Александра Олайва
Последняя

© Черезова Т.Л., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

0

Первым в съемочной группе умрет режиссер монтажа. Пока он не чувствует себя больным, и он больше не работает на натуре. Он побывал там всего раз, до начала съемок, чтобы посмотреть на лес и пожать руки операторам, чьи отснятые материалы он будет использовать: бессимптомное заражение. Он вернулся уже неделю назад и сейчас сидит один в монтажной, чувствуя себя прекрасно. На его футболке надпись: «Кофе внутрь – гений наружу». Он нажимает кнопку, и на большом экране над его пультом начинают мелькать картинки.

Титры: врезки для текста, но без текста. Сначала появляются листья, дуб и клен, и сразу же сменяются изображением женщины, которая в заявке описала цвет своей кожи как «мокко» – и была права. У нее темные глаза и пышная грудь, скромно спрятанная под оранжевой толстовкой. Ее волосы – множество черных завитков, и каждый безупречно уложен.

Далее – панорамный вид гор: гордость северо-востока страны, зеленые и полные жизни в разгар лета. Потом – кролик, готовый броситься наутек, и белый мужчина с коротко остриженными волосами, которые поблескивают на солнце слюдой: он идет по полю, прихрамывая. Крупный план того же мужчины, сурового и молодого, с зоркими голубыми глазами. За ними – опустившаяся на колено миниатюрная женщина, вероятно, корейского происхождения, в синей ковбойке. Она держит нож и смотрит в землю. У нее за спиной высокий лысый мужчина с темной кожей и недельной щетиной. Изображение увеличивается. Женщина снимает шкуру с кролика. За этим – новая картинка: мужчина с темной кожей, но на сей раз без щетины. Его темно-карие глаза смотрят в объектив спокойно и уверенно, этот взгляд говорит: «Я намерен победить».

Река. Серый скальный обрыв с пятнами лишайника – и еще один белый мужчина, на этот раз – с буйной рыжей шевелюрой. Он цепляется за скалу – и фокус съемки рассчитан так, что удерживающая его веревка сливается с камнем, словно розоватый натек.

Следующая картинка – светлокожая и светловолосая женщина: ее зеленые глаза блестят за очками в квадратной коричневой оправе. Режиссер останавливается на этом изображении. Ему что-то понравилось в ее улыбке и в том, как она смотрит чуть в сторону от объектива камеры. Она кажется естественней других. Может, она просто лучше умеет притворяться, но ему и это нравится. Она ему нравится, потому что он тоже умеет притворяться – и она похожа на его жену. Съемки идут уже десять дней – и он болеет именно за эту женщину. Блондинка, которая любит животных. Любознательная. Все быстро схватывает и любит посмеяться. Столько положительных моментов, которые стоит выбрать, вот только выбирает не он один.

Дверь студии открывается и заходит высокий белый мужчина – стремительно. Режиссер монтажа напряженно застывает в своем кресле: ведущий телережиссер подошел и перегнулся через его плечо.

– Где у тебя сейчас Зверинец? – интересуется телережиссер.

– После Следопыта, – отвечает тот. – Перед Ковбоем.

Телережиссер задумчиво кивает и отступает на шаг. На нем отглаженная голубая рубашка, желтый галстук в горошек и джинсы. Кожа у специалиста по монтажу такая же светлая, как у телережиссера, но на солнце сильно смуглеет. Корни у него самые разные. В детстве он никогда не знал, что отмечать в графе «этническая принадлежность». При последней переписи он выбрал «белый», признавая, что никогда не испытал подлинной дискриминации.

– А как насчет Пилота? Ты добавил закладку? – спрашивает телережиссер.

Режиссер монтажа разворачивает свое кресло. Его темные волосы в подсветке экрана мерцают неровным нимбом.

– Ты это серьезно? – спрашивает он.

– Совершенно серьезно, – подтверждает телережиссер. – А кто у тебя последним?

– Красавчик, но…

– Он уже вылетел, так что им завершать нельзя.

Режиссер монтажа и собирался сказать, что он выбыл первым, так что это не сработает. Он наслаждался подготовкой премьеры – настолько сильно, что отложил подготовку титров на последний момент. Впереди у него долгий день. Он раздраженно поворачивается к экрану.

– Я думал, либо Банкир, либо Черный Доктор, – говорит он.

