Борис Акунин
Между Европой и Азией. История Российского государства. Семнадцатый век

В оформлении использованы иллюстрации, предоставленные агентствами Shutterstock, МИА «Россия сегодня», Diomedia и свободными источниками

© B. Akunin, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Рецензенты:

К. А. Кочегаров

(Институт cлавяноведения РАН)

Ю. М. Эскин

(Российский государственный архив древних актов)

С. Ю. Шокарев

(Историко-архивный институт РГГУ)

Предисловие

Движение истории неравномерно. Памятные для потомства происшествия – обычно это какие-то эпохальные перемены или потрясения – чередуются с периодами, про которые в древних летописях коротко сообщается «ничего не бысть» (то есть всё было неплохо и рассказывать особенно не о чем). Темп событий то ускоряется, то замедляется; быстрые «вдохи» сменяются протяжными «выдохами»; иногда государство начинает рывкообразно развиваться, – как правило, это происходит при появлении целеустремленного вождя, реализующего некую программу; бывают столь же стремительные кризисы – по причинам как внутренним, так и внешним.

Вот почему рассказывать о разных периодах удобнее по-разному, приспосабливая методику изложения к особенностям и «важности» эпохи. Русский семнадцатый век, которому посвящен данный том, в этом смысле труден для описания. В сравнительно небольшой отрезок истории спрессованы и «минуты роковые», требующие детального изучения, и целые десятилетия неспешного развития, когда интереснее говорить не о событиях, а о явлениях и тенденциях.

Этим объясняется асимметричная структура книги. Ее первая часть отдана подробному рассказу всего о нескольких годах, а три следующие части куда более лапидарны. Впрочем, такая же пропорция наблюдается и во всем массиве исторических исследований о русском семнадцатом веке: о его драматическом начале написано гораздо больше, чем о последующих событиях – вплоть до самого конца столетия, когда Россия словно проснулась или же перешла с медленной ходьбы на быстрый бег.

Однако реформы Петра I будут темой пятого тома, четвертый же закончится 1689 годом. Наиболее тугим узлом этой эпохи является Смута – опыт крушения государства. Сопоставимый по масштабу кризис в России повторится лишь триста лет спустя, в начале XX века.

Русское государство, разрушенное Смутой, было по исторической преемственности вторым. Первое – Киевское великое княжество – возникло в IX веке, когда род Рюриковичей взял под контроль торговый путь «из варяг в греки». Раннее русское государство сохранялось до тех пор, пока речной транзит в XI–XII веках не утратил своего прежнего значения. После этого центральная власть ослабела и страна начала дробиться на отдельные княжества, ставшие легкой добычей для монгольского нашествия.

Вторая централизация была осуществлена московским князем Иваном III (1462–1505), который взял за образец устройство Чингисхановой империи, самого великого государства, известного тогдашним русским людям. Крепость Орды зиждилась на пирамидальной иерархичности власти, единственным носителем которой являлся великий хан. Страна управлялась не по общим для всех законам, а по ханским указам, которые издавались с учетом конкретной ситуации и могли в любой момент изменить прежние «правила игры». Морально и религиозно принцип такой ничем не ограниченной власти поддерживался сакрализацией особы монарха, заступника и посредника за народ перед богом.

«Второе» русское государство архитектурно представляло собой очень простую конструкцию. Все сколько-нибудь важные решения принимались исключительно государем, который не только ведал всеми направлениями политики, но и стремился полностью контролировать жизнь в регионах своей немаленькой страны. При этом центральное правительство и областная администрация находились в зачаточном состоянии. Страна управлялась как личная вотчина одного хозяина.

В условиях Средневековья подобная структура безусловно имела свои плюсы, к числу которых относились неплохая управляемость, аккумуляция ресурсов и высокая мобилизационная способность. Главным соперникам московских самодержцев – польско-литовским королям – для войны требовалось заручиться согласием аристократии и получить санкцию на сбор финансов, поэтому западный сосед всегда запаздывал с началом боевых действий, а потом часто оказывался не в состоянии воспользоваться плодами побед из-за безденежья. Русскому же государю было достаточно просто приказать – все людские и материальные ресурсы страны находились в его полной воле.

Главная слабость «второго» государства, как водится, была обратной стороной его силы. При деятельном и способном правителе страна крепла и росла, с правителем средних способностей – оказывалась в состоянии застоя, плохой правитель вел страну к упадку. И совершенной катастрофой становилось отсутствие самодержца, оно приводило государство к параличу.

Именно это произошло в апреле 1605 года, о чем было рассказано в предыдущем томе и к чему мы вернемся опять, посмотрев на те же события с другой стороны – стороны Самозванца. Мы увидим, что его авантюра была плохо организована и несомненно закончилась бы поражением, если бы в Москве внезапно не скончался царь Борис. Здесь совпали два роковых фактора. Во-первых, наследник Бориса был подростком и не мог править самостоятельно. Во-вторых, новая династия, возникшая всего семь лет назад, еще не успела обрасти ореолом сакральности (обстоятельство, сохранившее страну во время малолетства Ивана Грозного).

Если формулировать совсем коротко, главной причиной краха «второй» Руси стало слишком сильное самодержавие при слишком слабом государстве. Сочетание безграничной власти монарха с неразвитостью институтов сделало политическую систему хрупкой. Стоило переломиться единственному стержню, на котором она держалась, – и государство рассыпалось.

История Смуты (как и события 1917 года) демонстрирует, что вроде бы могучая держава может развалиться очень быстро. Это поистине страшное и захватывающее зрелище.

По сравнению со Смутой следующая часть книги выглядит тусклой. Пропадает высокий драматизм, исчезают яркие личности, всё словно бы мельчает и обесцвечивается. Рассказ о царствовании Михаила Романова менее выигрышен – но история получения раны всегда сюжетно интереснее, чем описание ее лечения. Вместе с тем, с точки зрения истории государства, процесс заживления и восстановления сил страны, процесс создания новой системы вместо рухнувшей не менее важен.

Московское царство семнадцатого века при внешнем сходстве сильно отличается от Московского царства века шестнадцатого. Я полагаю, что тут речь идет о несколько иной модели, и подробно объясню, почему считаю это государство «третьим».

Центром развития мировой цивилизации стала Европа, и Россия политически, технологически, культурно все больше дрейфует в западном направлении. В семнадцатом веке она уже находилась ближе к Европе, чем к Азии, но «ордынский фундамент» оставался прежним, и построить на нем нечто принципиально новое было трудно. Всего через семьдесят лет возникнет необходимость в новой модификации.

Книга «Между Европой и Азией» состоит из четырех частей, которые соответствуют стадиям жизни почти всякого государства: предшествующему хаосу; рождению и росту; зрелости и застою; наконец – исчерпанности и кризису.

Гибель государства

В семнадцатый век Россия вошла, по внешней видимости, крепкой и благополучной державой. С пятнадцатимиллионным народом она была одной из самых населенных стран Европы, а по размерам – первой. Москва поддерживала мир с соседями, которые уважали ее мощь; казна была полна; торговля процветала; росли города. На престоле сидел опытный правитель Борис Годунов, вроде бы державший страну в ежовых рукавицах: запуганная аристократия боялась интриговать, забитые крестьяне не бунтовали. Казалось, на Руси после тяжелых испытаний, пережитых во второй половине предыдущего столетия, надолго установились спокойные, мирные времена.

Однако эта прочность была иллюзией.

Важнейшим элементом системы самодержавия, основанной Иваном III, являлось обожествление царской власти – только этим с религиозной и рациональной точек зрения можно было оправдать безраздельную власть одного человека над огромной страной, все жители которой считались его «холопами». Если такая власть установлена самим Богом, роптать не на что: на небе – Господь, и все Его рабы; на земле – Государь, и все его холопы.

Однако Годунов тоже вышел из «холопов», о чем знала и помнила вся держава. Он и сам отлично понимал эту свою уязвимость и компенсировал ее неким подобием «народного мандата», для чего при воцарении впервые в русской истории устроил нечто вроде выборов – не самовольно уселся на престол, а был «упрошен» патриархом с боярами и «выкрикнут» столичной толпой, то есть заменил небесную сакрализацию земной легитимизацией.

Этот опасный эксперимент дорого обошелся и государству, и самодержавию. Столичное население вдруг ощутило свою силу, а тайные враги власти со временем поняли, что народом можно манипулировать. В русскую политическую историю ворвался фактор так называемой «площади» – столичной толпы, способной к бунту. Этого джинна, выпущенного из бутылки Годуновым, не удавалось загнать обратно на протяжении всего семнадцатого века. Пока дела в стране шли хорошо, всё было тихо, но в кризисные периоды царская власть оказывалась перед угрозой восстания – и не где-нибудь, а в собственной столице.

С 1602 года на Московское царство обрушилась череда потрясений: три неурожая подряд; вызванный ими страшный голод; отток населения в более сытные южные области; народные восстания; затем объявился претендент на престол – царевич Дмитрий, якобы чудесно спасшийся от убийц. И внешне крепкая держава в несколько лет развалилась.

Опасность самозванства заключалась не в военной интервенции, а в том, что слух о «законном» наследнике бил в самое болезненное место – в правомочность существующей власти. Кризис государства начался с сомнения в легитимности правителя.

Процесс полного распада «второго» русского государства занял семь лет и состоял из нескольких этапов: сомнительная власть – слабая власть – двоевластие – безвластие – наконец, иностранная оккупация. Когда страна не в состоянии управлять собой сама, всегда находятся иные распорядители.

Каждая ступень на этой ведущей вниз лестнице приводила современников в ужас, но следующая была еще страшнее.

В истории нации нет большей трагедии, чем крах государства. Развал политической системы сопровождается тотальным хаосом. Исчезают закон и порядок; все воюют со всеми; города стоят разграбленные, села пустеют; крестьяне не выращивают хлеб, купцы не торгуют; к кровопролитию прибавляются голод и эпидемии; убийства и зверства становятся обыденностью и нормой.

Эту горькую чашу России предстояло испить до дна.

Сомнительная власть

«Окаянный франт»

Всякий, кто писал о Смуте, задавался тем же вопросом, что и безымянный автор «Плача о пленении Московского государства»: «Откуды начнем плакати, увы, коликаго падения преславныя и ясносияющия превеликая Росии, которым ли началом воздвигнем пучину слез рыдания нашего и стенания?»

Пожалуй, «начнем плакати» с фигуры Самозванца.

В предыдущем томе было рассказано, как действия «царевича» выглядели из Москвы. Теперь попробуем реконструировать ход тех же событий, глядя с противоположной стороны.

Судьба Лжедмитрия I совершенно невероятна. Этот совсем еще молодой человек, «нелепою дерзостию и неслыханным счастием достигнув цели – каким-то обаянием прельстив умы и сердца вопреки здравому смыслу – сделал то, чему нет примера в истории» (Карамзин). Отечественные хронисты семнадцатого века не жалеют бранных слов для возбудителя Смуты. В том же «Плаче» он назван «окаянным франтом[1] Гришкой» (автор исходит из официальной версии о том, что самозванцем был Григорий Отрепьев); современный событиям автор Иван Тимофеев величает его лютым «скименом» (молодым львом) и даже облекшимся в человеческую плоть Антихристом.

Победа безвестного авантюриста над могущественным царем выглядит чем-то поразительным и с расстояния в несколько веков. Неудивительно, что многие историки пытались объяснить ее происками внешних или внутренних врагов.

Дмитрий Иловайский, знаменитый автор исторических учебников, на которых выросло несколько поколений русских гимназистов, считал эпопею фальшивого Дмитрия «гнусной польской интригой». «Адский замысел против Московского государства – замысел, плодом которого явилось самозванство, – возник и осуществился в среде враждебной польской и ополяченной западнорусской аристократии», – уверенно заявляет он. Эту версию вроде бы подтверждает дальнейшее развитие событий, приведшее к оккупации, однако же в 1604 году, когда зародился мятеж, польскому королю было совершенно не до «адских замыслов» против восточного соседа: Сигизмунд готовился воевать со шведами, к тому же в Речи Посполитой назревала собственная смута – так называемый «рокош».

В. Ключевский и С. Платонов полагали, что Лжедмитрий мог быть креатурой боярских кругов, враждебных Годунову. «Винили поляков, что они его [Самозванца] подстроили; но он был только испечен в польской печке, а заквашен в Москве», пишет первый; второй выражается чуть осторожнее: «Изо всех существующих мнений о происхождении самозванца наиболее вероятным представляется то, что это был московский человек, подготовленный к его роли в среде враждебных Годунову московских бояр и ими пущенный в Польшу».

Однако похоже, что никакие зловещие силы Самозванца никуда не «пускали» и никто его не «заквашивал». Со временем у Лжедмитрия появились покровители и союзники, но, как мы увидим, он нашел их сам, а потом его подхватила и понесла волна, остановить которую он при всем желании был уже не властен.

В Москве царю Борису, остро ощущавшему сомнительность своей власти и от этого боявшемуся собственной тени, воскресший царевич казался грозным и страшным великаном, сметающим всё на своем пути (в третьем томе я рассказывал о годуновских метаниях); претенденту же в его крайне шатком положении несокрушимой махиной представлялась Москва – он шел на нее, потому что слишком заигрался и отступление означало бы для него верную гибель. Но непреодолимые препятствия, как в сказке, рухнули, несметные вражеские полчища расступились, крепостные стены рассыпались, гордые московские вельможи склонились – и свершилось то, «чему нет примера в истории».

Кем же был этот удивительный юноша?

Вопросом о загадке Лжедмитрия I русскую публику впервые заинтриговал Карамзин – до него отечественной историей общество интересовалось мало. Знаменитая старуха пушкинских времен Загряжская говорила перед смертью: «Мне нужно сделать Господу Богу три вопроса: кто был Лжедмитрий, кто Железная маска и кто шевалье д'Еон?» Похоже, что иного способа раскрыть тайну Лжедмитрия и не существует. Мы не знаем, откуда взялся этот человек, и, очевидно, никогда уже не узнаем.

В 1605 году итальянец Бареццо Барецци пересказывает версию о спасении московитского «царевича» следующим образом: «Когда Борис прислал людей для убиения Димитрия, воспитатель его (который, как говорят, был немец из окрестностей Кёльна) уведомлен был матерью Димитрия об их прибытии, а также и о месте и времени избранных для убиения Царевича. Поэтому наставник положил в одну постель с Димитрием мальчика таких же лет и сходной наружности, не сказавши о том никому, и как скоро мальчик уснул, велел тайно унести Димитрия из постели… Димитрий, тайно воспитанный своим наставником, убежавшим из сожженного города, узнал от того же наставника, вскоре умершего, что он законный наследник Иоанна Васильевича».

Если бы неведомый проходимец, объявивший себя сыном Ивана Грозного, не только сверг Годуновых, но и основал новую династию, придворные историографы несомненно придали бы этой красивой сказке канонический вид и в последующие века школьников учили бы, что в 1591 году младший сын Ивана IV чуть не погиб от руки подосланных Годуновым убийц, «немца из Кёльна» ради патриотизма заменили бы на какого-нибудь русака, и все кроме особенно скептичных исследователей свято верили бы в эту легенду – мало ли в отечественной да и всякой другой истории сомнительных преданий?

Но Лжедмитрий был свергнут и сразу же после смерти опорочен, поэтому возобладала иная версия о его происхождении, разработанная еще дьяками Бориса Годунова и попавшая в учебники: о том, что самозванцем был беглый монах Григорий (в миру Юрий) Отрепьев.

Юрий Богданович Отрепьев существовал на самом деле. Он был сыном стрелецкого сотника и происходил из небогатых костромских дворян. По соседству от их поместья находилась большая вотчина знатного боярского рода Романовых, к числу мелких клиентов которого, должно быть, относились и Отрепьевы. Во всяком случае, «Юшка» с ранних лет жил слугой на московском подворье Романовых и их близких родственников князей Черкасских (это обстоятельство в позднейшие, романовские времена всячески замалчивалось).

Затем с Отрепьевым произошла какая-то неприятность, в результате которой он постригся в монахи. Согласно официальной правительственной версии, Юшка «впал в ересь, и воровал, крал, играл в зернь, и бражничал», и «за то его воровство хотели его повесить, и он от тое смертные казни сбежал, постригся в дальних монастырех, а назвали его в чернецех Григорием». Однако лучший исследователь эпохи Руслан Скрынников связывает пострижение Отрепьева с событиями 1600 года, когда Романовы и Черкасские попали в опалу. Многие их слуги угодили в тюрьму, а прочие остались без средств к существованию. Вероятно, Юрия погнали в монастырь страх и безысходность. Какое-то время он отсиживался в отдаленных обителях, а когда гроза утихла, обосновался в столичном Чудовом монастыре, где жил на покое его дед.

Смышленого чернеца приметил сначала архимандрит, а затем и сам патриарх. Надо полагать, бывший Юрий, а ныне Григорий был ловок и неплохо образован. Вскоре он оказался в числе патриарших дьяконов и участвовал в составлении божественных книг.

Скрынников вычислил, что в Кремль Отрепьев попал в начале 1601 года, а в феврале 1602 года бежал в Литву – очевидно, с ним опять произошла какая-то беда. Показания одного из ушедших с Григорием чернецов, Варлаама Яцкого, впоследствии и стали основанием для того, чтобы объявить «царевича Дмитрия» беглым монахом Гришкой Отрепьевым.

Таким образом, о Юрии (Григории) Отрепьеве известно не так уж мало. Проблема в том, что «царевич» вряд ли был Гришкой Отрепьевым.

Есть два обстоятельства, заставляющие отнестись к годуновской официальной версии с сомнением: фактическое и психологическое.

Во-первых, человека по имени Гришка Отрепьев, беглого московского монаха, в феврале 1605 года разыскали в Литве и доставили в путивльскую ставку претендента. Гришка оказался мужчиной лет тридцати пяти (что и неудивительно, патриарший книжник не мог быть очень уж юн). Конечно, можно предположить, что Самозванец просто хотел развеять опасные слухи, но тогда довольно было показать лже-Отрепьева войску, а потом по-тихому от него избавиться. Однако Дмитрий не побоялся взять расстригу с собой в Москву и, кажется, не придавал ему никакого значения. Очевидец и участник событий капитан Маржерет пишет: «Потом он [Отрепьев] вернулся домой, и всякий, кто хотел, видел его; еще живы его братья, имеющие земли под городом Галичем».

На второй повод для сомнений обращают внимание и те историки, кто уверен в том, что Лжедмитрий I и Гришка Отрепьев – одно лицо. Дело в том, что претендент явно не ощущал себя самозванцем. «Он держался как законный, природный царь, вполне уверенный в своем царственном происхождении; никто из близко знавших его людей не подметил на его лице ни малейшей морщины сомнения в этом», – пишет Ключевский.

Во всех действиях загадочного молодого человека чувствуется абсолютная убежденность в правдивости его истории и правомочности его претензий на престол. Мы увидим, что последующие самозванные Дмитрии – и второй, и третий – вели себя совершенно иначе. Они юлили, прятались от тех, кто мог их опознать. Этот же ни от кого не прятался – наоборот, охотно встречался с людьми, кто когда-то знал маленького царевича.

