быть первой остановкой на экспрессе от Нью-Йорка. Он был третьей.

Но, как и во всех подобных городах, в нем были свои грязные секреты, и я не имею в виду внебрачные связи и детей, злоупотребляющих наркотиками, которые есть в любом зажиточном городке. Его секрет был финансовый, что хорошо сочетается с тем, что большая часть его средств принадлежала людям, работающим на верхней ступеньке сферы финансов, – банкирам, адвокатам и нескольким менеджерам хедж-фондов. Это не предпринимательский город, если вы не считаете потерю работу в банке и организацию хедж-фонда предпринимательством. Это меритократический город, и деньги считаются пиком достижений. Грязный секрет Дарьена, однако, тот же, что подкашивает все городки с уровнем дохода выше среднего в Калифорнии, Неваде и Флориде: долги, финансовая нагрузка и чрезмерный оптимизм в подсчетах.

«Совершенно ошибочно считать, что большая часть этого сообщества живет по средствам», – сказала Сьюзан Бруно, присяжный бухгалтер, выросшая в Дарьене и вернувшаяся после колледжа. Бруно пятьдесят, она светлая, небольшого роста и привлекательной внешности – такой, которая делает ее архетипической женщиной Дарьена. Сегодня она работает специалистом по финансовому планированию, но он начинала как бухгалтер в Deloitte and Pricewaterhouse Coopers. В Дарьене она была своей, но у нее был взгляд извне на долги ее соседей. В 2012-м, когда мы с ней говорили, она консультировала многих своих друзей и соседей по поводу разрешения их ситуаций. Ее советы обычно похожи: продать большой дом, купить дом поменьше, перестать тратить деньги впустую. Она говорит, что это не то, что хотят услышать люди, просящие ее совета. Некоторые, как она утверждает, предпочитают бежать из города, чем продолжать жить в городе по своим средствам. «Люди уезжают из города, потому что не хотят жить там, где раньше они могли тратить больше», – сказала она так, будто это очевидно, почему они предпочтут уехать, чем жить в жалком доме площадью 2600 квадратных метров.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дискаунт-брокер (discount brokerage) – посредник, профессиональный участник фондового рынка, предлагающий услуги по покупке или продаже ценных бумаг со сниженной комиссией, без предоставления консультаций. (Прим. ред.)

Вернуться

2

Фэрфилд Каунти – район в городе Брукфил, штат Коннектикут. (Прим. ред.)

Вернуться

3

План 401(к) – разновидность плана сокращения заработной платы; представляет собой сберегательный план, позволяющий работнику часть зарплаты до уплаты подоходного налога вносить в инвестиционный фонд под управлением работодателя; сумма и доля заработной платы, которая может вноситься в фонд, ограничиваются; уплата налогов откладывается до выхода на пенсию или увольнения из данной фирмы, т. е. до изъятия средств из фонда; при досрочном изъятии средств начисляются специальные штрафы; название дано по соответствующему разделу Налогового кодекса США. (Прим. пер.)

Вернуться