– Банкир, – говорит телережиссер. – Для контраста лучше поставить Черного Доктора пораньше. – Чуть помолчав, он спрашивает: – Вчерашние материалы видел?

– Нет еще.

Режиссер хохочет. В свете монитора его ровные зубы кажутся желтыми.

– Это улет, – говорит он. – Официантка, Зверинец и… э-э… – он прищелкивает пальцами, пытаясь припомнить, – и Ковбой, – заключает он. – Они не успевают вовремя, у Официантки крыша едет при виде… – он изображает пальцами кавычки, – тела. Она рыдает и задыхается… На самом деле даже чересчур, но когда смонтируем, будет нормально. И Зверинец срывается.

Режиссер монтажа нервно ерзает в кресле.

– Срывается? – переспрашивает он. – Она ушла?

От разочарования у него багровеют щеки. Он предвкушал, как будет монтировать ее победу – или, что вероятнее, ее красивое поражение в финале. Потому что он сомневается, что ей удастся обойти Следопыта. Пилоту мешает вывихнутая нога, а вот Следопыт настолько уверенный, знающий и сильный, что, похоже, не может не стать победителем. Однако телережиссеру положено представлять победу Следопыта не слишком неизбежной – и он планировал сделать Зверинца главным средством в достижении этого эффекта. Ему нравится монтировать их параллельно, создавая художественный контраст.

– Нет, не ушла, – отвечает телережиссер и хлопает своего собеседника по плечу. – Но она ведет себя гадко.

– Гадко?

Режиссер монтажа смотрит на милое лицо Зверинца, на доброту в ее зеленых глазах. Ему такой поворот событий не нравится. Он не укладывается в образ.

– Ага. Орет на Официантку: говорит, что проиграли из-за нее. И все такое. Просто сказка! Конечно, через минуту она извинилась, ну и что? Сам увидишь.

Режиссер монтажа думает о том, что даже лучшие могут сорваться. В конце концов шоу именно на это и направлено: на то, чтобы заставлять конкурсантов сломаться. Хотя тем двенадцати, которые вышли на ринг, сказано, что речь пойдет о выживании. Что это соревнование. Все это правда, но… Даже название, которое им озвучили, было обманом. В их контрактах мелким шрифтом было оговорено, что оно может изменяться. Когда режиссер монтажа поместит название в титры, там будет написано не «Лес», а «В потемках».

– Короче, студия решила начать показ сегодня, – говорит телережиссер.

– Знаю, – отвечает его собеседник.

– Круто. Просто проверяю. – Телережиссер складывает из пальцев пистолет, делает выстрел в режиссера монтажа и поворачивается, чтобы уйти. Приостановившись, он кивает в сторону монитора. Экран померк в режиме экономии энергии, но лицо Зверинца видно, хоть и блекло. – Ты только посмотри на нее: улыбается, – говорит он. – Бедняжка не подозревает, что ее ждет.

Его смех выражает одновременно жалость и злорадство. Он скрывается в коридоре.

Режиссер монтажа поворачивается к компьютеру. Дернув мышкой, он высвечивает улыбающееся лицо Зверинца и снова принимается за работу. К тому моменту, когда он закончит титры, на него уже навалится апатия. Кашлять он начнет, заканчивая первый выпуск ближе к ночи. К следующему вечеру он уже станет цифрой в ранней статистике, сигнальным случаем перед взрывом. Специалисты будут пытаться разобраться, но не успеют. Что бы это ни было, оно медлит перед ударом. Просто попутчик – а потом вдруг оказывается за рулем и несется к пропасти. Многие специалисты уже заразились.

Режиссер монтажа умрет через три дня. Когда это случится, он будет один в своем доме площадью 380 квадратных метров, слабый и забытый. В последние секунды жизни он машинально будет слизывать кровь, текущую у него из носа, потому что язык у него мучительно пересохнет. К этому моменту первый выпуск уже покажут – как чудесное развлечение на фоне экстренных новостей. Однако съемки все еще идут – как раз в том регионе, который пострадает раньше и сильнее других. Съемочная группа попытается всех вывезти, но участники проходят одиночные испытания и разбросаны на большой площади. Планы на случай непредвиденных происшествий были составлены – но на такое никто не рассчитывал. Это похоже на детскую игрушку для рисования спиралей: ручка двигается по бумаге, направляемая пластиковым шаблоном. Узор, но потом что-то смещается – и хаос. Некомпетентность и неразбериха соединяются воедино. Добрые намерения уступают место инстинкту самосохранения. Никто толком не знает, что случилось: мелочь или нечто масштабное. Никто определенно не может сказать, что именно не так. Однако перед смертью режиссер монтажа успеет понять хотя бы это: он поймет, что что-то не так.