Разумеется, он не был чудесно спасшимся Дмитрием (тот погиб в Угличе в 1591 году), однако, кажется, искренне верил в то, что он – Дмитрий. Может быть, в раннем детстве кто-то вселил в него эту уверенность, либо же это был случай радикальной аутосуггестии – самовнушения с заменой реальных воспоминаний на фантазийные. Впрочем, это относится к числу совсем уж вольных предположений, поэтому повторю лишь: вопрос о личности первого Лжедмитрия остается открытым.

В конце концов, с исторической точки зрения хоть и любопытно, но не столь уж существенно, кем был человек, нанесший смертельный удар по «второму» русскому государству. Важнее знать, что это был за человек.

Судя по тому, что нам известно от современников, Самозванец был личностью яркой. По словам Маржерета, часто и близко его видевшего, он «был среднего роста, с сильными и жилистыми членами, смугл лицом; у него была бородавка около носа, под правым глазом; был ловок, большого ума, был милосерден, вспыльчив, но отходчив, щедр; наконец, был государем, любившим честь и имевшим к ней уважение», после чего француз присовокупляет: «в нем светилось некое величие, которого нельзя выразить словами».

Художник Лука Килиан, в 1604 году видевший таинственного московита в Кракове, оставил потомкам прижизненный портрет царевича. Гравюра (слева), очевидно, точнее передает внешность Лжедмитрия, чем парадная парсуна, сделанная несколько позднее. Впрочем, на обеих картинах хорошо виден характер: упрямый и твердый.

Голландский посланник Исаак Масса сообщает, что Дмитрий «обладал большою силою в руках… был отважен и неустрашим, не любил кровопролития, хотя не давал это приметить». Папский нунций, встретившийся с претендентом в Кракове, отмечает: «В его походке, в поворотах и голосе видно было благородство и отвага». Такое же впечатление молодой человек произвел на немецкого наемника Конрада Буссова: «По его глазам, ушам, рукам и ногам было видно, а по словам и поступкам чувствовалось, что был он multo alius Hector [совсем иной Гектор], чем прежние, и что он получил хорошее воспитание, много видел и много знал». Даже польский гетман Станислав Жолкевский, относившийся к авантюре Самозванца враждебно и считавший его обманщиком Отрепьевым, признает: «У Гришки было довольно ума, красноречия и смелости».

Поднявшись на вершину власти, Лжедмитрий оставался прост и некичлив, был нежесток и склонен к милосердию, а в гневе отходчив. К этому нужно прибавить редкостную сообразительность и феноменальные способности к обучению. Ему легко давались языки, он поражал советников знаниями и остротой суждений, а более всего широтой и масштабностью планов. Костомаров пишет, что еще задолго до победы претендент говорил русским и полякам: «Когда я с Божиею помощью стану царем, то заведу школы, чтоб у меня по всему государству выучились читать и писать; в Москве университет заложу, как в Кракове; буду посылать своих в чужие земли, а к себе стану принимать умных и знающих иностранцев, чтоб их примером побудить моих русских учить своих детей всяким наукам и искусствам».

Были у этого человека и недостатки, в конечном итоге приведшие его к гибели. По-видимому, его ум отличался остротой, но не глубиной. Лжедмитрий не просчитывал надолго вперед, часто бывал недостаточно предусмотрителен, неважно разбирался в людях (большой дефект для правителя), легко наживал врагов. Имелись у него и обычные для его возраста, но опасные для непрочного властителя слабости: чрезмерная чувственность и безоглядная расточительность. Однако проявиться эти пороки могли лишь после победы, а в безвестности и бедности юноша поражал литовских вельмож своим достоинством и благородными манерами; именно так, по их мнению, должен был держаться принц в изгнании.

Никаких других козырей кроме красноречия и харизмы у молодого иностранца, объявившегося в восточной части польско-литовского королевства около 1602 года, не было.

Путь наверх

Впрочем, тамошним вельможам очень хотелось поверить невероятному рассказу беглеца. Вишневецкие, Ружинские и другие приграничные магнаты издавна враждовали с Москвой из-за спорных земель; взаимные обиды и претензии копились десятилетиями. Всякая потенциальная возможность досадить царю была кстати.

Кроме того, страна была переполнена бедными и вовсе нищими шляхтичами. У многих членов этого беспокойного, воинственного сословия не было ничего кроме сабли. Полуголодное, не годное ни к какому делу кроме драки «рыцарство» было одним из факторов вечной политической нестабильности Речи Посполитой. Готовые собраться под любое знамя, шляхтичи охотно ввязывались в какую угодно свару – особенно если она сулила добычу.

И все же Неизвестный (буду из корректности пока называть Самозванца так) далеко не сразу обзавелся влиятельными сторонниками. Первые попытки оказались неудачны.

Сначала он явился к киевскому воеводе князю Константину Острожскому, известному гостеприимством по отношению к русским православным людям (он и сам был русским и православным). Но здесь россказням бродяги не поверили и, кажется, попросту выставили его за ворота.

Тогда Неизвестный пристроился в другом хлебосольном доме, у пана Гавриила Хойского, в городке Гоща, на Волыни. Этот богатый, влиятельный дворянин был одним из вождей арианства – религиозного учения, популярного в тогдашней Польше. Должно быть, Неизвестный объявил себя сторонником секты, во всяком случае он был принят в арианскую школу. Движение польских ариан славилось вольнодумством, поощряло ученость. Полагают, что именно в Гощской школе Неизвестный научился польскому языку и начаткам латыни, прошел курс мировой истории и географии. Там же, вероятно, он набрался навыков светского общения, которые потом пришлись очень кстати, освоил искусство верховой езды и фехтования. Однако, наученный горьким опытом, панам Хойским о своем царском происхождении Неизвестный не говорил – видимо, чувствовал, что не поверят. Сам он потом рассказывал, что жил в Гоще «молча».

Нужно было искать более доверчивого патрона, и в конце концов такой нашелся в лице князя Адама Вишневецкого, приятеля Хойских. Это был человек несметно богатый и резко враждебный по отношению к Годунову, при котором русские разорили часть его владений. Судя по дальнейшему поведению князя, умом он не отличался.

Наш Неизвестный поступил к Вишневецкому на службу и, выждав удобный момент, провернул ловкий фокус: заболев и якобы готовясь к последнему причастию, открыл священнику на исповеди свою заветную тайну. Наверное, юноша хорошо знал попа, которому сделал свое признание «на пороге смерти», и не сомневался, что тот немедленно побежит к князю. Так и вышло.

Кажется, у Неизвестного имелся сообщник – некий ливонец, будто бы в 1591 году состоявший при маленьком Дмитрии в Угличе. Этот свидетель сказал, что приметы совпадают: у царевича тоже на лице была бородавка, а у правой подмышки красная родинка.

Доверчивому Вишневецкому этого оказалось достаточно. Ему было лестно, что он стал участником такого великого дела. Князь разодел высокого гостя в пух и прах, приставил к нему слуг, стал повсюду вывозить на карете с шестью лошадьми – одним словом, наслаждался всеобщим интересом и вниманием, да и сам «царевич» не подкачал: он превосходно держался, красно говорил и всем очень нравился.

Естественно, Вишневецкий сразу же сообщил о поразительном открытии королю Сигизмунду III, а сам тем временем уже начал собирать войско, чтобы идти с Дмитрием на Москву и посадить его на престол вместо узурпатора Годунова.

Однако при дворе к этой авантюре отнеслись настороженно. Всего три года назад королевство заключило с Москвой перемирие на двадцать лет и вовсе не собиралось его нарушать. У Сигизмунда и без того хватало проблем. Самый могущественный человек Польши, знаменитый Ян Замойский, канцлер и делатель королей, устроил князю Адаму выговор, написав, что подобная затея не принесет Польше ничего, кроме бесславия. Вишневецкий был вынужден отказаться от военных приготовлений и, кажется, начал охладевать к своей «игрушке».

Вероятно, эпопея Неизвестного на этом и закончилась бы, если бы им не заинтересовались иезуиты, старавшиеся не упустить никаких шансов для распространения католичества на новые страны. «Царевич» не держался за свое православие (он хорошо усвоил у ариан уроки вольнодумства) и совершенно не возражал против перехода в латинскую веру. То же он сулил сделать и со всей Русью – в его положении не следовало скупиться на обещания. Иезуиты связали покладистого претендента с папским нунцием Рангони, который уговорил короля все-таки посмотреть на московита.

Очень нескоро, через полгода переписки, «царевича» наконец привезли в Краков, где король дал ему неофициальную аудиенцию, а месяц спустя – еще одну. По-видимому, Неизвестному удалось произвести хорошее впечатление (он это умел), и Сигизмунд заколебался. Но ближайшие советники – канцлер Замойский и гетман Жолкевский заклинали короля не ввязываться в сомнительную авантюру.

В конце концов Сигизмунд решил занять выжидательную позицию: посмотреть, не вмешиваясь, что из всего этого выйдет.

С «царевичем» он разговаривал вежливо, но уклончиво. Выделил ему на содержание сорок тысяч злотых в год (сумма, на которую можно было содержать небольшой штат слуг, но не войско) и отправил обратно на Украину. Однако – и это главное – Сигизмунд не запретил желающим добровольно присоединиться к московскому принцу. В это время король готовился осуществить нечто вроде конституционного переворота, установив наследственную власть своей династии и ограничив права Сейма. Предвидя возмущение, он был рад возможности избавиться от какой-то части буйной шляхетской вольницы, отправив ее за пределы Речи Посполитой. Дальше этого «адский замысел» и «гнусная польская интрига» на том этапе, видимо, не простирались.

Сигизмунд и «московский царевич». К. Вениг

Вскоре центральной фигурой предприятия становится сандомирский воевода и львовский староста (то есть губернатор) Ежи Мнишек, отодвинувший легкомысленного Вишневецкого на второй план.

Ежи Мнишек (1548–1613) был в Польше личностью известной, но уже «вышедшей в тираж» и к тому же с подмоченной репутацией. Расцвет его могущества остался в далеком прошлом. Когда-то он был фаворитом распутного и суеверного Сигизмунда-Августа (1548–1572), которому поставлял колдунов и любовниц. Ходили слухи, что после кончины короля Мнишек похитил часть казны, на чем и разбогател. Однако за минувшие годы состояние вельможи пришло в расстройство, и привычка к роскошной жизни уже не соответствовала доходам. Нынешний монарх доверил пану Ежи управление одним из своих имений, но ко двору не звал. Хитрый и алчный Мнишек был рад возглавить дело, которое могло принести барыши и вернуть былое положение.

Кроме общности целей «царевич» был привязан к Мнишекам и по причине сугубо личной: он влюбился в шестнадцатилетнюю дочь воеводы Марину, которой было суждено сыграть важную роль в российской истории. Вероятно, в тех обстоятельствах бедному изгнаннику дочь магната представлялась ослепительной и недостижимой, но мы увидим, что Неизвестный сохранит эту любовь и на престоле – значит, чувство было сильным.

Самозванец и Марина Мнишек. С. Галактионов

В апреле 1604 года «царевич» перешел в католичество – тайно, потому что всем было понятно, что за неправославным государем русские не пойдут. Дмитрий пообещал святым отцам обратить в римскую веру всю страну в течение года после того, как займет престол. Вскоре, тоже тайно, он подписал договор с будущим тестем. За помощь и руку дочери Ежи Мнишек должен был получить миллион злотых, а невеста в личный удел – Новгородчину и Псковщину. Смоленск и Северский край по кондициям переходили к Польше.

Тот, у кого ничего нет, легко раздает обещания. Какие из них царь Дмитрий I потом выполнил, а какие нет, мы еще увидим.

Пока же его первая цель была достигнута. За подготовку экспедиции взялись два магната – Мнишек и Вишневецкий, которые, что важно, заручились личной поддержкой литовского канцлера Льва Сапеги.

Летом 1604 года покровители «законного наследника» приступили к найму солдат и кинули клич среди шляхты. Одновременно с этим Дмитрий от собственного имени отправил гонцов к донским и запорожским казакам, а на русскую сторону границы запустил своих агитаторов. Эта инициатива в конечном итоге и определила успех дела.

Предпосылки успеха

Воззвания «чудесно спасшегося царевича» были подобны искрам, попавшим в сухой хворост. Казаки-то всегда с готовностью участвовали в любом лихом деле, сулившем возможность поживиться, но взрывоопасной была и ситуация на самой Руси.

Это объяснялось несколькими факторами.

Прежде всего – затяжным голодом. Вследствие общеевропейского похолодания хлеб вымерзал на пашнях три года подряд. Правительство долгое время не знало, как решить проблему перераспределения ресурсов между урожайными и неурожайными регионами, отчего часть населения вымерла, а часть пришла в движение, покидая родные места и уходя туда, где имелось хоть какое-то пропитание. Так получилось, что пограничные с Украиной области переполнились людьми, находившимися в отчаянном положении.

Среди них были не только беглые крестьяне, но и такие, кто умел владеть оружием. В прежние «сытые» времена бояре и богатые дворяне держали у себя много дворни – слуг, охранников, псарей, конюхов. Когда продовольствия стало не хватать, нахлебников-холопов стали выгонять на все четыре стороны. Кто-то из них ушел в казацкие степи, еще больше радикализовав эту буйную вольницу, а многие оказались вынуждены добывать себе пищу оружием, то есть поневоле превратились в разбойников. С этого времени на Руси расплодились так называемые «гулящие люди», число которых во время Смуты, по мере распада привычного уклада жизни, постоянно увеличивалось.

В 1603 году разбойные шайки собрались в целое войско под предводительством некоего Хлопка Косолапа, которое разоряло окрестности столицы и не побоялось вступить в сражение с правительственными отрядами. В конце концов восстание было разгромлено, но его уцелевшие участники бежали на окраины страны – в том числе на украинскую границу. Таких «злодейственных гадов» там собралось не меньше двадцати тысяч.

Еще больше было крестьян, ушедших из родных мест. Представители этого забитого, угнетенного класса обычно не бунтовали. В крайнем случае, когда жизнь становилась совсем уж невыносимой, просто снимались с места и уходили. Ключевский пишет: «Московские люди как будто чувствовали себя пришельцами в своем государстве, случайными, временными обывателями в чужом доме; когда им становилось тяжело, они считали возможным бежать от неудобного домовладельца, но не могли освоиться с мыслью о возможности восставать против него или заводить другие порядки в его доме». Однако весть о том, что Годунов – не истинный «домовладелец», а узурпатор, взбаламутила и это мирное сословие.

Московская власть стала сомнительной, это подрывало самое основу государственного порядка. Чем дальше распространялась весть о спасшемся царевиче, тем больше волновались деревни и городские посады. Слухи о том, что Дмитрия в Угличе не убили, ходили еще с 1591 года, то усиливаясь, то ослабевая. Теперь, при общей воспаленности массового сознания, они вдруг получили реальное подтверждение.

Положение ухудшал и сам Годунов, пытавшийся загасить недовольство репрессиями. «И вот день и ночь не делали ничего иного, как только пытали, жгли и прижигали каленым железом и спускали людей в воду, под лед, – пишет очевидец событий Масса. – Одним словом, бедствия были непомерно велики, страна была полна дороговизны, безумия, поветрий, войн и беспокойной совести, ибо никто не смел сказать правду… И все приказные были воры, никому не оказывавшие справедливости, так что бедствие было повсюду».

Как всегда бывает в подобное время, немедленно появились пугающие предзнаменования и мистические явления.

Караульные стрельцы видели, как в полночь над Кремлем летала карета и одетый по-польски возница лупил по стенам кнутом. На Троицу комета, хвостатая и страшная, была видна даже средь бела дня.

Конрад Буссов в своих записках пересказывает то, что видел сам и слышал от других: «По ночам на небе появлялось грозное сверкание, как если бы одно войско билось с другим, и от него становилось так светло и ясно, как будто взошел месяц; временами на небе стояли две луны, а несколько раз три солнца, много раз поднимались невиданные бури, которые сносили башни городских ворот и кресты со многих церквей. У людей и скота рождалось много странных уродов. Не стало рыбы в воде, птицы в воздухе, дичи в лесу, а то, что варилось и подавалось на стол, не имело своего прежнего вкуса, хотя б и было хорошо приготовлено. Собака пожирала собаку, и волк пожирал волка… Разной породы лисицы, голубые, красные, черные, бегали среди белого дня по Москве внутри стен, и их ловили».

Современники относились ко всей этой чепухе очень серьезно, и правильно делали. В ту суеверную эпоху внезапная эпидемия слухов о нехороших чудесах была верным признаком нервозности, охватившей все слои населения.

Здание некрепкого государства шаталось.

Превратности войны

Общий ход военных действий 1604–1605 гг. изложен в предыдущем томе, но теперь я подробнее остановлюсь на описании той силы, которая разрушила государство.

Для своего предприятия легкомысленные покровители «царевича» собрали совсем немного войска. Мнишек объявил себя главнокомандующим, назначил на офицерские должности своих родственников и приятелей, однако с набором рядовых дело шло туго. Денег, которые сумел занять сандомирский воевода, хватило на совсем небольшое количество профессиональных солдат; остальную часть экспедиции составили добровольцы-шляхтичи, имевшие весьма приблизительное представление о дисциплине. Они объединялись в отряды-«товарищества» и сами выбирали себе командиров. Суммарно польско-литовский контингент насчитывал около полутора тысяч пехотинцев и гусаров.

Украинские и донские казаки сначала прислали посланцев «посмотреть» на царевича. Он показался им настоящим, о чем и было доложено на войсковых кругах. Из Москвы на Дон прибыл дворянин Хрущев – отговаривать казаков от «воровства», но опоздал. Атаманы и старшины уже признали Дмитрия «природным государем», а царского эмиссара арестовали.

Благодаря казачьему пополнению силы вторжения увеличились примерно втрое.

С этим невеликим воинством Дмитрий намеревался пройти тысячу с лишним километров до русской столицы. В те времена никто не начинал войну в канун осенней распутицы, но Самозванец не мог ждать – денег на содержание войска не было. В октябре он перешел границу.

Затея казалась безумной. На пути горстки авантюристов находились крепости с сильными гарнизонами, а потом на интервентов обрушилась бы вся военная мощь великой державы: стрелецкие и солдатские полки, дворянская конница, артиллерия.

Однако главным врагом царя Бориса была не четырехтысячная ватага казаков и шляхтичей, а великое шатание, поселившееся в умах и сердцах его подданных. Этот яд проникал в души русских воинов, заставлял их сомневаться в правоте своего дела: а что если они бьются с истинным государем? Колебались и военачальники, у многих из которых имелись личные причины ненавидеть Бориса. Простонародье же, в особенности городские низы, сразу приняли сторону юного царевича.

Этим настроениям, а вовсе не собственным доблестям Самозванец был обязан своими первыми успехами.

В Чернигове начались народные волнения. Воевод князя Татева, князя Петра Шаховского и Воронцова-Вельминова схватили и выдали Дмитрию. Только один из троих, последний, сохранил верность присяге и был казнен. Оба князя перешли на сторону царевича и остались в его свите. Это были первые знатные перебежчики, но далеко не последние.

Главной крепостью всего края был Путивль, единственный город с каменными стенами. Взять эту твердыню штурмом сходу было невозможно, осаждать – не с чем. Но делать этого и не пришлось. Население восстало, стрельцы гарнизона выступили за «законного государя», воеводы сдались и поспешили присягнуть Дмитрию. В качестве трофеев он получил сильную артиллерию и немалую казну, в которой нуждался еще больше, чем в пушках.

Точно так же пали Курск и Рыльск.

Единственным местом, где Самозванцу дали отпор, была Новгород-Северская крепость, начальник которой Петр Басманов поддерживал крепкую дисциплину и отбил все попытки штурма. Однако общей ситуации это не изменило. Весь юго-запад был на стороне Дмитрия. В начале зимы ему передалась небольшая, но стратегически важная крепость Кромы – через некоторое время ей предстояло стать центром военных действий.

Пока побеждали не поляки, побеждало имя «природного» государя в противовес «небогоданному» московскому царю. Но правительство наконец отправило на подавление восстания большую армию, и теперь мятежникам предстояло показать, чего они стоят на поле брани.

Это испытание маленькое польско-казацкое войско выдержало с честью. Правда, к зиме оно сильно увеличилось за счет многочисленных добровольцев и уже являлось польско-казацко-русским с количественным преобладанием третьего элемента. Большинство теперь составляли перебежчики-стрельцы, горожане, крестьяне и бродяги. Это, собственно, была уже не интервенция, а гражданская война.

Но численное преимущество все равно было на стороне царской рати. В ней насчитывалось порядка 50 000 человек, вел ее князь Федор Мстиславский. Он был невеликим полководцем, но для Бориса это не имело значения. Мстиславский, потомок Гедимина, считался знатнейшим вельможей державы, что было важно в этой войне авторитетов, а в исходе боевого столкновения при таком перевесе сомневаться вроде бы не приходилось.

Войско Самозванца оказалось зажато между царской армией и Новгородом-Северским, где засел упорный Басманов. Положение казалось безвыходным, но удача сопутствует отважным. Пока Мстиславский производил тяжеловесные маневры, польская конница предприняла отчаянную атаку, и одному отряду удалось прорваться к ставке князя. Он был ранен, что вызвало в войсках замешательство, и они в беспорядке отступили.

Поход Лжедмитрия I. А. Журавлев

Неожиданная победа в сражении 21 декабря 1604 года обернулась для Дмитрия новым испытанием. Гордые своим успехом шляхтичи и наемники стали вести себя заносчиво, потребовали немедленной выплаты жалованья, а денег заплатить всем не было – захваченная в Путивле казна почти иссякла. По неопытности претендент совершил ошибку: тайно рассчитался с одной особо отличившейся ротой. Узнав об этом, остальные подразделения возмутились, разграбили обоз и чуть не избили своего номинального предводителя. Истинный командующий Ежи Мнишек не сумел восстановить дисциплину, пал духом. Он забрал примкнувших к нему шляхтичей и вернулся в Польшу, бросив питомца на произвол судьбы.

Самозванец попал в очень тяжелую ситуацию. В его лагере царил разброд, осажденный Басманов делал вылазки, а царская армия отступила недалеко, и к ней шли подкрепления.

Здесь Дмитрий впервые доказал, что он не просто игрушка в польских руках. С уходом Мнишека «царевич» перестал быть марионеткой и превратился в настоящего вождя.

Он сумел восстановить порядок в оставшейся части армии – русским, в отличие от поляков, уходить было некуда – и отступил к Путивлю, но не спрятался за его каменными стенами, а принял смелое решение двигаться вперед, на территорию, еще не охваченную восстанием.

Дмитрий знал, что главным его оружием по-прежнему являются воззвания и слухи об «истинном» государе. Местные жители снабжали войско продовольствием, со всех сторон стекались добровольцы, подошли новые отряды запорожцев и донцов, так что через несколько недель у Самозванца была армия больше прежней, и он самонадеянно перешел в наступление.

21 января 1605 года, ровно через месяц после предыдущего сражения, состоялось новое, у села Добрыничи.

К оправившемуся от ран Мстиславскому пришли подкрепления, в числе которых были части иноземного строя и русская регулярная пехота. Прошлая победа не научила Дмитрия ничему, кроме лихости. Он опять всё поставил на фланговый кавалерийский удар, и когда атака захлебнулась под залповым огнем пушек и мушкетных линий, дело было проиграно.

Самозванец потерял пять или шесть тысяч человек, всю артиллерию, знамена и еле унес ноги – он лично участвовал в рубке и под ним убили коня.

Царские воеводы повесили всех пленных русских как бунтовщиков и изменников, а пленных поляков отправили в Москву. Мстиславский полагал, что война выиграна, теперь «вор» сам уберется за пределы державы.

Но Дмитрий не собирался отказываться от борьбы. Полководцем он оказался скверным, но зато обладал хорошим стратегическим чутьем. Отступив, он занял выжидательную позицию, копя силы. Окрестное население по-прежнему было на его стороне, а с Дона на помощь шли новые отряды.

Этих опытных воинов Мстиславский опасался больше, чем мужичьей рати Самозванца, и поэтому повернул свои основные силы к крепости Кромы, к которой должны были выйти казаки, и надолго там увяз.

Осада Кром – одна из самых странных страниц этой диковинной эпопеи. Огромное войско, чуть ли не в восемьдесят тысяч человек, много недель топталось у деревянной крепостцы, в которой засели несколько сотен защитников, в основном казаков. Дубовые стены быстро разнесла мощная осадная артиллерия, дома все выгорели, но мятежники зарылись в землю, и выкурить их оттуда было невозможно.

Буссов рассказывает: «Когда московиты приближались для схватки или посылали людей на штурм, казаки, как мыши, вылезали из земляных нор и храбро оборонялись, а если московиты начинали одолевать их, они живо через отверстия забирались снова во внутренний ров и ждали там преследования со стороны московитов, но тех мороз пробирал по коже, и они не хотели залезать туда; так они и стояли там около трех месяцев, расстреляли много пороха и свинца и ничего не добились». Маржерет называет кромское стояние «смехоподобным».

Трудно понять, почему нельзя было оставить для блокады жалкого городишки небольшой отряд и развернуться всей мощью против Самозванца или против донских подкреплений. Вероятно, всё объяснялось инертностью Мстиславского, которому не хотелось куда-то вести войска через позднезимнюю, а затем весеннюю грязь. Уверенный в победе, князь дожидался конца распутицы, и время было потрачено впустую.

Не вызывает сомнения, что, поживи царь Борис подольше, правительственные войска в конце концов разгромили бы Самозванца – слишком неравны были силы. Но время «второго» российского государства истекло. Система, державшаяся исключительно на личной власти самодержца, надломилась, когда 13 апреля тот, кто единственно мог принимать государственные решения, скоропостижно умер. Наследник был еще мальчик. Теперь сомнительная власть Годуновых стала вдобавок слабой.

Самозванцу сказочно повезло. Дальнейшие события происходили уже сами собой. «Яко комар льва не дошед поразил» – так охарактеризовал современник событий эту победу.

Победа без сражения

Одним из первых решений нового царя Федора, вернее, его советников, была замена армейской верхушки. Мстиславского и его заместителя князя Василия Шуйского отозвали в Москву, вместо них прислали Петра Басманова, который после доблестной защиты Новгород-Северского вошел у Годуновых в фавор. Басманов был энергичен и храбр. Правительство надеялось, что такой командующий быстро покончит с бунтом.

Но кадровыми перестановками исправить дело было уже нельзя. Главные процессы сейчас происходили не в Кремле и не в ставке Дмитрия, а в огромном лагере под Кромами. Там шло опасное брожение. Воины устали от осадных лишений, от бездарного начальства; повсюду сновали агитаторы Самозванца. К тому времени, когда Басманов прибыл к армии, она уже не хотела сражаться за Годуновых.

К тому же в войске созрел заговор. Его зачинщиками, по-видимому, были братья князья Голицыны, командовавшие авангардом. Этот древний и знатный род при Годунове отошел в тень и ненавидел новую династию. Впрочем, душой заговора были не Голицыны, а рязанец Прокофий Ляпунов, человек решительный и смелый. В передовом полку служило много рязанских дворян, у которых Прокофий пользовался большим авторитетом. Они и сделали всё дело.

Заговорщики выступили 7 мая, когда Басманов приводил войска к присяге царю Федору. Старший Голицын, князь Василий, оробел и остался у себя в шатре, причем велел себя связать на случай неудачи, но Ляпунов управился и сам. Он и его соратники подожгли лагерные постройки, чтобы вызвать панику. В суматохе раздались крики во славу царя Дмитрия, охотно подхваченные воинской массой. Тогда рязанцы окружили ставку Басманова и потребовали от него ответа: за кого он.

Трудно сказать, что именно подтолкнуло полководца к предательству. Вряд ли страх – это был человек не робкого десятка. К тому же воевода мог бы схитрить: сказать заговорщикам одно, а потом повернуть дело иначе. Возможно, Басманов знал о заговоре от тех же Голицыных, его близких родственников, и, понимая слабость кремлевской власти, заранее сделал выбор. Своей изменой воевода обеспечивал Дмитрию царский трон и мог рассчитывать на щедрую награду.

Басманов объявил армии, что законным государем является Дмитрий Иоаннович. Верные царю Федору военачальники и отряды ушли из лагеря в сторону Москвы, но таких было немного. Большинство остались с Басмановым – и с Дмитрием.

Исход противостояния разрешился. Фактически династия Годуновых пала 7 мая 1605 года.

При медленности тогдашних коммуникаций весть о катастрофе дошла до столицы нескоро, а когда стало известно, что войско передалось Самозванцу, бояре сразу перестали его именовать этим нехорошим словом. Все покинули юного царя. В Москве появились агитаторы Дмитрия, столичное население заволновалось. Бывший глава комиссии по расследованию угличской трагедии Василий Шуйский, который совсем недавно клялся, что царевич погиб, теперь заявил горожанам обратное: Дмитрий-де спасся, а вместо него убили какого-то поповского сына.

1 июня в Кремль ворвалась «площадь». Царя и его семью арестовали. Охрана даже не пыталась их защитить. Всем было ясно, что Годуновым конец.

Разумеется, начались грабежи и бесчинства – насильственная смена власти всегда приводит к анархии. Исаак Масса пишет: «Во время грабежа некоторые забрались в погреба, где стояло вино, и они перевернули бочки, выбили днища и принялись пить, черпая одни шапками, другие сапогами и башмаками, и они с таким жаром предались питию – на что они все там падки, – что потом нашли около пятидесяти, упившихся до смерти». Этот жуткий эпизод выглядит символическим предвестием долгого смертного запоя, в который скоро сорвется вся страна.

Тем временем в лагере победителей происходило следующее.

Из армии к Дмитрию отправилась делегация во главе с князем Иваном Голицыным. «Царевич» сначала не поверил своему счастью и, кажется, заподозрил ловушку. Он не поехал в Кромы сам, а откомандировал своего представителя привести войска к крестному целованию.

Затем, по-прежнему издали, распустил дворянское ополчение и большинство стрельцов. Ход оказался очень неглупым. Служивые с удовольствием разошлись по домам и разнесли по всей Руси известие о победе Дмитрия. В домассмедиальную эпоху трудно было найти более эффективный способ оповещения страны о великой перемене.

Но и после этого Дмитрий предпочитал держаться от наполовину уменьшившейся правительственной армии на расстоянии. Он взял к себе Басманова, а при войске оставил Василия Голицына. Окруженный поляками и казаками, Самозванец следовал позади, не торопясь занять покорившуюся Москву.

У этой неспешности имелись свои причины.

Во-первых, перед торжественным явлением нового государя кто-то должен был устранить прежнего, хоть и арестованного, но еще живого.

Эту грязную работу взялся исполнить Василий Голицын, давний ненавистник Годуновых. 10 июня свергнутого царя и его мать, вдовствующую царицу, убили, объявив народу, что они покончили с собой. Теперь престол был пуст. Это злодеяние свершилось если не по прямому приказу Самозванца, то по его молчаливому согласию. Во всяком случае, непосредственные исполнители, дворяне Михаил Молчанов и Андрей Шерефединов, скоро окажутся в кругу ближних помощников нового царя (о первом из них мы еще услышим).

Было и другое неотложное дело хоть и не кровавое, но тоже неприятное: требовалось сместить патриарха Иова, верного соратника Годуновых. С главой церкви церемониться не стали: содрали со старика облачение и выслали из столицы в монастырь. У Дмитрия уже был наготове преемник, рязанский архиепископ Игнатий, поспешивший отречься от Годуновых раньше других церковных иерархов.

Ну и, наконец, победитель желал дождаться официального признания Боярской думой, высшим правительственным органом.

Самозванец остановился в Туле, истребовав бояр к себе. Делегация отправилась, но в нее не вошли первые лица Думы – ни Мстиславский, ни Шуйские, должно быть, опасавшиеся кары за участие в войне. Дмитрий грозно разбранил прибывших к нему вельмож. Это произвело на них большое впечатление – они сочли, что он ведет себя, «яко прямый царский сын».

Наконец, явились на поклон и главные бояре. Они приготовили новому властителю торжественную встречу в подмосковном Серпухове, поставив пышные парчовые шатры и пригнав дворцовые кареты. Доставили царские наряды, регалии.

Но и теперь Самозванец не торопился. Сначала он сменил кремлевскую стражу и разослал по всем городам грамоты о восшествии на престол.

Убийство Годуновых. К. Маковский

Только 20 июня, почти через полтора месяца после победы, Дмитрий триумфально въехал в Москву при огромном стечении народа. Буссов записал, что горожане кричали молодому царю: «Da Aspodi, thy Aspodar Sdroby» (вероятно, «Дай, Господи, те, Государь, здоровья!») и «Thy brabda Solniska» («Ты вправду солнышко!»).

Дмитрий очень хорошо понимал важность массовых зрелищ и умел их организовывать. Вскоре после прибытия он заставил москвичей расчувствоваться, устроив целый спектакль из встречи с «родной матерью» – бывшей царицей Марией Нагой, давно постриженной в монахини. Инокиню Марфу везли из дальнего монастыря, и любящий сын почтительно устремился ей навстречу – но не очень далеко: столичный люд должен был насладиться трогательной картиной.

Царь ехал верхом, небыстро, так что толпа не отставала.

Марфа в ее положении, вероятно, признала бы родным сыном кого угодно, так что здесь проблем не возникло. Эта женщина вообще не отличалась принципиальностью. Как мы увидим, она и в будущем всегда будет говорить то, что потребуется.

В селе Тайнинском мать и воскресшее дитя упали друг другу в объятья и простояли так не менее четверти часа, чтобы все успели насмотреться и прослезиться.

Представление удалось на славу.

Теперь передачу власти можно было считать завершенной. Нового государя признали и Дума, и церковь, и родная мать, и «площадь».

Воистину удивительно, откуда в совсем молодом человеке сыскалось столько ума и ловкости.

Царь Дмитрий Первый

Сведения о правлении Лжедмитрия были сильно цензурированы при следующем монархе Василии IV, которому требовалось очернить своего предшественника и оправдать его убийство. Грамоты Дмитрия Иоанновича и почти все официальные документы были преданы сожжению. Не жаловали Самозванца и позднейшие официальные историки: дореволюционные – за то, что узурпатор, советские – за то, что привел на Русь «польских оккупантов». Вот почему восстановить картину этого короткого царствования не так-то просто.

Попробую опираться не на суждения, а на факты, благо сохранились довольно многочисленные записки иностранных свидетелей. Им тоже не во всем следует доверять, но, сопоставляя разные источники, можно реконструировать события с определенной степенью достоверности.

Если рассматривать деятельность Дмитрия непредвзято, возникает ощущение, что это был правитель с большим потенциалом. Многие его начинания и поступки выглядят привлекательно. Одна из причин, по которой после него объявились и второй, и третий Дмитрии, видимо, заключается в том, что первый самозванец оставил о себе в народе хорошую память. Многим хотелось верить, что этот добрый и везучий государь опять спасся.

Правда, новому царю досталось неплохое наследие. В последний год годуновской власти положение с продовольствием исправилось. Правительство научилось перераспределять ресурсы зерна между областями, а затем подоспел и хороший урожай. Появился дешевый хлеб, голод закончился.

Но Дмитрий своими указами еще и улучшил экономическое положение страны – прежде всего тем, что ввел свободу торговли и промыслов. Он отменил ограничения на въезд в страну и на выезд. Из-за этого товаров стало больше, цена на них упала. Люди теперь могли позволить себе то, что раньше было недоступно. Выражаясь по-современному, заметно поднялся уровень потребления.

Помогло и то, что царь отменил плату за судопроизводство, удвоил жалованье судьям и дьяческому сословию, начал строго наказывать за взятки. На любые злоупотребления теперь можно было жаловаться хоть самому государю – на это Дмитрий отвел два дня в неделю, среду и субботу. Конечно, челобитчики со всей страны прийти со своими проблемами к царю не могли, но сама идея того, что на всякое лихо можно найти управу, была очень важна.

Скрынников цитирует случайно сохранившийся манифест от января 1606 года, где «служилым и всяким людям», объявляется, «что царское величество их пожаловал, велел их беречи и нужи их рассматривать чтоб им ни в чем нужи не было и они б служивые и всякие люди царским осмотрением и жалованием по его царскому милосердию жили безо всякие нужды».

Известно, что царь велел составить новый кодекс законов, в котором крестьянам снова разрешалось уходить от помещика в Юрьев день, но этот свод документов впоследствии был уничтожен. Беглых крепостных теперь разрешалось разыскивать и возвращать к хозяину в течение не более чем пяти лет. Появился и указ, облегчавший участь кабальных холопов: после смерти кредитора они должны были освобождаться от рабства.

Известно также, что Дмитрий постоянно толковал о важности образования и, подобно Борису Годунову, собирался отправлять юношей на учебу за границу, а в Москве думал создать университет, подобный Краковскому. Одним словом, по выражению Костомарова, «для Русской земли это царствование как будто обещало хороший поворот жизни».

Пока Самозванец был изгнанником, он очень легко раздавал авансы полякам и иезуитам, суля территориальные уступки, католизацию Руси и что угодно. Но, заняв престол, благоразумно не стал выполнять этих обещаний. Сигизмундову послу он сказал, что одержал победу благодаря признанию русского народа, а не по милости поляков, которые бросили его в самый трудный момент (что, как мы знаем, отчасти было правдой). Ни Смоленска, ни Северской земли король не получил.

Было еще обещание помочь Польше против Швеции, и царь вроде бы велел войску начать приготовления, но война с северным соседом не соответствовала тогдашним интересам русского государства, и Дмитрий отказался участвовать в ней, сославшись на возражения Боярской думы.

Католизация страны ограничилась тем, что около царского дворца построили небольшой костел для приехавших в Москву поляков. Сам Дмитрий и не помышлял объявлять народу о своем переходе в латинскую веру, да с его религиозной индифферентностью, кажется, и не вспоминал об этом.

В своей переписке с Сигизмундом новый государь с самого начала держался не просто как равный, а как властитель великой державы. Он объявил себя императором. (Позднейшие цари от этого иностранного титула отказались, вернулся к нему лишь Петр I.) Это была не пустая декларация. Дмитрий действительно собирался превратить Россию в империю: намеревался завоевать Крым и Причерноморье, начать наступление на Турцию, создав и чуть ли не возглавив коалицию христианских государств. Он начал собирать близ крепости Елец войска и припасы, чтобы идти походом на Азов, заключив военный союз с Польшей, Империей, Венецией и Францией. К французскому королю Генриху IV молодой царь относился с особенной симпатией, хваля этого монарха за то, что тот старается облегчить жизнь народа. Маржерет пишет, что Дмитрий даже хотел отправиться в заморское путешествие, чтобы «посмотреть на Францию».

Во всем этом, конечно, ощущается привкус прожектерства и мегаломании, естественной для человека, так высоко взлетевшего из ничтожества. Но верно и то, что для Дмитрия энергичная внешняя политика и военные триумфы были самым верным способом укрепить свое в высшей степени сомнительное положение.

Чего-чего, а энергии у молодого государя было много.

Он всюду успевал. Каждый день заседал в Думе, где поражал бояр своей ученостью, остротой суждений и красноречием. Лично обучал войска, щеголяя меткостью пушечной стрельбы и наездническим мастерством. Разбирал петиции, составлял законы, вносил изменения в сложный придворный этикет, вникал в тысячу разных мелочей.

Царь Дмитрий и бояре. И. Сакуров

Все пишут, что Дмитрий не был жесток. Расправившись с Федором Годуновым чужими руками, он больше не проливал крови. Никто из бояр, сражавшихся против Самозванца и казнивших его сторонников, не подвергся каре. Даже уцелевшие Годуновы в скором времени были амнистированы и возвращены на службу.

Помимо природной незлопамятности такая линия поведения строилась и на трезвом расчете. Дмитрий однажды сказал в частном разговоре, что в его ситуации можно править двумя способами: суровым мучительством либо щедрым великодушием, и он выбирает второе.

Хитрый и предприимчивый Василий Шуйский, вечно участвовавший в каких-то интригах, почти сразу же затеял заговор против еще непрочной новой власти, но был изобличен и предан суду. Его не пытали – он сам во всем признался и плакал, просил прощения за «глупость». Боярина подвели к плахе – и по царскому приказу помиловали. А через короткое время Дмитрий всех Шуйских вернул из ссылки, обласкал и приблизил.

Летом 1605 года в Москве произошел опасный инцидент, который хорошо демонстрирует, с одной стороны, ум, а с другой – милосердие царя.

Столичных жителей очень раздражали скопившиеся в городе поляки, которые действительно вели себя спесиво и беспутно. Одного из них, шляхтича Липского, даже пришлось арестовать. Виновного приговорили к битью батогами – обычному тогдашнему наказанию за мелкое правонарушение.

С польской точки зрения, такая экзекуция для дворянина была бесчестьем, и товарищи кинулись отбивать Липского у приставов с оружием в руках. Драка переросла в кровавое побоище. Против поляков поднялся весь город. Мелкое происшествие грозило перерасти в уличную войну с непредсказуемыми последствиями.

Дмитрий сумел не только урегулировать конфликт, но и никого против себя не настроить.

Народу он объявил, что накажет поляков и при необходимости велит палить по ним из пушек. Трое шляхтичей, зачинщиков драки, в самом деле были схвачены.

Однако и поляки, боевые товарищи Самозванца, в обиде не остались. Арестованных царь потихоньку отпустил, а жолнеров и гусаров успокоил денежными подарками.

До поры до времени всё утихло.

Государь отказывался признавать чопорный церемониал дворцовой жизни. Он запретил приближенным благоговейно водить его «под локоток», не молился перед трапезой, не любил пышности. Ко всему любопытный, непосредственный, он велел советникам разговаривать с ним свободно, не раболепствуя. По городу разъезжал без охраны, и не в карете, а верхом, иногда даже заходил в лавки. Такого царя на Москве никогда не видывали.

Вместо старого тесного дворца Дмитрий велел выстроить новый, затейливой архитектуры с горницами, обитыми веселой разноцветной тканью. Там играла музыка, там пели и пировали.

Помимо обычных царских забав – охоты, медвежьих боев – государь развлекался и небывалыми прежде игрищами: велел построить большую снежную крепость и на радость зрителям устроил потешный штурм.

«Москва стала изменять свой суровый характер, – пишет Костомаров. – Теперь уже не преследовались забавы, как бывало в старые годы: веселые скоморохи с волынками, домрами и накрами [барабанами] могли как угодно тешить народ и представлять свои «действа», не чинили наказания ни за зернь [кости], ни за тавлеи [шашки]. В корчмах наряжались в хари [маски], гулящие женки плясали и пели веселые песни».

Нечего и говорить, что подобные новшества многим не нравились, тем более что не все царские забавы, кажется, были невинны. Ходили слухи о том, что молодой государь с собутыльниками много блудит с мужними женами и девицами, в том числе даже с монахинями. Шептались, что он взял в наложницы Ксению, дочь покойного царя Бориса. Эту сплетню, в сущности, никем не подтвержденную, почти все историки повторяют как непреложный факт, хотя дьяк Тимофеев выражается более осторожно: удивительно, пишет он, если злодей не совершил над царевной «тайноругательное что».

Дмитрий, конечно, был не ангел, но к гибели его привели не мелкие грехи, а ряд серьезных промахов, которые допустил этот способный, но легкомысленный правитель.

Главной ошибкой было недостаточное осознание собственной уязвимости. Захватить власть легче, чем удержать ее. Ахиллесовой пятой нового царя было вечное сомнение в правдивости рассказа о чудесном угличском избавлении. Перейдя от Годунова к Дмитрию, высшая государственная инстанция в глазах народа все равно осталась «недостаточно священной». Своей простотой и несолидностью царь лишь усиливал это ощущение. Он явно не понимал, как устроено сознание его подданных.

Дмитрий вел себя, будто природный властитель, уверенный в незыблемости своего положения. Должно быть, он свято верил в свою звезду. Не будем также забывать, что он был очень молод.

Более расчетливый человек постарался бы укрепить свое положение хотя бы среди боярства, породнившись с каким-нибудь сильным родом и заручившись его поддержкой. Но нет – Дмитрий остался верен слову, данному Марине Мнишек.

Более расчетливый человек всячески демонстрировал бы свое благочестие – но Дмитрий словно нарочно дразнил подданных, без конца нарушая разные религиозные правила.

Более расчетливый человек осторожнее обходился бы с высшим сословием, боярами, которые по своей близости к престолу представляли для верховной власти наибольшую опасность, – Дмитрий сделал всё, чтобы настроить аристократию против себя.

Сначала бояре его очень боялись. Они ждали жестоких кар в духе царя Ивана или суровых репрессий, как при царе Борисе. Но очень скоро выяснилось, что новый государь совсем не грозен. И тогда первоначальный страх сменился дерзостью. Сознание московских вельмож, воспитанных в системе ордынского самоуничижения, не знало середины: эти люди умели или трепетать, или дерзить.

Иностранный очевидец с изумлением пишет, что бояре запросто могли сказать царю «ты врешь», и им ничего за это не бывало. Однажды окольничий Михайла Татищев посмел выбранить Дмитрия за то, что тот плохо соблюдает пост. Сначала царь вспылил, но быстро отошел и оставил наглеца при дворе (совершенно напрасно, потому что Татищев вскоре стал одним из активных участников заговора).

Одним словом, царь проявлял мягкость, когда требовалась суровость, и шел напролом, когда следовало маневрировать.

Не только бояр, но многих русских людей раздражала явная приверженность царя к иностранцам. Дмитрий любил даже одеваться по-западному, что было совсем уж неразумно.

Все просчеты и недостатки Самозванца проявились в истории с его женитьбой, которая стала прологом и непосредственной причиной кровавого финала.

Мотивы, по которым Дмитрий не отказался от намерения жениться на уже не нужной ему Марине Мнишек, в общем, психологически понятны. Если правда, что во время разлуки он напропалую беспутничал, вряд ли можно говорить о какой-то большой любви. Скорее тут сказалось тщеславное желание поразить «гордую полячку», которая знала его в ничтожестве, своим теперешним величием. Ну и кроме того, московские боярышни, выросшие взаперти, робкие, необразованные, должны были казаться жовиальному молодому человеку скучными.

Дмитрий засыпáл невесту и будущего тестя письмами, торопя приезд. Мнишеку было послано несколько сотен тысяч злотых, чтобы он мог как следует экипироваться.

Пан Ежи не торопился, очевидно, не уверенный, что его протеже прочно сидит на троне. В путь Мнишеки тронулись только в апреле 1606 года.

Встреча была пышной, свадьба великолепной.

Но сразу же начались трения с москвичами.

Юная невеста вела себя неумно. По обычаю, она должна была несколько дней просидеть в монастыре, якобы знакомясь с православной верой, но Марина капризничала, развлекалась музыкой, отказывалась есть русскую пищу – это немедленно становилось известно в столице, настороженно приглядывавшейся к будущей царице.

Неосторожен был и Мнишек. Он всячески демонстрировал боярам, что собирается занять первое место в государстве. А с Мнишеком прибыло больше двух тысяч поляков, которые держались хозяевами в городе, и без того уставшем от иноземцев.

Еще больше обострил ситуацию сам Дмитрий, когда вопреки обычаям и традициям потребовал короновать Марину раньше свадьбы. К неудовольствию русских, требование было исполнено, но все заметили, что девушка отказалась принять православное причастие.

На свадебном пиру царица появилась в польском платье, а Дмитрий, тоже переодевшись в нерусский наряд, танцевал с женой (о ужас!) нерусские танцы.

Празднества продолжались несколько дней, а тем временем шли последние приготовления к перевороту.

Переворот

У заговора было несколько причин. Во-первых, возмущение «исконного» боярства тем, что ему пришлось потесниться. Главные места в Думе теперь занимали худородные приверженцы Самозванца из числа перебежчиков, а после свадьбы появилась новая опасная фигура в лице царского тестя. Во-вторых, многих раздражали новации – пристрастие Дмитрия ко всему иноземному и нарушение древних обычаев. Главная же причина безусловно заключалась в том, что сомнительная власть в отличие от власти, освященной стариной, всегда вызывает искушение ее свергнуть. Рано или поздно находится честолюбец, который начинает примеривать корону на себя.

Такой честолюбец в окружении Дмитрия имелся: князь Василий Иванович Шуйский, один из знатнейших бояр, глава большого и сильного рода, человек огромной хитрости и изворотливого ума. Он потихоньку собирал вокруг себя тайных врагов Самозванца. Заговорщики ждали лишь удобного момента для удара.

Свадебные торжества создали идеальную ситуацию для исполнения их замысла.

Дмитрий от радости утратил бдительность (которой у него и так было немного), а обстановка в городе стала взрывоопасной – москвичи находились в большом озлоблении на пришельцев с Запада.

Как мы знаем, столкновения горожан с поляками происходили и прежде. Самодовольство спутников Мнишека переполнило чашу терпения. Шляхтичи и наемники были повсюду. Они вели себя шумно и задиристо, приставали к женщинам, чуть что хватались за оружие. Из-за свадебных гуляний город был переполнен пьяными – как поляками, так и русскими.

Беспорядки начались 14 мая, когда слуга Адама Вишневецкого поколотил москвича и потом огромная толпа чуть не разнесла двор польского князя. На следующий день чужаки на улице оскорбили боярыню, и опять по улицам бродили возмущенные толпы, гудел набат. Обстановка накалилась до такой степени, что царь расставил по городу в местах возможных столкновений усиленные караулы из стрелецких сотен и солдатских рот – не для собственной безопасности, а для защиты поляков. Уверенный в народной любви, Дмитрий за себя не опасался.

Шуйский решил, что пора действовать.

Возмущение горожан действительно было направлено не против царя, а против иноземцев, но заговорщики и не собирались устранять Самозванца руками толпы. Их план был хитрее.

«Площадь» требовалась лишь для отвлекающего маневра; переворот должны были осуществить другие люди.

Дмитрий собирал силы для грядущей войны с турками, и близ Москвы стояло лагерем дворянское ополчение с Новгородчины. В этой области у рода Шуйских издавна было много сторонников. Из числа новгородцев князь Василий и набрал добровольцев. Их было всего две или три сотни, но больше и не требовалось.

Правда, царский дворец днем и ночью охраняли иноземные алебардщики, по сто солдат в смене, но в ночь на 17 мая Шуйский передал дежурной роте фальшивый приказ, по которому в личных покоях государя осталось всего тридцать телохранителей, остальных отпустили домой.

Теперь всё было готово для удара.

Еще затемно новгородцы заняли все двенадцать кремлевских ворот, а на рассвете в городе раздался колокольный звон, звавший москвичей на улицы. Агитаторы кричали, что «литва» собирается перебить бояр и умертвить царя. Взбудораженные толпы начали избивать поляков, живших по домам маленькими группами, и осадили дворы, где остановились магнаты с большими отрядами. Союзники Дмитрия были блокированы и теперь не смогли бы прийти к нему на выручку.

Сам Шуйский с обнаженной саблей и крестом, во главе ударной группы, двинулся в Кремль.

Дмитрий находился с женой в опочивальне. Сначала ему сказали, что набат звонит из-за большого пожара. Когда под окнами появились вооруженные люди, царь послал к ним Петра Басманова, который со времен Кромского мятежа стал его ближайшим другом и наперсником.

Буссов пишет, что воевода вернулся к царю с криком «Achthy mney, thy, Aspodar moia, sam Winewacht (Ахти мне! Ты, государь мой, сам виноват)!», после чего попробовал образумить заговорщиков. Михайла Татищев, которому Дмитрий недавно, по ходатайству того же Басманова, простил грубость, отплатил своему заступнику ударом кинжала. Воевода упал мертвым.

Царь с кучкой солдат попробовал остановить натиск. Рассказывают, что он размахивал алебардой и кричал: «Я вам не Борис!» Но силы были неравны.

Крикнув жене, чтобы она спасалась, Дмитрий выпрыгнул из окна в задний двор с высоты в 20 локтей (около 10 метров). Он сильно расшибся и на время потерял сознание.

Царя подобрали стрельцы, не участвовавшие в заговоре, и взяли было под свою охрану, но тут толпой нагрянули заговорщики, стали грозить, что сожгут Стрелецкую слободу вместе с женщинами и детьми, – и последние защитники Дмитрия сложили оружие.

Гибель Лжедмитрия. К. Маковский

Сколько-то времени враги глумились над еще живым Самозванцем, осыпая его оскорблениями и ударами. Потом кто-то застрелил его. (Впоследствии объявились целых три кандидата на роль убийцы «вора»: сын боярский Валуев, дворянин Воейков и какой-то купец Мыльник. Все они получили от нового царя награду.)

Вытащили из покоев инокиню Марфу, потребовали – это уже стало традицией – честно сказать, сын или не сын ей убитый. Бывшая царица ответила уклончиво: мол, раньше надо было спрашивать, а теперь чего уж, когда Дмитрий мертв.

Вопрос, впрочем, был риторический. Люди Шуйского кричали по всему городу, что в Кремле убили не сына Ивана Грозного, а самозванца.

Теперь, когда дело было сделано, требовалось спасти поляков. Воевать с Сигизмундом бояре не хотели.

Не сразу, дня за два, порядок в городе был восстановлен. Шуйскому, можно сказать, повезло. Никого из важных иностранцев не убили – только два десятка шляхтичей да сотни четыре челяди. Царицу Марину и ее отца посадили под стражу. Остальных поляков взяли под охрану. Кровавый переворот закончился.

Но всеобщее возбуждение еще долго не спадало, и виноваты в этом были победители, решившие устроить Самозванцу посмертную экзекуцию. Отвратительный спектакль был затеян для того, чтобы окончательно десакрализировать убитого царя в глазах народа.

Нагой труп, зацепив «срамным образом», волокли по улицам, хлестали кнутом, распороли живот, кинули сверху скоморошью «харю», в рот сунули дудку. Три дня останки провалялись на Красной площади. Исаак Масса (вообще-то не расположенный к Лжедмитрию) заметил, что некоторые москвичи тайком утирали слезы.

Потом тело привязали к конскому хвосту и оттащили на кладбище, где хоронили бродяг.

Идея с глумлением над трупом была опрометчивой. Убийство царя и ритуальное посрамление произвели такое сильное впечатление на народ, что поползли всякие тревожные слухи. Масса пишет: «Когда тело убрали, в ту самую ночь в окрестностях Москвы содеялось великое чудо, ибо все плоды, как злаки, так и деревья, посохли, словно были опалены огнем, и так на двадцать миль вокруг Москвы, да и вершины и ветви сосен, которые все время, и зимой и летом, бывают зелеными, повысохли так, что жалостно было глядеть. Того ради московиты говорили, что хоть он [Димитрий] и мертв, но душа его с помощью дьявола творит чары, поэтому почли за лучшее сжечь его тело и, отыскав, взяли его и там сожгли и прах развеяли по ветру, и полагали, что, совершив все это, будут жить без страха и заботы».

В самом деле, испугавшись молвы о чародействе, власти, посоветовавшись с духовенством, решили эксгумировать труп и сжечь. Согласно преданию, прахом будто бы выстрелили из пушки, чтобы от Самозванца совсем ничего не осталось.

Эта суеверная предосторожность не помогла, а в символическом смысле лишь предвосхитила дальнейшие события, когда пепел самозванства разлетится по всей стране.

Слабая власть

Царь Василий IV

С появлением Самозванца верховная российская власть в лице Бориса Первого стала сомнительной, что в конечном итоге и стало причиной его краха. Власть Дмитрия Первого была еще более сомнительной, что, в свою очередь, погубило и этого правителя. Однако вплоть до майского переворота 1606 года это пока еще была сильная власть. Когда царь приказывал, никому не приходило в голову ослушаться.

Через два дня после убийства Самозванца кучка бояр-заговорщиков стала рядить между собой, кому быть новым государем – «а захотели многие на царство», пишет летописец. Оно и неудивительно: князь Мстиславский, князь Шуйский, князь Голицын или Романовы были примерно равны по своему статусу. Сторонники Василия Шуйского, организатора переворота, просто оказались бойчее. У них план действий наверняка был подготовлен заранее. Самый нахрапистый из них, тот самый Михайла Татищев, что зарезал Басманова, первым крикнул Шуйского, агитаторы из толпы подхватили, и всё решилось очень быстро, без особенных церемоний. Чуть ли не прямо с Красной площади, показавшись случайному скоплению москвичей (по выражению Буссова, всяким Piroschnicken und Saposchnicken, то есть «пирожникам и сапожникам»), Василий отправился в Успенский собор короноваться. Бояр заставили присягнуть новому царю, и он тоже присягнул на крестоцеловальной грамоте (об этом речь впереди), после чего по городам и областям разъехались гонцы с известием: у страны теперь новый монарх, а прежний оказался обманщиком. Эта суетливость выглядела несолидно и странно.

Шуйский воцарился не по решению Земского собора, как Годунов, и не в результате военной победы, как Лжедмитрий, – он «самохотно восхищением наскочивше безстудне [бесстыдно] на царство» (дьяк Тимофеев). Боярина хорошо знали в столице, но не в регионах. Многие провинциалы впервые услышали это имя из воззвания о смене власти. Настоящей опоры у Шуйского нигде не было – для высшей аристократии Василий был ровней, московский люд знал цену этому «богопомазаннику». Государство двинулось еще дальше по пути деградации: теперь власть стала не только сомнительной, но и слабой. Это главная особенность следующего периода Смуты.

Князья Шуйские происходили от старшего брата Александра Невского – то есть генеалогически были родовитей московских Рюриковичей и всегда помнили об этом. Пик могущества Шуйских пришелся на годы малолетства Ивана IV, когда эта семья фактически управляла государством. Будущий Грозный ненавидел узурпаторов и, войдя в возраст, велел слугам умертвить регента Андрея Шуйского (1543).

После этого влияние рода уменьшилось. Внук убитого диктатора Василий Иванович начинал службу с низших придворных должностей. Его карьера вся состояла из взлетов и падений.

Первый раз он чуть не погиб в конце царствования царя Ивана – чем-то разгневал старого деспота, был заточен в темницу и спасся только чудом.

Потом, уже при царе Федоре, род Шуйских проиграл Годуновым в борьбе за первенство, и Василий вместе с родней угодил в опалу.

В третий раз, как мы помним, он провинился перед Лжедмитрием и чуть не сложил голову на плахе.

Но всякий раз, упав, Василий Иванович поднимался – и взлетал выше прежнего. Борис Годунов и Дмитрий не доверяли ему, но ценили за ум, распорядительность и полезность. Немалую роль играло и то, что князь Василий считался главным «экспертом» по Угличскому делу, которое с 1604 года обрело огромную важность. Тогда, в 1591 году, Шуйский возглавлял следствие по делу о смерти маленького Дмитрия и потом неоднократно менял свою позицию: то царевич зарезался сам, то его спасли от убийц, то все-таки убили и так далее. Не нужно удивляться тому, что современники каждый раз относились к свидетельству старого лиса с доверием – он всегда говорил то, что от него хотели услышать.

В мае 1606 года Шуйский наконец доманеврировал до царского трона.

Новый государь был хорошо на шестом десятке, держался и выглядел не по-царски: «с наружностию невыгодною (будучи роста малого, толст, несановит и лицом смугл; имея взор суровый, глаза красноватые и подслепые, рот широкий), даже с качествами вообще нелюбезными, с холодным сердцем и чрезмерною скупостию», – пишет Карамзин. Надо сказать, ни у кого из современников и историков не нашлось для этого царя доброго слова. Очевидно, любить Василия Ивановича было совсем не за что.

Кажется, что все силы и способности этого человека истратились на достижение заветной цели, а ухватившись за кормило высшей власти, Шуйский не знал, что с нею делать. Интриганство и управление страной – таланты совершенно разного свойства.

Единственное, что у Василия хорошо получилось и в чем он не имел себе равных – придворные рокировки.

Царь Василий. (На рисунке XIX века он выглядит вполне благообразно)

Как обычно при смене власти, новому царю нужно было прежде всего заручиться поддержкой церкви, а для этого требовалось поставить своего человека в патриархи.

Прежнего патриарха Игнатия, скомпрометированного близостью к Лжедмитрию, сняли сразу же. Самым очевидным кандидатом в преемники был митрополит Филарет Романов, и Василий вроде бы дал свое согласие. На этом этапе он нуждался в поддержке сильного боярского рода. Но одновременно царь затеял расследование о связях Романовых со сторонниками Лжедмитрия, потянул время и, когда положение несколько стабилизировалось, отменил свое решение. В качестве компромиссной фигуры патриархом стал престарелый митрополит Гермоген, после смерти которого Василий, вероятно, рассчитывал сделать главой церкви кого-нибудь из верных людей.

Примерно такую же операцию царь провел в правительстве, многие члены которого были ставленниками Самозванца. Подвергать их репрессиям хитрый Василий не стал, для этого он был недостаточно силен, но перевел неугодных ему людей на службу подальше из Москвы. Князь Григорий Шаховской поехал воеводой в Путивль, князь Рубец-Мосальский – на шведскую границу, Богдан Бельский – в Казань и так далее.

(Забегая вперед, скажу, что даже и эти «аппаратные» решения, в которых Василий был докой, в конечном итоге вышли ему боком. Гермоген оказался упрям, трудноуправляем и вовсе не так уж дряхл, а высланные из столицы соратники Лжедмитрия скоро перебаламутят окраины.)

Другой тревогой Василия были упорные слухи о том, что Дмитрий спасся. В изуродованном трупе, выставленном на всеобщее обозрение, узнать свергнутого царя было трудно, все толковали о зловещих знамениях, а поспешное сожжение праха Самозванца (да и самозванца ли?) многим показалось подозрительным.

Шуйский придумал акцию, которая должна была произвести перемену в общественных настроениях: эксгумировать останки царевича и предъявить их Москве.

Эта жуткая и одновременно комичная эпопея заслуживает отдельного рассказа.

Идея состояла в том, чтобы окончательно убедить «площадь» в гибели маленького Дмитрия. Привезли из Углича гроб с останками, раскрыли, выставили в Архангельском соборе Кремля, чтобы все желающие могли убедиться: мальчик мертв.

Как положено, привели Марию-Марфу Нагую. Она, как положено, поплакала.

Шуйский опять поменял версию случившегося – царевич-де не зарезался сам, а его убили. Это нужно было для того, чтобы Дмитрия можно было канонизировать, а самоубийца святым стать не мог.

Устроители спектакля несколько перестарались. Мало того что покойник был целехонек («на лице плоть и на главе власы целы чермны и на костях плоть цела») и в нарядной, нисколько не истлевшей одежде, но на груди для пущей трогательности положили орешков – «а сказывают: как он тешился, и в ту-де пору те орехи кушал, и как ево убили, и те орехи кровью его обагрилися». Орешки за пятнадцать лет тоже совсем не высохли. (Буссов пишет: «Чтобы эта дурацкая затея выглядела как можно лучше, Шуйский приказал сделать новый гроб. Он приказал также убить одного девятилетнего поповича, надеть на него дорогие погребальные одежды, положить в этот гроб и отвезти в Москву»).

Немедленно начались чудеса, необходимые для канонизации. В первый же день у мощей исцелились тринадцать недужных, во второй – двенадцать. Грамоты об исцелениях были разосланы повсюду.

Огромная толпа окружала собор днем и ночью, все жаждали новых чудес. Казалось, пропагандистское шоу отлично удалось.

Но затея оказалась действительно дурацкой. Через две недели произошла неприятность. Один скорбный телом, еле переставлявший ноги, вдруг взял и помер прямо перед гробом. Очень возможно, что это не была случайность – поговаривали, будто тайные враги Шуйского нарочно запустили в церковь умирающего.

Так или иначе после этого спектакль пришлось сворачивать. Тело спрятали. Акция провалилась. По всей Руси по-прежнему шептались, что царь Дмитрий спасся от заговорщиков.

Ситуация в стране становилась все более опасной. Соловьев описывает ее так: «До сих пор области верили Москве, признавали каждое слово, приходившее к ним из Москвы, непреложным, но теперь Москва явно признается, что чародей прельстил ее омрачением бесовским; необходимо рождался вопрос: не омрачены ли москвитяне и Шуйским? До сих пор Москва была средоточием, к которому тянули все области; связью между Москвою и областями было доверие ко власти, в ней пребывающей; теперь это доверие было нарушено, и связь ослабела, государство замутилось».

Сильная власть могла бы восстановить порядок мерами устрашения, но у Василия были связаны руки. При воцарении он целовал перед боярами грамоту, что отказывается от права карать кого бы то ни было по собственному произволу, без надлежащего следствия и суда. Иными словами, монарх поступился главным принципом «ордынского» самодержавия: что слово государя выше любых законов и что он «волен казнить своих холопей».

Лишенный «кнута», Василий не мог прибегнуть и к помощи «пряника». Лжедмитрий опустошил казну своим расточительством: подготовлениями к турецкому походу, расходами на свадьбу, подарками польским соратникам. У Шуйского не хватило денег даже на коронационные торжества; тем более ему нечем было жаловать и награждать слуг.

Всего через неделю после воцарения Василия чуть не свергли. В Кремль ворвалась толпа недовольных. Шуйский говорил боярам, плача и отдавая скипетр, что он готов уйти и пусть они выбирают царем, кого захотят.

В тот день толпу кое-как успокоили, но власть «боярского царя» всё время висела на волоске. По словам Костомарова, «природная неспособность сделала его [Шуйского] самым жалким лицом, когда-либо сидевшим на московском престоле».

Призрак Самозванца

Если уж Шуйский с трудом удерживался в собственной столице, то на периферии разброд и шатание были почти повсеместными. Отдаленные города и целые области – Тверь, Новгородчина и Псковщина, Тула, Рязань, Астрахань и Заволжье – отказывались признавать нового царя, веря, что Дмитрий жив.

Хуже всего дела обстояли на юго-западе – в местах, откуда два года назад Самозванец начал наступление на Москву. Этот очаг смуты Шуйский устроил собственными руками: желая избавиться от соратника Лжедмитрия князя Григория Шаховского, царь назначил ненадежного человека воеводой в тот самый Путивль, где была жива добрая память о «природном царевиче».

В Путивле Шаховской сразу же объявил, что настоящий царь жив и бежал в Польшу. Весь Северский край немедленно встал за Дмитрия.

И очень скоро Дмитрий нашелся. Стало известно, что спасшийся от убийц государь скрывается в Самборе у своей тещи, пани Мнишек. Выяснились и подробности. Якобы у царя был двойник, некто Барковский, которого заговорщики и умертвили, а Дмитрий благополучно избежал опасности. Правда, беглец вел себя загадочно: никому кроме тещи не показывался и ехать в Путивль не спешил.

Для потомков личность самборского затворника тайны не составляет. Это был тот самый Михайла Молчанов, который в мае прошлого года участвовал в убийстве юного Федора Годунова и после этого вошел в фавор к Дмитрию. Он не занимал видных должностей, но, по слухам, бражничал и распутничал с молодым царем. После переворота Молчанов сбежал и добрался до Самбора, где, видимо, и уговорил пани Мнишек поддержать его авантюру. Вероятно, он обещал воеводше, муж и дочь которой находились в московском заточении, что таким образом сумеет вызволить пленников.

Известно, что между Молчановым и Шаховским велась переписка. Шаховской требовал поскорее предъявить «царя Дмитрия», а Молчанов, нисколько не похожий на убитого, боялся высунуть нос из своих покоев: вокруг было слишком много людей, лично знавших Самозванца.

Возникла странная ситуация. Очень многие и в России, и в Польше ждали Дмитрия и готовились его поддержать в борьбе с Шуйским. Дмитрий рассылал повсюду свои грамоты, скрепленные царской печатью (говорят, что Молчанов при бегстве похитил ее из Кремля), но сам не появлялся. Жило одно его имя, и оно было грозной силой, но этот призрак всё никак не материализовался.

Потребность в вожде была так велика, что в отсутствие «крупного самозванца» начали появляться мелкие, совсем уж нелепые. Фантастический успех Лжедмитрия многим вскружил голову. Нашлись лихие головы, сообразившие, что самозванство – хороший способ половить рыбу в мутной воде.

Самой крупной из афер такого рода была история «царевича Петра». Этот фантом зародился в среде самой дальней группы тогдашнего казачества – терского. Атаман Федька Бодырин с ватагой человек в триста сначала собирались на Каспий пограбить восточных купцов, но потом решили, что лучше «погулять» по Волге и русским землям: оно и ближе, и проще. А чтобы придать себе больше важности и заручиться поддержкой населения, хорошо бы тоже обзавестись каким-нибудь царевичем вроде Дмитрия.

Люди немудрящие, в династических тонкостях не разбирающиеся, казаки придумали царственного отпрыска, которого в природе никогда не бывало: некоего Петра, сына Федора Иоанновича, последнего «настоящего» государя. Легенду казаки изобрели диковинную, но понравившуюся простонародью своей сказочностью. Царица Ирина-де, страшась злого Годунова, объявила, что у нее родился не человеческий детеныш, а полуребенок-полумедвежонок, сама же велела царевича отдать в люди, где он рос сиротой, «пока не набрался разуму». По другой ходившей версии, мальчика подменили посторонней девочкой, которую Годунов вскоре уморил (царевна Федосья, умершая в младенчестве, действительно существовала).

На роль «царевича» назначили молодого казака Илейку, выгодно отличавшегося от своих товарищей тем, что он однажды побывал в Москве и хоть видел столицу собственными глазами. Для царевича, согласно легенде родившегося в 1591 году, Илейка был староват, но это никого не смущало, тем более что «Петра» не очень-то показывали народу. Достаточно было того, что есть какой-то царевич, вокруг которого можно объединиться.

Началась эта эпопея еще при жизни Дмитрия, и на первых порах казаки утверждали, что Петр идет на Москву, чтобы «пособить дяде». Когда же Дмитрия убили, Лже-Петр стал самостоятельной силой. В короткое время отряд удесятерился за счет добровольцев и превратился в серьезную военную силу, свободно бродившую по Волге и Дону.

Потом Григорий Шаховской, метавшийся в Путивле без кандидата в цари, позвал «племянника» к себе, и казацко-крестьянское войско Петра переместилось в сторону польской границы.

В дальнейшем на Руси появились и другие «царевичи», один причудливей другого: Август, Лаврентий, Савелий, Василий и так далее вплоть до «царевича Мартынки» и «царевича Ерошки». Как сказали бы в более поздние времена, «идея пошла в массы».

Организаторы самборской интриги понимали, что непрезентабельный Илейка-Петр для роли царя не годился, а взять нового Дмитрия было неоткуда, поэтому Молчанову пришла в голову здравая идея. Если для народа довольно одного призрака, то можно пока обойтись и без физического воплощения Дмитрия. Гораздо нужнее настоящий вождь, который был бы полномочным представителем «законного государя» и мог бы возглавить войско – ни Шаховской, ни тем более Молчанов настоящим боевым опытом не обладали.

Молчанов стал искать подходящего человека и вскоре нашел его.

Война Болотникова

Приглядываясь к разным людям, Молчанов встретился в Самборском замке с неким Иваном Болотниковым, который, по-видимому, произвел на интригана самое выгодное впечатление. Судя по всему, это и в самом деле был молодец хоть куда. Исаак Масса пишет: «Он был детина рослый и дюжий… удалец, отважен и храбр на войне». Прибавим к этому, что, судя по дальнейшему, Болотников обладал незаурядными лидерскими качествами (хоть, как мы увидим, и не был сильным полководцем).

Год рождения Ивана Болотникова, как и происхождение, неизвестны. В молодости он был сыном боярским или, может быть, боевым холопом при воеводе князе Андрее Телятевском. Потом вдруг оказался на юге, среди казаков. Вероятно, это произошло из-за великого голода, когда огромное количество лишних ртов были выставлены своими хозяевами за ворота. Но непохоже, что Болотников бежал из-за конфликта с господином – тот потом станет соратником своего бывшего челядинца.

Будучи казаком, Иван попал в плен к туркам и был гребцом на галере. После морского сражения его как христианина освободили венецианцы. В Самбор Болотников пришел пешком, возвращаясь из Италии на родину.

Одним словом, это был человек бывалый, много скитавшийся и воевавший.

Вот как сам он (в переложении Буссова) рассказывал о самборской встрече: «Какой-то молодой человек, примерно лет двадцати четырех или двадцати пяти позвал меня к себе, когда я из Венеции прибыл в Польшу, и рассказал мне, что он Дмитрий и что он ушел от мятежа и убийства, убит был вместо него один немец, который надел его платье. Он взял с меня присягу, что я буду ему верно служить… Истинный он или нет, я не могу сказать, ибо на престоле в Москве я его не видел. По рассказам он с виду точно такой, как тот, который сидел на престоле».

От «царя Дмитрия» Болотников получил шубу, саблю, тридцать золотых и грамоту, по которой он назначался «большим воеводой», то есть главнокомандующим. В этом качестве Болотников и прибыл в Путивль к Шаховскому.

Отодвинуть на вторые роли Илейку-Петра такому человеку было нетрудно, но к этому времени в повстанческом лагере возникли и другие лидеры, с которыми у Болотникова сложились непростые отношения.

Во-первых, это был уже знакомый нам Прокофий Ляпунов, в 1605 году устроивший мятеж под Кромами. Он возглавлял сильный отряд, в основном состоявший из рязанских дворян. Во-вторых, появился другой дворянский вождь – сын боярский Истома Пашков, предводитель тульского дворянства.

Вообще складывается впечатление, что восстание Болотникова было не «народной войной против крепостничества» или крестьянским бунтом, как утверждали некоторые, прежде всего советские историки, а в первую очередь движением дворянским. Именно дворяне, недовольные воцарением Василия Шуйского, составляли основную ударную силу повстанческой армии, а среди командиров было немало аристократов, в том числе и князья: Шаховской, Мосальский, Телятевский.

Молчанов и Болотников. И. Сакуров

В Северском краю и Комарицкой волости, которые годом ранее горячо поддержали Лжедмитрия, нашлось много желающих снова встать под то же знамя. Но в распоряжении Шуйского была вся регулярная армия: стрелецкие и солдатские полки плюс та часть дворянства, которая сохраняла верность Москве.

Главной ареной боевых действий стали окрестности крепости Елец, где скопились огромные запасы снаряжения и продовольствия, которые были заготовлены для несостоявшегося турецкого похода.

Правительственный воевода князь Иван Воротынский без особенного труда одолел пестрое воинство Болотникова в сражении, но взять Елец не смог. Точно так же застрял князь Юрий Трубецкой у стен Кром – эта роковая твердыня снова упорно билась за царя Дмитрия, вернее, за его призрак.

Да, Болотников был неважным стратегом, но особенных полководческих талантов от него и не требовалось. В целом повторялась ситуация кампании 1604–1605 годов: правительственная армия, обладая решающим преимуществом в военной силе, потеряла инициативу и попусту растратила время. Пока полки проедали припасы, восстание распространялось всё шире. Скоро в московском войске началось дезертирство. Слабая власть не внушала ополченцам-дворянам страха, и они начали разъезжаться по домам. В августе 1606 года остатки армии Шуйского начали отходить в сторону Москвы.

Болотников немедленно перешел в наступление. В конце сентября под Калугой он снова потерпел поражение в бою, и опять это не изменило хода событий. Город Калуга выступил на стороне «Дмитрия», против Шуйского, а тем временем отряд Истомы Пашкова шел прямиком на столицу, не дойдя до нее всего одного перехода.

В это время от Василия отступился важный город Тула. В октябре повстанческие отряды соединились у Коломны, последней крепости на пути к Москве. Положение Шуйского стало отчаянным. Он собрал все наличные силы, поставив командующими все того же Федора Мстиславского и своего брата Дмитрия Шуйского. Оба высокородных князя были никудышными военачальниками, и в битве у села Троицкое, в 50 километрах от Кремля, правительственные войска впервые потерпели поражение.

Столица оказалась в осаде, которая продолжалась больше месяца.

Скорее всего, власть царя Василия, брошенного большинством сторонников, тогда же и пала бы, но Иван Болотников совершил роковую ошибку – следует признать, что Михайла Молчанов впопыхах выбрал на роль предводителя не самую удачную кандидатуру.

Надеясь поднять против Шуйского простой народ, Болотников стал засылать в город агитаторов, которые призывали москвичей перебить бояр, дворян и купцов, а их имущество разграбить.

Эти воззвания, с одной стороны, заставили знать и богатых людей сплотиться вокруг царя, а с другой (что было для восстания еще губительнее) насторожили и дворян осаждающего лагеря. Они понимали, что от грабежа городских усадеб недалеко до грабежа поместий.

К этому социальному конфликту прибавился личностный. Истома Пашков, примкнувший к восстанию раньше Болотникова, никак не мог смириться с ролью «второго» вождя и предпочитал действовать автономно. Когда, подойдя к Москве, повстанцы захватили царский загородный дворец в Коломенском, Пашков расположил там свою ставку, но потом подошел с основными силами Болотников и потребовал уступить резиденцию ему. Этот, в сущности, пустяшный случай окончательно испортил отношения между предводителями.

Еще большее недовольство проявлял честолюбивый Прокофий Ляпунов, вынужденный довольствоваться положением третьего из воевод – притом что он был из них самым известным. Оба дворянских лидера относились с недоверием к грамоте «царя Дмитрия», на основании которой безвестный бродяга Болотников получил место главнокомандующего.

Первым восстанию изменил Ляпунов.

15 ноября Болотников ворвался в столицу со стороны Замоскворечья, и в этот решающий момент Ляпунов и его рязанцы «градом всем от тех воров отьехаша и приехаша к Москве», то есть всем лагерем передались на сторону Шуйского. Штурм был сорван, а Ляпунов присягнул царю и получил в награду чин думного дворянина.

Две недели спустя к Василию подошли подкрепления. Вел их царский родственник Михаил Скопин-Шуйский. Воеводе едва исполнилось двадцать лет, но он обладал задатками выдающегося полководца. Болотников развернул на Скопина свои основные силы, но не смог добиться успеха, и тут восстанию изменил второй дворянский вождь – Истома Пашков. Вместо того чтобы идти на помощь Болотникову, Пашков присягнул царю Василию.

Остаток повстанческого войска, разгромленный и преданный, отступил от Москвы. Болотников – к Калуге, «царевич Петр» – к Туле.

Восстание Болотникова. А. Журавлев

Весь остаток зимне-весенней кампании 1606–1607 годов прошел в боях, причем верх одерживала то одна, то другая сторона. Пока восстание распространялось вширь, совладать с ним было невозможно: вместо одних очагов немедленно воспламенялись новые.

Но затем Болотников совершил очередную стратегическую ошибку. Он стянул все отряды в одну точку, к Туле, да еще и стал готовиться к обороне.

Пользуясь пассивностью неприятеля, Шуйский набрал огромное войско, чуть не в сто тысяч человек, сам его возглавил и повел на Тулу.

Это была неприступная крепость, а у Болотникова хватало и людей, и припасов, но участь восстания решилась еще до начала осады. Когда пожар локализован, погасить его нетрудно.

После нескольких неудачных сражений Болотников спрятался за прочными каменными стенами, уверенный, что сумеет отразить все штурмы. И действительно, первые приступы результата не дали.

И тогда царские воеводы, самым предприимчивым из которых был молодой Скопин, нашли способ одолеть врага без дальнейшего кровопролития.

У стен Тульской крепости протекала река Упа, а сам город лежал в низине. И вот один из царских воинов, некий дворянин Кровков, подал челобитную, в которой предлагал затопить Тулу, перегородив реку: «и вода де будет в остроге и в городе, и дворы потопит, и людем будет нужа великая, и сидеть им в осаде не уметь». Идею приняли не сразу, она показалась царю фантастической. Но никак иначе взять город было нельзя, и решили попробовать.

Сначала вдоль низкого берега Упы возвели дамбу длиной в полкилометра, чтобы вода не растеклась по равнине. Потом заперли реку: каждый ратник притащил на себе по мешку с землей, и так перегородили течение. Тем временем подошла осень, и дело довершили дожди.

Скоро Тула превратилась в озеро, из которого торчали крыши домов и стены кремля. Осажденные сгрудились на немногих сухих участках, почти все припасы погибли. «И людем от воды учала быть нужа большая, а хлеб и соль у них в осаде был дорог, да и не стало», – пишет очевидец. К тому же еще начались болезни.

Отрезанным от внешнего мира защитникам казалось, что подмоги ждать неоткуда и надеяться не на что (в этом, как будет видно из следующей главы, они ошибались). Болотников начал переговоры о капитуляции, но не безоговорочной, а на определенных условиях: царь должен был поклясться, что никого из повстанцев не казнит.

Шуйский пообещал, и 10 октября 1607 года после трех с лишним месяцев «сидения» гарнизон сдался. Иван Болотников, преклонив перед царем колени и положив себе на шею саблю, сказал, что верно служил «тому, кто называет себя Дмитрием», и так же верно будет служить царю Василию.

Единственным, кого предали смерти, был Илейка-Петр, посмевший объявить себя царевичем. Остальных повстанцев Шуйский помиловал, но предводителей взял под стражу и разослал по отдаленным тюрьмам. Болотникова отправили на север, в Каргополь. Там этого опасного человека, выждав некоторое время, сначала ослепили, а затем «посадили в воду», то есть утопили.

Но подавление болотниковского восстания не принесло покоя ни «замутившейся» стране, ни слабому монарху.

Двоевластие

Новый Лжедмитрий

Причина покладистости, которую проявил царь в переговорах с Болотниковым, объяснялась просто. Затягивать осаду было ни в коем случае нельзя. Тот, кого повстанцы уже отчаялись дождаться, наконец появился: живой Дмитрий, и он шел к ним на выручку. Если бы в Туле об этом узнали, ни за что бы не сдались.

Самозванец, известный в истории под именем Лжедмитрия II, или Тушинского Вора, не имел никакого отношения к интриге Михайлы Молчанова. У новой авантюры были другие создатели. В отличие от первого Лжедмитрия, второй был не столько инициатором событий, сколько жертвой обстоятельств – можно сказать, «самозванцем поневоле».

Кем на самом деле был этот проходимец, опять-таки в точности неизвестно. На первых порах ходили слухи, что он поповский сын – то ли Митька, то ли Матюшка. Родом он был, по-видимому, из Белоруссии, так что говорил и по-русски, и по-польски.

Дотошные иезуиты, проведя расследование, пришли к выводу, что самозванец был крещеным иудеем Богданкой. Эта идея впоследствии очень понравилась официальной Москве. После гибели Лжедмитрия II объявили, что в его вещах найдены бумаги на еврейском языке и талмуд – то есть получалось, что злодей тайно держался чужой религии.

Очень вероятно, насчет иудейства – выдумка, призванная подчеркнуть «неправославие» Тушинского Вора, однако несомненно он происходил из белорусских социальных низов. Манеры, речь, весь стиль поведения выдавали в нем простолюдина.

Правдоподобней всего выглядит версия, согласно которой самозванец был сначала учителем в Шклове, а потом слугой у могилевского попа.

Судя по всем рассказам, человечишка это был никудышный – трусоватый, неумный, лживый, подверженный всяким мелким порокам. В конце концов его выгнали из слуг, и он оказался в безвыходном положении.

Весной 1607 года в белорусском городке Пропойск (70 километров от Могилева) Митьку-Матюшку-Богданку за что-то посадили в тюрьму – якобы по подозрению в шпионстве, хоть и непонятно, какому государству мог понадобиться шпион в Пропойске. Не исключено, что бродяга попросту попался на воровстве или еще каком-то преступлении.

Здесь, не от хитрости и ума, а с перепуга, ожидая кары, узник объявил, что он не абы кто, но важная персона – родственник убитого царя Дмитрия, скрывающийся от врагов. С этой уловки и начались большие приключения маленького человека.

Неловкое вранье лишь отсрочило бы расплату, если б поглазеть на «царского родственника» не пришел один поляк, ротмистр Миколай Меховецкий. Он командовал небольшим отрядом, участвовавшим в московском походе, и после падения Лжедмитрия I остался не у дел. Тогда по приграничным областям России и Польши бродило множество подобных кондотьеров, которые искали способ прокормиться.

Лжедмитрий II. Фантазийный рисунок XIХ в.

Меховецкий видел в Москве первого самозванца и решил, что пропойский бродяга похож на него «издали», то есть ростом и фигурой. В те времена, когда народ мог увидеть монарха самое большее с изрядного расстояния, этого было достаточно. Шляхтич, конечно, понимал, что этот шут никакой не царь, но знал, с каким нетерпением на Руси ждут воскресшего Дмитрия, и решил не упускать такого случая. Очень уж дальних планов поляк скорее всего не строил, в этом смысле мало отличаясь от казацкого атамана Федьки с его «царевичем Петром». Выступая под знаменем законного государя, можно было неплохо поживиться на русских просторах.

Кажется, тюремный сиделец сначала очень испугался неожиданного предложения. Но выбор был такой: или соглашаться на роль помазанника Божия, или пропадать прямо сейчас.

Меховецкий объявил, что неведомый бродяга – не царский родственник, а сам царь. Для Пропойска ротмистр, явившийся туда во главе собственного конного отряда, был важной персоной, к словам которого нельзя не прислушаться. Да и местным жителям, подданным польского короля, наверное, было все равно: царь так царь.

В любом случае чудесный гость в местечке не задержался. Меховецкий перевез его на русскую сторону границы, в городок Стародуб, откуда во все стороны поскакали гонцы и полетели «прелестные письма».

Скромное начало

Как и предполагал Меховецкий, долгожданная весть о возвращении Дмитрия воспламенила многих. Весь этот край, в свое время первым выступивший за предыдущего самозванца, был настроен против московской власти. К Стародубу стали стекаться и ветераны недавней войны, и новые добровольцы из Польши и казацких краев.

Несколько городов, в числе которых были Путивль, Новгород-Северский и Чернигов, охотно присягнули Дмитрию. «Царь» даже собрал при себе «Боярскую думу», но на первых порах ее состав выглядел весьма скромно – «настоящих» бояр взять было неоткуда.

Истинный предводитель Меховецкий объявил себя гетманом. Царя он все время держал при себе и старался лишний раз людям не показывать – очень уж тот был несолиден.

За лето в стародубском лагере набралось тысячи три разношерстного войска. В начале сентября оно тронулось в поход.

Шли на Тулу, вроде бы спасать болотниковцев, но двигались небыстро – армия была невелика. Города сами отворяли ворота. Сдались Брянск, Белев. 8 октября разросшееся войско гетмана Меховецкого одержало победу в первом более или менее серьезном столкновении с правительственными отрядами, но тут ситуация коренным образом переменилась.

Не зная об успехах «Дмитрия», Болотников капитулировал, и Меховецкий оказался один против всей мощи Шуйского. Брянск, находившийся в тылу у мятежников, сразу же перешел на другую сторону. Нужно было отбить его обратно, но на сей раз ворота не открылись, а взять город штурмом не удалось.

Затем подошли царские полки и нанесли Меховецкому поражение. К тому же заволновались «литовские люди», которым нравилось наступать, но не хотелось сложить голову за гиблое дело. Забрав награбленную добычу, большинство поляков и запорожцы покинули лагерь.

К середине декабря армия почти растаяла. Меховецкий увел остатки к городу Орлу, сохранившему верность «царю Дмитрию».

Шуйский в очередной раз совершил ошибку, не добив самозванца в его зимнем логове. Держать дальше большое войско было дорого, оно устало, все хотели по домам. Авантюра нового самозванца представлялась пустяком по сравнению с мятежом Болотникова, и царю казалось, что гроза рассеялась.

Но закончилась не война, закончилась лишь ее первая кампания.

Серьезные игроки

Если бы главой предприятия и дальше оставался мелкий авантюрист Меховецкий, оно вероятнее всего действительно рассыпалось бы. Слишком жалок был «царь», которого собственные польские опекуны презрительно именовали «цариком», слишком мало было денег, слишком мало военной силы.

Но в это время в Польше завершилась длительная внутренняя распря, так называемый «рокош». Король наконец одолел непокорных магнатов, и с обеих сторон освободилось множество сабель. Бесприютные шляхтичи и безработные наемники помнили об успехе первого Дмитрия, были наслышаны о лихом московском походе, о богатой добыче, о щедрых наградах.

На Русь, в лагерь Дмитрия начали прибывать новые люди. В основном это были опытные, хорошо вооруженные воины.

Вскоре появились и серьезные игроки, не чета ротмистру Меховецкому.

Самым заметным из них был молодой князь Роман Ружинский, человек смелый и энергичный. Ему хотелось повторить успех Ежи Мнишека, сумевшего посадить на московский трон своего ставленника (во всяком случае, так победу Дмитрия воспринимали в Польше).

В апреле 1608 года Ружинский явился в Орел с большим отрядом пехоты и кавалерии, что сразу сделало его хозяином положения. Ни с «гетманом», ни тем более с «цариком» магнат церемониться не стал. Первого он выгнал, заняв место главнокомандующего сам, а второго поставил перед фактом. (Меховецкий не смирился со своим поражением, долго интриговал, плел заговоры, и в конце концов Ружинский лично зарубил его прямо на глазах у Лжедмитрия.)

Тогда же в лагере инсургентов появились еще три ярких военачальника, каждый из которых сыграет в истории Смуты важную роль – крупнее, чем сам Ружинский.

Во-первых, это был усвятский староста Ян Сапега (кузен литовского канцлера Льва Сапеги), известный в Польше удалец. Он привел собственное войско, которое в дальнейшем оставалось под его началом и не сливалось с остальными силами.

Не меньшим приобретением для орловского лагеря стал полковник Александр Лисовский, мастер конного боя, прославившийся дерзкими рейдами вглубь неприятельской территории.

Но самым крупным деятелем гражданской войны суждено было стать не шляхтичу, а плебею – Ивану Заруцкому.

Иван Мартынович Заруцкий был из мещан украинского города Тернополь. Год его рождения неизвестен, обстоятельства ранней жизни туманны.

Кажется, он был захвачен в плен крымцами во время какого-то из набегов. Потом бежал из плена на Дон, поступил в казаки. Участвовал во всех этапах гражданской войны: и в походе первого Лжедмитрия, и в движении Болотникова. Благодаря воинским талантам Заруцкий выдвинулся из рядовых казаков в командиры. Современник-поляк называет его в это время ротмистром, русские источники – атаманом.

Тульской блокады Иван избежал, потому что в это время отправился навстречу второму Лжедмитрию, где вскоре занял место предводителя казачьей части войска. Все признавали доблесть атамана, но известно про него и то, что он был «сердцем лют и нравом лукав». К этому следует прибавить, что Заруцкий отличался еще и дерзостью. Пишут, что однажды «царик», желая покрасоваться перед поляками своей рыцарственностью, затеял турнир и выбрал в соперники богатыря-атамана, уверенный, что тот поддастся. Но Заруцкий не чинясь первым же ударом вышиб «великого государя» из седла, на чем турнир и завершился.

Имея таких соратников и получая из Польши все новых волонтеров, князь Ружинский начал активно готовиться к летней кампании.

Теперь это была уже не та армия, что в прошлом году: неплохо организованная и вооруженная, высокомобильная и, главное, находившаяся под умелым командованием.

Дело приобрело совсем иной масштаб.

Ян Сапега. Рисунок XVII в.

Два царя

Когда подсохли дороги, мятежники двинулись на Москву тремя разными маршрутами. Основные силы под командованием Ружинского наступали через Калугу, Сапега сделал фланговый обход через Смоленск, а Лисовский с конницей и артиллерией зашел со стороны Зарайска и Коломны.

Василий не знал, куда посылать войска. Его полки потрепали отряд Лисовского, но Ружинский одержал более важную победу над главным корпусом правительственных сил во главе с Дмитрием Шуйским.

К 1 июня армия Лжедмитрия уже оказалась у Москвы. Ночью Ружинский внезапно атаковал царский лагерь, находившийся на Пресне, и разгромил его, но сил для разгрома московской рати у гетмана не хватило, и пришлось отступить за реку Химку.

25 июня Ружинский попытался ворваться в столицу еще раз, но опять не преуспел.

Боевые действия приостановились. У Лжедмитрия недоставало мощи взять Москву, у Василия не было возможности перейти в наступление.

Самозванец устроил свою ставку в селе Тушино, откуда до Кремля было меньше 15 километров (сейчас это район Москвы). Временное пристанище оказалось для самозванца постоянным – отсюда и прозвище Тушинский Вор.

Со временем лагерь превратился в настоящий город и даже в нечто большее – во вторую столицу (а может быть, по значимости даже и в первую). И так продолжалось целых полтора года.

«Царику» срубили деревянный дворец, где он проводил время в пирах и распутстве, а иногда заседал в «Боярской думе», но все важные решения за него принимали другие. Вокруг резиденции стояли разноцветные шатры польских военачальников и перевезенные со всей округи избы, где жили знатные русские перебежчики. Остальная часть «царского двора» и войска соорудили себе будки, лачуги и землянки.

Купцы на базаре продавали всевозможные товары, днем и ночью шумели кабаки, не умолкали женские крики – как веселые, так и жалобные, поскольку кроме гулящих отовсюду привозили и насильно похищенных. Мычал и блеял реквизированный скот, в панских псарнях лаяли охотничьи собаки. Одним словом, в Тушине жили куда разгульней и праздничней, чем в скучной, напуганной Москве.

Страна оказалась разделена надвое. Каждый город и каждая провинция сами решали, за какого из царей им быть, и чаша весов все больше склонялась в сторону Дмитрия. Ему присягали повсюду, от северной Вологды до южной Астрахани. Объяснялось это пассивностью Шуйского, практически отрезанного от своей державы. Людей Дмитрия на периферии видели чаще, чем посланцев Василия. К тому же Тушинец щедро награждал поместьями всех, кто являлся к нему на службу (по окончании Смуты эти пожалования вызовут жуткую неразбериху в земельных отношениях). Что же касается легитимности, то в этом смысле обе власти выглядели неважно: сомнительный сын Ивана Грозного, без конца воскресающий из мертвых, против непонятно кем выкликнутого боярского царя.

В этом смысле положение Дмитрия, пожалуй, было даже выигрышнее. Вскоре после начала тушинского сидения самозванец получил два важных доказательства своей «истинности», которые произвели должное впечатление на русских людей.

Тушинский лагерь. С. Иванов

Если б тушинцам удалось заполучить Марфу, мать царевича, та наверняка признала бы и этого сына, но до августейшей инокини было не достать. Зато имелась царица Марина, и кому как не жене было опознать собственного мужа?

В начале июля царь Василий, очень боявшийся того, что на помощь врагу придет польский король, сделал очередную глупость: решил умилостивить Сигизмунда, отпустив домой поляков из числа приближенных Лжедмитрия I. В их числе были и Мнишеки.

Как только об этом стало известно в Тушине, за конвоем Мнишеков отправилась погоня. Охрану разогнали, царского тестя и жену освободили. Отец и дочь толком не знали, к кому их везут – к тому самому Дмитрию или к другому, но в любом случае не возражали. Марина очень хотела снова стать московской государыней, да и пан Ежи охотно занял бы видное (желательно первое) место при «зяте».

Но к «царику» их допустили не сразу. Сначала Ружинский объяснил Мнишеку, что ни первого, ни какого другого места сандомирский воевода при дворе Дмитрия занимать не будет, только получит в утешение деньги и вотчины. Пан Ежи долго торговался, но в конце концов дал себя уговорить. Смутило его и сообщение о том, что Дмитрий все-таки фальшивый, а значит, дочери придется жить в грехе. Эту проблему совести решили, условившись, что Марину и самозванца тайно обвенчают по католическому обряду.

Похоже, что саму Марину брак с неведомым проходимцем не особенно тревожил. Это была уже не та легкомысленная девочка, которая три года назад приехала в Москву веселиться и танцевать. Плен, унижения, лишения ожесточили и закалили вдову первого Лжедмитрия, и главной ее страстью теперь было честолюбие.

Во всяком случае, свою роль она исполнила превосходно. Во время публичной встречи с «любимым супругом» лобызала его, обнимала и рыдала. Это очень укрепило положение «царика».

А Ежи Мнишек, пожив в тушинском лагере до конца года, в конце концов понял, что он здесь никому не нужен, разругался с дочерью и отбыл домой, в Польшу.

Второй «статусной» победой Лжедмитрия, пожалуй, не менее важной, чем Маринины лобзанья, было привлечение на свою сторону Филарета Романова.

Обманутый Шуйским, так и не получивший патриаршего престола Филарет был вынужден вернуться в Ростов Великий, на митрополичью кафедру. Туда к нему через месяц после «воссоединения царской семьи» и явились посланцы Вора. В исторических сочинениях много пишут о том, как злодеи глумились над святым отцом: сорвали с него облачение, напялили сермягу и татарскую шапку, увезли на простой телеге и так далее, но есть подозрение, не выдуманы ли Филаретовы страдания в романовскую эпоху, чтобы как-то оправдать этот стыдный эпизод в биографии основателя династии Романовых. Непонятно, зачем поляки стали бы без нужды оскорблять того, кто был им очень нужен, да и дальнейшие события не дают оснований полагать, что митрополит действовал по принуждению.

Лжедмитрий принял его с почетом, предложил сан патриарха – и Филарет согласился, хотя много раз видел первого самозванца и не мог не знать, что имеет дело с ряженым.

Теперь двоевластие наступило не только в государстве, но и в церкви: два государя, два патриарха.

Встреча «супругов» после разлуки. И. Сакуров

Но ценность Филарета этим не ограничивалась. Как глава самой родовитой боярской фамилии и родственник угасшей династии, он обладал огромным весом и влиянием в среде московской знати.

Теперь в Тушино потянулись настоящие аристократы – Трубецкие, Черкасские, Салтыковы, Барятинские, Плещеевы и многие другие. Боярская дума Лжедмитрия существенно «облагородилась» и теперь не уступала московской по блеску имен. Боярским званием был пожалован простолюдин Заруцкий, оказался в думе и вновь вынырнувший на поверхность Григорий Шаховской, но первые роли в этом марионеточном правительстве играли «природный» боярин Михаил Салтыков (родственник Филарета), князь Дмитрий Трубецкой и князь Дмитрий Черкасский. Я называю тушинскую думу марионеточной, потому что ее роль была декоративной и вся полнота власти по-прежнему находилась у военного командования, по преимуществу польского.

Вслед за «большими людьми» в стан самозванца стали являться перебежчики помельче. Чем скуднее и голоднее становилось в Москве, тем гуще делался этот поток. От Шуйского уходили дворяне, дьяки, военные. Купцы увозили из города в Тушино на продажу и так немногочисленные припасы, потому что у Вора лучше платили. Если же положение Дмитрия ухудшалось (в его лагере постоянно случались какие-то потрясения), поток устремлялся в обратную сторону. Одни и те же люди меняли свое «подданство» по несколько раз. Таких прозвали «перелетами». Оба царя нуждались в сторонниках, принимали и награждали перебежчиков, что еще больше поощряло эту вакханалию измен. Костомаров с горечью пишет, что у служивого сословия «не оказалось в наличии чувства долга». Хотя чему ж тут удивляться? Ни один из царей не вызывал ни любви, ни уважения.

Устав томиться под стенами столицы и не имея достаточно средств, чтобы взять ее приступом, польские предводители тушинской армии решили действовать по-другому. К осени 1608 года войско Лжедмитрия разрослось до 60 000 человек: поляков, перебежчиков-дворян и казаков (таковыми называли не только донцов и запорожцев, а вообще всех «гулящих людей»).

С такими силами можно было взять Москву в плотную блокаду и вынудить к сдаче голодом. Нужно было лишь перекрыть все дороги, по которым в столицу попадали подкрепления и припасы.

Части Яна Сапеги и Александра Лисовского обошли город с севера, со стороны Волги; другие отряды предприняли такой же маневр с юга, через Оку. Чтобы замкнуть кольцо, оставалось только взять укрепленный Троице-Сергиев монастырь, стороживший Ярославскую дорогу.

Древняя обитель, которой управляли архимандрит Иосиф и келарь Авраамий Палицын, твердо стояла против самозванца. Захватить ее можно было только силой. Толстые стены и водные преграды, а также довольно сильный гарнизон делали задачу непростой, но Сапега не сомневался в успехе. Он пришел к лавре с большим войском, притащил 90 пушек. Поторопился прибыть и Лисовский, всегда алчный на добычу – в монастыре хранились немалые сокровища. В лавре было около трех тысяч защитников, в большинстве своем людей, не привычных к оружию – монахов и местных жителей; у Сапеги и Лисовского в несколько раз больше, причем настоящих воинов.

И все же обитель сдаваться не собиралась. Защита Троицы – чуть ли не единственная красивая страница в горькой саге о распаде русского государства (будет еще и оборона Смоленска, тоже героическая, но все же менее поразительная).

Сапега встал с запада от монастыря, Лисовский с востока. Сначала попробовали договориться о сдаче – получили отказ. Тогда начали правильную осаду. Руководили делом опытные инженеры. Поляки построили передвижные башни для пушек, вырыли траншею, соорудили земляной вал. Несколько дней вели канонаду, но толстых стен пробить не смогли. Тогда вечером 13 октября пошли на приступ с лестницами, катя перед собой деревянные щиты. Атакующие не ждали серьезного отпора, но угодили под такой плотный огонь, что пришлось отступить.

Тогда польские саперы взялись за дело еще основательней: затеяли рыть подкоп, чтобы сделать пролом с помощью мины.

Среди осажденных не было мастеров подземной войны, и все же двое крестьян – Слота и Шилов – своим разумением как-то дорылись до «тихой сапы» и подожгли заготовленный поляками порох. Оба при этом погибли, но крепость спасли.

Сапеге и Лисовскому ничего не оставалось, как истомить монастырь блокадой. Всю зиму и всю весну Троица держалась, жестоко страдая от голода и особенно от холода. Топить было нечем, каждая вылазка за дровами стоила жертв. К тому же от скученности начался мор. Царевна Ксения Годунова, постриженная в монахини и оказавшаяся в осаде, писала: «Да у нас же за грехи наши моровое поветрие: великие смертные скорби объяли всех людей; на всякий день хоронят мертвых человек по двадцати, по тридцати и побольше, а те, которые еще ходят, собою не владеют: все обезножили».

И все же монастырь додержался до лета. В конце мая, увидев, что блокада не помогает, поляки устроили второй штурм – неудачно. Месяц спустя еще один – с тем же результатом.

Последний, четвертый по счету штурм произошел в конце июля 1609 года. На стенах бились не только мужчины, но и женщины. Опять отбились.

После этого поляки поняли, что твердыню им не взять, и оставили у Троицы сравнительно небольшие силы. Всего же осадная эпопея длилась целых шестнадцать месяцев.

Стойкость защитников тем поразительней, что в монастыре, как и во всей Руси, не было лада и согласия. Воеводы (их было двое – Григорий Долгорукий и Алексей Голохвастов) не ладили между собой, монастырские старцы без конца бранились друг с другом, бедные злились на богатеев, что те-де лучше кормятся и теплее греются, кто-то писал доносы, кто-то интриговал, было много лишних жертв, много дополнительных тягот от плохого управления, царь Василий не присылал никакой подмоги. Авраамий Палицын сообщает, что в боях и «от осадные немощи» погибли 2125 человек, с обычной для той эпохи небрежностью прибавляя: «кроме женска полу и недорослей, и маломощных, и старых». Он же красочно, почти стихами, пишет про будни осажденных: «И не ведуще же, что сотворити: или мертвых погребати, или стен градских соблюдати; или с любовными своими разставатися, или со враги разсекатися…»

В осажденной Троице. В. Верещагин

Брошенная царем, непонятно на что надеющаяся Троица стояла и выстояла. Это упорство производило сильное впечатление на всю деморализованную, заметавшуюся между двумя царями страну и, конечно, укрепляло положение Шуйского. Пользуясь тем, что основные отряды Дмитрия стянуты к монастырю, Василий понемногу накапливал силы.

Однако рассчитывал он не на свою малонадежную армию, а на ход, должно быть, казавшийся ему очень ловким: победить врага чужими руками.

К хаосу гражданской войны должна была прибавиться еще и интервенция.

Невыгодный союз

Когда читаешь книги иных отечественных историков, складывается ощущение, что главные виновники Смуты – чужеземные супостаты, поляки со шведами, только о том и думавшие, как бы погубить русское государство. На самом же деле главное политическое противостояние в восточной Европе того времени разворачивалось не между Россией и Польшей или между Россией и Швецией, а между Польшей и Швецией. Это соперничество, перешедшее в семнадцатый век из шестнадцатого, продлится и после Смуты, причем Речь Посполитая будет становиться все слабее, а скандинавская держава все сильнее.

К взаимным претензиям территориального и торгово-конкурентного свойства, обычным между соседями, тут прибавлялись еще династический и религиозный конфликты. Сигизмунд III из шведской династии Ваза поначалу был монархом обеих стран, но шведскую корону у него отобрал дядя Карл IX. Две эти страны, католическая Польша и протестантская Швеция, люто враждовали друг с другом и, начиная с 1600 года, в течение трех десятилетий находились в состоянии войны, то затихавшей, то вновь разгоравшейся.

Карлу очень не нравилось, что польские подданные, пускай даже не от имени Сигизмунда, захватили половину России и по-хозяйски там распоряжаются. Шведы считали Лжедмитрия креатурой своих врагов. Несколько раз они предлагали царю Василию военную помощь – они хотели не захватить русские земли, а вывести соседнюю страну из зоны польского влияния.

Шуйский долго отказывался, поскольку помощь предлагалась небесплатно, но в начале 1609 года, когда положение московской власти сделалось совсем аховым, решил, что при поддержке шведских копий сумеет наконец одолеть Вора.

По договору Карл должен был прислать войско в пять тысяч хороших солдат, а царь обязался платить им 100 тысяч талеров ежемесячно (не так уж много), отказаться от претензий на Ливонию (вернуть которую и так не представлялось возможным) и – единственное болезненное условие – уступить королю «за его любовь и дружбу» крепость Корелу (современный Приозерск) с уездом. С другой стороны, что значил один отдаленный и малонаселенный уезд, когда Василий лишился половины державы?

Юный Михаил Скопин-Шуйский, прославившийся во время болотниковской войны, возглавил русскую часть союзной армии; во главе шведской был поставлен почти такой же молодой генерал Якоб Понтуссон Делагарди, сын знаменитого Понтуса Делагарди (1520–1585), который доставил русским столько хлопот во время Ливонской войны.

На первых порах основную часть войска составляли шведские полки, которые на самом деле состояли из наемников разных европейских стран. У Скопина было не более трех тысяч воинов.

В мае 1609 года они двинулись от Новгорода в сторону Твери и в первом же сражении разбили тушинское войско. Но здесь оказалось, что денег на солдатское жалованье нет – Шуйский пообещал прислать казну и не прислал. Наемники заявили, что уходят. Делагарди не смог их вернуть и остался только с природными шведами, каковых насчитывалось около тысячи.

С этого момента главной силой армии становятся русские, а главным полководцем Скопин. Дьяк Тимофеев пишет про воеводу, что тот был «во бранех лют на враги и стремлением зело изкусен, и ратник непобедим», сравнивая его с молодым быком, который ломает рога врагов, словно гнилые ветки.

Скопин медленно двинулся к столице, повсюду набирая новых людей. К осени у него была 15-тысячная армия. Делагарди тоже увеличил свой контингент, но шведов насчитывалось едва две тысячи, и они шли своим маршрутом.

Несмотря на возраст, Скопин отличался осторожностью и обстоятельностью. Он не торопился, попусту не рисковал. Двигаясь к Москве с севера, полководец повсюду строил остроги и оставлял в этих опорных пунктах сильные гарнизоны – это лишало польские конные отряды возможности перерезать пути снабжения армии.

Тушинцы постепенно отступали, пятясь к своему лагерю, где нарастала паника. Лжедмитрий рассорился с гетманом Ружинским и 1 января 1610 года, переодевшись мужиком, сбежал в Калугу. Через несколько дней наконец завершились страдания осажденных в Троице – Ян Сапега был вынужден прекратить осаду и отступил.

Казалось, что дипломатический маневр Шуйского сработал. Возможно, проку из шведской помощи вышло немного, по-настоящему она пригодилась лишь для первой битвы, но и этого хватило, чтобы повернуть ход событий.

Михаил Скопин-Шуйский. Парсуна XVII в.

Однако царь ошибался, если думал, что заплатит за победу над Лжедмитрием одним Корельским уездом. Заключив союз со шведами, Шуйский навлек на Русь беду еще худшую, чем Тушинский Вор.

До сих пор король Сигизмунд всячески подчеркивал, что держится в стороне от русской Смуты. Иногда он даже создавал препятствия для поляков, которые желали отправиться на войну с московитами. Но теперь, когда царь Василий объединился с Карлом Шведским, у Сигизмунда появился законный повод начать против ослабевшей Москвы настоящую войну – тем более что и внутрипольские обстоятельства тому благоприятствовали.

Война с Польшей

Польская монархия – выборная и ограниченная – была вечным пугалом для московских самодержцев и вечным соблазном для русской знати. Она демонстрировала, что можно существовать и так: без ордынского обожествления верховной власти, по единым для всех законам, с правом легальной оппозиции государю и даже вооруженного сопротивления его произволу (такой узаконенный мятеж назывался «рокош»). Жестокие казни бояр при Иване Грозном и репрессии Бориса Годунова объяснялись не столько памятью о былой непокорности удельных князей, сколько страхом оказаться в положении польского короля, целиком зависевшего от расположения магнатов и шляхты.

Сигизмунд III тоже имел перед глазами соблазнительный пример: Московское государство, где царю не приходилось клянчить денег у собственных подданных и заручаться согласием Сейма для всякого мало-мальски значимого решения.

Король стремился превратить Речь Посполитую из аристократической республики в абсолютную монархию: закрепить престол за своими потомками, кардинально централизовать систему власти, превратить Сейм в совещательный орган, урезать права дворянства. Это, естественно, вызывало противодействие со стороны аристократии. Сигизмунд не мог себе позволить активно вмешаться в интересные московские события, поскольку у него хватало собственных забот. После смерти осторожного и мудрого канцлера Замойского (1605), пытавшегося не довести конфликт до обострения, оппозицию возглавил упрямый краковский воевода Зебжидовский, именем которого историки и назвали польскую гражданскую войну 1606–1609 годов: «рокош» Зебжидовского.

Пока Шуйский сражался с Болотниковым и Тушинским Вором, Сигизмунд бился со сторонниками Зебжидовского. В конце концов королевские войска победили, но такой дорогой ценой, что от идеи абсолютизма пришлось отступиться. Король амнистировал всех мятежников и подтвердил права шляхты.

Царь Василий выбрал исключительно неудачный момент для дружбы со шведами. Во-первых, у Сигизмунда наконец развязались руки. Во-вторых, король рассчитывал победой над внешним врагом укрепить свое положение внутри собственной страны – история изобилует подобными примерами. К тому же страну наполняли оставшиеся без работы наемники и вечно несытые шляхтичи.

Одним словом, король с удовольствием отправился на войну. Серьезного сопротивления он не ожидал, хорошо зная состояние российских дел и финансовые затруднения шведов.

Хорошей целью полякам представлялся Смоленск, расположенный близко от границы. Этот город в прошлом принадлежал Литве. Взяв Смоленск, Сигизмунд затмил бы славу своего великого предшественника, Стефана Батория.

Крепость слыла неприступной, в ней размещался довольно большой гарнизон, но король был уверен, что Смоленск капитулирует. Кто захочет погибать за никчемного царя Василия, не способного защитить даже ближнюю Троицу от тушинского сброда?

Но героическая Троицкая оборона, о которой говорила вся страна, придала смолянам мужества. Воевода Михаил Шеин вооружил горожан и приготовился к отпору.

Сигизмунд никак не рассчитывал на такой оборот событий. Он явился к Смоленску в сентябре 1609 года с недостаточным количеством пехоты и почти без артиллерии.

Быстрого триумфа не получилось. Пришлось затевать осаду и ждать подкреплений.

Дешевле и проще всего было пополнить войско за счет поляков, уже находившихся в России, то есть за счет армии Лжедмитрия. Сигизмунд отправил в тушинский лагерь приказ своим подданным: немедленно явиться к Смоленску, а самозванца выдать. Между тушинскими поляками произошел раскол. Многие были склонны подчиниться королю, тем более что военные дела шли неважно. Армия Скопина-Шуйского наступала, надеяться на скорый захват Москвы не приходилось. Роман Ружинский и Ян Сапега рассорились, а затем, боясь предательства, из лагеря сбежал и сам «царик». Это окончательно решило дело. Большинство польских воинов ушли к королю. В Тушине остались главным образом русские. Ружинский потерял былую власть и тоже заявил о преданности Сигизмунду, но под Смоленск не отправился.

Звезда тушинского «гетмана», на протяжении последних двух лет бывшего фактическим диктатором половины русских земель, закатывалась. Он остался без «царя», без союзников, один против Скопина. Тот, правда, не торопился, справедливо полагая, что силы Ружинского растают сами. Так и произошло. В марте 1610 года польский князь ушел из Тушина всего с тремя тысячами людей, да и те вскоре взбунтовались. Ружинский в потасовке был сбит с ног, у него открылась рана, полученная в одном из недавних боев, и через несколько дней один из главных разрушителей русского государства, всеми брошенный, умер.

Русские бояре, составлявшие тушинскую думу, оказались в трудном положении. Своего царя у них больше не было, он сбежал. Идти на поклон к Шуйскому большинство не желали – такой государь их тоже не устраивал. Сигизмунд выглядел предпочтительней.

И тогда возникла идея пригласить на царство королевского сына юного Владислава. В Смоленск отправилась делегация, которая заключила с Сигизмундом соответствующий договор. Согласно ему, Владислав становился русским царем, но при этом брал на себя определенные обязательства. От него не требовали перехода в православие, но венчаться на царство королевич должен был по русскому обычаю, от русского патриарха, а также дать гарантии неприкосновенности русской веры и церкви.

Документ, подписанный под Смоленском 4 февраля 1610 года, интересен во многих отношениях. В нем содержится несколько вполне революционных статей, свидетельствующих о том, что авторы договора намеревались не просто сменить одного царя на другого, а коренным образом перестроить государство.

Так, изменение законов должно было происходить не единоличной волей монарха, а по решению бояр и «всей земли». Царь не мог вводить новых податей, не мог никого казнить без судебного разбирательства, а если преступник будет осужден, имущество не могло быть конфисковано. Нельзя было никого разжаловать «из великих чинов», если человек ни в чем не провинился, и в то же время – поистине эпохальное новшество – «меньших людей» следовало повышать по заслугам (а не по родовитости). Было в договоре специально оговорено и такое любопытное обязательство: «Для науки вольно каждому из народа московского ездить в другие государства христианские, кроме бусурманских поганских, и господарь отчин, имений и дворов у них за то отнимать не будет».

Все эти новации несут на себе отпечаток предполагавшихся реформ первого Лжедмитрия, из числа сторонников которого в значительной степени состояла тушинская дума. Кажется, это первая в отечественной истории задокументированная попытка перейти от «ордынского» самодержавия к конституционной монархии. Ключевский пишет: «Самая идея личных прав, столь мало заметная у нас прежде, в договоре 4 февраля впервые выступает с несколько определенными очертаниями».

Впрочем, для Сигизмунда это соглашение служило всего лишь тактическим маневром. У короля были иные планы.

Бояре один за другим покидали пустеющий тушинский лагерь, перебираясь в ставку Сигизмунда. Отправился туда и Филарет Романов, в ту пору поддерживавший идею о польском царе (этот конфузный факт потом всячески обходили официальные российские историки). Но по дороге «воровского патриарха» перехватил один из правительственных отрядов и доставил в Москву. Василию было не с руки наказывать главу могущественного рода Романовых, и дело изобразили так, будто митрополит ростовский (уже не патриарх) освобожден из плена. Филарет остался в столице и начал интриговать против царя, постепенно увеличивая число сторонников Владислава.

А между тем понемногу усиливался в Калуге беглый «царик». Теперь Лжедмитрий, избавившийся от опеки Ружинского, стал самостоятельнее, но вождь из него был никудышный. Люди шли к нему ради имени или от безысходности – те, кто не желал служить ни польскому королю, ни Москве. В основном это были казаки. В Калугу же перебралась неугомонная Марина Мнишек, нарядившись в мужской костюм и прицепив саблю.

Политическая ситуация в стране еще больше усложнилась. Двоевластие превратилось в троевластие. Теперь царей стало трое: Василий, Дмитрий и Владислав.

Катастрофа

При этом весной 1610 года дела Шуйского выглядели не так уж плохо. Сигизмунд надолго увяз под Смоленском, у Лжедмитрия осталась лишь малая часть былой силы, а русско-шведское войско под командованием Скопина наступало и освобождало все новые области. Блокада Москвы прекратилась, хлеб подешевел, голод закончился.

12 марта в столицу торжественно вступили триумфаторы – Скопин-Шуйский и Делагарди. Молодого воеводу встречали восторженно, повсюду приглашали, чествовали, превозносили до небес. Он принимал знаки народного обожания как должное, с царственным родственником держался независимо. Многие заговорили, что из Михаила царь получится лучше, чем из Василия, и что по родовому старшинству ветвь Скопиных знатнее.

Скопин-Шуйский и Делагарди. И. Сакуров

Близ Москвы собиралась большая армия – идти против поляков. С таким командующим и при таком подъеме можно было надеяться на победу.

Василия не могла не тревожить мысль о том, что после разгрома поляков Скопин вернется в столицу хозяином положения и вполне может согнать троюродного дядю с престола. Многим казалось, что царь опасается юного героя больше, чем поляков.

Поэтому, когда в конце апреля Михаил Скопин, молодец богатырского сложения и здоровья, вдруг захворал странной болезнью и умер, моментально распространился слух об отравлении. Винили жену царева брата Дмитрия (возможно из-за того, что она была дочерью приснопамятного опричного палача Малюты Скуратова). Доказательств никаких не имелось, но слух сильно озлобил москвичей против Василия.

Еще хуже было то, что на место главнокомандующего царь поставил брата Дмитрия, руководствуясь вечным принципом слабой власти назначать на ключевые посты не способных, а лояльных.

Про Дмитрия Шуйского шла слава, что он «сердцем лют, но не храбр». В «Хронографе» сказано: «В его [Скопина] место дал воеводу сердца не храбраго, но женьствующими обложена вещми, иже красоту и пищу любящаго, а не луки натязати и копия приправляти хотящаго».

В июне царский брат повел тридцатитысячную рать на запад.

Сигизмунд, всё осаждавший Смоленск, смог выделить для встречного похода только семь тысяч человек, но это были отборные части, в основном «крылатые гусары», и командовал ими лучший польский полководец Станислав Жолкевский. Этот опытный государственный муж, занимавший должность коронного польного гетмана, изначально был против смоленского похода, считая его авантюрой, но не стал отказываться от трудного поручения.

Короткая летняя кампания 1610 года – классическое подтверждение древней истины о том, что побеждают не числом, а умением, и наполеоновской максимы об армии львов, возглавляемой бараном.

Сначала Дмитрий Шуйский разделил свои силы, и Жолкевский нанес поражение отделившемуся корпусу Григория Валуева, заперев его в Царево-Займищенском остроге. Потом развернулся и 24 июня перед рассветом атаковал главную русскую армию у села Клушино.

Было бы ошибкой представлять себе Клушинскую битву как сражение русских с поляками. В армии Жолкевского состояло множество русских казаков; в армии Шуйского – множество иностранных наемников. Это было столкновение не между двумя нациями, а между двумя партиями, претендующими на престол, – именно так современники и воспринимали смысл той войны, а умопостроения о патриотической борьбе русского народа против иноземных захватчиков возникли много позже. Во времена Смуты человека называли изменником не за то, что он предал Родину (самого этого понятия, кажется, еще не существовало), а за то, что он изменил присяге, данной конкретному монарху.

Сражение, начавшееся в темноте, получилось сумбурным. Польская конница налетала и отступала, понемногу тесня царский авангард. Шуйский мог бы прийти ему на помощь, но предпочитал отсиживаться в укрепленном лагере, под защитой пушек.

Часа через четыре бой начал стихать. Поляки выдохлись, и Шуйскому следовало бы перейти в контратаку, но он по-прежнему бездействовал.

И тут вдруг взбунтовались наемные роты в корпусе Делагарди. Солдатам, как обычно, задерживали жалованье, и между ними прошел слух, что это делается нарочно: начальство-де надеется, что многих перебьют, и тогда положит деньги себе в карман.

Заметив в рядах противника смятение, Жолкевский послал туда парламентеров с заманчивыми предложениями. Наемники начали массово переходить на сторону королевского войска. Делагарди пытался этому помешать, но опять, как в прошлый раз, остался с одними шведами и был вынужден заключить с гетманом сепаратное перемирие.

Клушинская битва. Картина XVII в.

Дмитрий Шуйский и его свита, видя это, в панике бежали, а за ними кинулась вся армия. По дороге в Москву люди разбредались кто куда. Делагарди с остатком шведов отступил в сторону Новгорода. Брошенные в Царево-Займище полки присягнули Владиславу и влились в польское войско.

Жолкевский шел на беззащитную русскую столицу. Из Калуги спешно явился Лжедмитрий, ожидая, что москвичи позовут его на царство, и встал лагерем близ столицы, в Коломенском.

В Кремле еще сидел Василий, но его всерьез уже никто не воспринимал. Шуйского постигла та же участь, что Федора Годунова: царь, лишившийся армии, теряет и власть.

На следующий же день после прибытия Тушинского Вора, 17 июля 1610 года, город заволновался. На Красной площади собралась толпа. В ней сновали агитаторы двух соперничающих группировок: в одной верховодил Прокофий Ляпунов с братьями, хотевшие крикнуть царем князя Василия Голицына, в другой – бывшие тушинцы, изменившие Лжедмитрию в пользу Владислава. Объединяло обе партии то, что ни Вора, ни тем более Шуйского видеть царем они не желали.

Поэтому вначале они действовали совместно – стали требовать, чтобы Василий отрекся. Переворот устраивать не понадобилось, потому что царь остался в одиночестве, если не считать патриарха Гермогена, но увещеваний старика никто не слушал.

Попробовали уговорить Шуйского добром. Он заартачился. Тогда его взяли за руки и насильно постригли в монахи, превратив из Василия в инока Варлаама, после чего заточили в келью, под стражу.

Дальнейшая судьба Василия Ивановича печальна. Ему не дали окончить дни в каком-нибудь дальнем монастыре, а по требованию поляков выдали Сигизмунду. Король увез пленника в Варшаву в качестве трофея, где бывшего московского царя заставили низко кланяться победителю и целовать ему руку.

Потом братьев Шуйских посадили в камеру и продержали так два года, пока Василий и Дмитрий не умерли в течение одной недели – как раз в те дни, когда польские дела в России начали принимать скверный оборот. Современники подозревали, что это было убийством.

Когда Василия убрали из дворца и трон очистился, у мятежников согласие кончилось. Начался разброд.

Василия Голицына бояре не захотели. Но и открыто выступить за Владислава было боязно – москвичам это могло не понравиться, а «площадь» гудела тут же, за окнами.

Тогда Филарет сменил курс и предложил в цари своего четырнадцатилетнего сына, приходившегося двоюродным племянником Федору Иоанновичу, последнему царю династии Рюриковичей (так впервые прозвучало имя Михаила Романова в качестве кандидата на престол).

Большинство были против, и вообще все со всеми разругались.

Постановили созвать особый собор из представителей «всей земли», разослали во все стороны гонцов.

Царя свергли, на его место никого не поставили. Это стало последним ударом по московскому государственному порядку. В стране наступило безвластие.

Царь становится монахом. И. Сакуров

Безвластие и оккупация

Москва капитулирует

Самые влиятельные бояре – таких было семеро – сами себя назначили правительством, которое так и называют: Семибоярщина. В ее состав вошли князь Федор Мстиславский, князь Василий Голицын, Иван Романов (брат Филарета), князь Иван Воротынский, князь Андрей Трубецкой, князь Борис Лыков и Федор Шереметев. Они были вынуждены во всем советоваться с патриархом Гермогеном.

В «Хронографе» сказано, что Семибоярщина «два месяца власти насладишася», но «наслаждаться» было особенно нечем: власть странного органа распространялась только на столицу, притом весьма условно.

Время было потрачено на споры из-за кандидатуры царя. Пока бояре интриговали, к востоку от города ждал Лжедмитрий, а с запада разбил лагерь Жолкевский.

В течение месяца над трупом государства шла торговля, в которой участвовали три стороны: самозванец, интервент и кучка ни в чем между собой не согласных узурпаторов.

Московская «площадь» скорее симпатизировала тушинцам; люди побогаче боялись казаков и склонялись к Владиславу; Семибоярщину не поддерживал никто.

Главные игроки пробовали договориться между собой, без посредника. Лжедмитрий посулил Сигизмунду контрибуцию в триста тысяч злотых, ежегодные выплаты по сто тысяч в течение десяти лет и 15 000 войска для войны со Швецией. Король в ответ предложил «царику» город в своих владениях – Гродно или Самбор. Тушинский Вор обиделся и ответил, что заберет себе Краков, а Сигизмунду, так и быть, оставит Варшаву. В общем, не договорились.

В Москве же победила «польская» партия. Королевич Владислав представлялся меньшим злом: от буйных толп Лжедмитрия добра не жди, а Жолкевский по крайней мере наведет в стране порядок.

Теперь уже не тушинские, а московские бояре заключили с поляками договор, взяв за основу смоленское соглашение от 4 февраля. Но все реформаторские статьи (не представлявшие для Жолкевского никакой ценности) из документа исчезли. Пропал пункт о карьерном возвышении за личные заслуги, вычеркнули бояре и упоминание о заграничном учении. Зато вставили важное для себя условие о том, что иноземцы не должны ущемлять «в чести» московских князей и бояр.

Гермоген дал свое согласие неохотно и лишь после того, как его уверили, что королевич примет православие (на самом деле каждая сторона толковала пункт о вере по-своему).

17 августа 1610 года российское временное правительство признало царем Владислава.

«Седмочисленыя же боляре Московския державы и всю власть Русьския земли предаша в руце литовских воевод: оскудеша убо премудрыя старцы и изнемогоша чюдныя советники», – сетует автор «Хронографа».

Уже через десять дней «чюдные советники» принесли Владиславу присягу в наскоро сооруженных шатрах близ польского лагеря. Назавтра церемония продолжилась в Успенском соборе Кремля.

Спешка объяснялась тем, что в Москве узнали о планах тушинцев ворваться в город силой, а отбиваться было нечем, и Семибоярщина нуждалась в защите.

По всей стране были разосланы извещения, и множество городов послушно присягнули царю Владиславу Жигмонтовичу.

Оккупация Москвы

Военный исход противостояния зависел еще от одной силы – Яна Сапеги, давно уже действовавшего самостоятельно. Этот кондотьер кормился за счет грабежей и реквизиций, у него было собственное войско, не очень большое, но отлично вооруженное. Сапега всем предлагал свои услуги, и стоили они недешево.

Гетман Жолкевский договорился с Сапегой о нейтралитете, с Семибоярщиной – о том, что ему дадут беспрепятственно провести полки через Москву, и ударил по Лжедмитрию.

Тот по своему обыкновению предпочел сбежать – ретировался обратно в Калугу, которая традиционно поддерживала тушинцев.

То, что отряды Жолкевского прошли через столицу, не устроив никаких бесчинств и не нарушив условий договора, очень понравилось боярам. Они укрепились в надежде, что при поляках порядка будет больше, а «площадь» станет не страшна.

Поэтому в сентябре 1610 года Жолкевского пригласили в город, уже чтобы остаться. Таким образом, Москва сама открыла полякам ворота. Оккупация совершилась мирно.

Царь московский Владислав. Неизв. художник

Во всей этой истории нельзя не отметить дипломатические таланты Станислава Жолкевского. То был человек осторожный, хитрый и дальновидный. Он очень хорошо понимал важность добрых отношений с покоренным городом, население которого многократно превосходило численность не столь уж большого польского гарнизона.

Гетман повел дело с умом.

Он ввел в своих войсках строгую дисциплину и безжалостно наказывал ее нарушителей. Все конфликты между русскими и поляками решались межнациональным судом. Например, одного солдата, спьяну выстрелившего в православную икону, казнили по русскому закону о кощунстве: отсекли руку и сожгли на костре.

В Москве было много русских стрельцов, которые представляли для оккупантов потенциальную опасность. Жолкевский постарался расположить к себе это воинское сословие угощениями и дарами, так что стрельцы не возражали, когда начальником к ним назначили польского полковника Александра Гонсевского.

Особенно ловко гетман себя повел с патриархом. Гермоген сначала отказывался даже встречаться с басурманом, но Жолкевский сумел обаять сурового старца, и у них установились самые добрые отношения.

Если бы Сигизмунд проявил столько же мудрости, сколько его наместник, вся история России могла бы пойти по иному пути.

Но король был недоволен Жолкевским, считая, что тот чересчур миндальничает с русскими. Издалека дело казалось простым: московиты разгромлены и завоеваны, церемониться с ними незачем. И уж совсем дикой фанатичному католику Сигизмунду казалась идея о том, что его сын может перейти в другую веру. Впрочем, под воздействием военных успехов король уже передумал сажать на русский престол Владислава – он сам хотел стать царем.

Жолкевский пытался доказать, что это большая ошибка, но его не слушали. В конце концов гетман получил приказ возвращаться на родину с трофеями (в числе которых были пленные Шуйские), а командование передать полковнику Гонсевскому.

Недавно назначенный начальник Стрелецкого приказа хорошо знал Москву, где долгое время был сначала посланником, потом, после гибели Лжедмитрия I, почетным пленником. Полковник говорил по-русски, превосходно разбирался в московских тонкостях, но это был человек жесткий и властный. Он совершенно не считался с Боярской думой, расставил на ключевые посты послушных людей, а если кто-то из вельмож выражал недовольство, такого без церемоний сажали под арест.

С отъездом Жолкевского польское управление превратилось в настоящую диктатуру. Первым помощником Гонсевского, главой Казенного приказа, стал безродный дьяк Федор Андронов, из бывших торговцев. Это оскорбило бояр больше всего.

Расквартированные по частным домам жолнеры и наемники вели себя по-хозяйски, притесняя и обижая горожан. Вокруг Москвы разъезжали конные отряды, реквизируя всё, что им хотелось.

Поляки вели себя не как слуги русского царя Владислава, а как иноземные захватчики, каковыми они и являлись.

Станислав Жолкевский. Неизв. художник

Гибель Лжедмитрия II

При этом размер оккупационного корпуса оставался невеликим: четыре с половиной тысячи поляков и некоторое количество наемных солдат, перешедших из армии царя Василия. Этого худо-бедно хватало для контроля над столицей, но не над всей страной.

А страна была неспокойна.

С этого момента единственным знаменем, способным объединить самые разные группы населения, становится религия, защита православия. Русские люди держались за веру так истово, потому что у них ничего больше не осталось. Государство развалилось, царь в плену, последняя твердыня Смоленск вот-вот падет. Всё, что можно было потерять, – потеряно, всё, что можно отобрать, – отобрано. Но веру, субстанцию нематериальную, отобрать нельзя, вот за нее и держались.

В указе, который Семибоярщина разослала по провинциям, объявлялось, что царь Владислав примет русскую веру, но подтверждений этому не последовало. А в Калуге сидел свой православный царь, уж какой ни есть. И акции Тушинского Вора вновь пошли вверх – не по его заслуге, а от безысходности. Раньше патриоты антипольской направленности делились на сторонников царя Василия и сторонников царя Дмитрия, теперь остался только второй.

Волновались Владимир и Суздаль, Тверь и Ростов Великий. В лагерь к самозванцу тянулись люди из глубинки, и Лжедмитрий опять становился грозной силой. Появился в калужском стане и деятельный предводитель – вернулся Иван Заруцкий, какое-то время послуживший королю и понявший, что у поляков ему дороги не будет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Вероятно, от польского frant – «шут».

Вернуться