1

Растрескавшаяся дверь магазинчика криво висит в проеме. Я настороженно переступаю через порог, зная, что не первая ищу здесь пропитание. У самого входа перевернутая картонка из-под яиц. Вонючие внутренности десятка несчастных Шалтаев-Болтаев засохли на полу: срок их собирания давно миновал. В целом магазинчику повезло не больше, чем яйцам. Полки по большей части пустуют, несколько стеллажей опрокинуты. Я замечаю у потолка в углу камеру, но не смотрю в объектив. Когда я захожу, меня накрывает волна вони. Я ощущаю запах гнилых овощей, прокисших молочных продуктов в открытых отключенных холодильниках. Я ощущаю и еще один запах, но изо всех сил стараюсь не обращать на него внимания и начинаю поиски.

Около одного из проходов на полу рассыпан пакет чипсов. Чья-то нога превратила большую их часть в крошки. По-моему, это были сапоги. Значит, это был кто-то из мужчин. Не Купер: на нем странная обувка, где все пальцы разделены. Может, Хулио. Он носит сапоги. Я пригибаюсь и поднимаю кусочек. Если чипсы свежие, я буду знать, что он был здесь недавно. Я крошу кусок пальцами. Он заветренный, и это ни о чем мне не говорит.

Я думаю, не съесть ли мне этот кусочек. Я не ела с того домика, еще до болезни, а это было очень давно. Может, неделю назад: не знаю. Я такая голодная, что больше не замечаю этого. Я такая голодная, что ноги меня плохо слушаются. Я все время неожиданно спотыкаюсь о камни и корни, которые прекрасно вижу. Я их вижу и пытаюсь через них перешагнуть. Мне кажется, что я через них перешагиваю, но тут носок ботинка цепляется – и я спотыкаюсь.

Я вспоминаю про камеру, думаю о том, что муж увидит, как я подбираю чипсы с пола в магазине. Дело того не стоит. Мне наверняка оставили что-то еще. Я бросаю кусок и с усилием выпрямляюсь. От этого у меня начинает кружиться голова. Я замираю, дожидаюсь, пока равновесие восстановится, а потом иду к отделу овощей и фруктов. Десятки сгнивших бананов и сдувшиеся коричневые шары, которые, наверное, были яблоками, смотрят, как я иду мимо. Теперь я знаю, что такое голод, и злюсь, что ради создания нужной атмосферы столько разных продуктов испорчено.

Наконец под нижней полкой что-то блестит. Я встаю на четвереньки. Висящий у меня на шее компас падает и стукается об пол. Я заправляю компас под рубашку и при этом замечаю, что капелька голубой краски на нижнем крае почти совсем стерлась. Я настолько устала, что мне приходится напомнить себе: это ничего не значит, просто ассистент, которому поручили разметку, получил дешевую краску. Я наклоняюсь еще сильнее и обнаруживаю под полкой банку арахисового масла. Небольшая трещинка выходит из-под крышки и исчезает под этикеткой как раз над буквой «Э» в слове «экологически»… Я провожу пальцем по следу на стекле, но разлома не ощущаю. Ну, конечно: мне оставили арахисовое масло! Терпеть не могу арахисовое масло. Я прячу банку себе в рюкзак.

Высокие витрины с охлаждением пусты, за исключением нескольких банок пива, которые я не беру. Я надеялась на воду. Одна из моих фляг пустая, а во второй плещется всего четверть. Может, кто-то из остальных попал сюда раньше меня: они не забыли, что надо всегда кипятить воду, и не потратили несколько дней в лесу, страдая от рвоты в одиночестве. Кто бы ни оставил тот след – Хулио, Эллиот или тот молоденький заучка-азиат, чье имя я забыла, – они забрали все ценные вещи. А последняя получает это: треснувшую банку с арахисовым маслом.

В магазинчике я не осмотрела только одно место – за кассой. Я знаю, что меня там ожидает. Тот запах, который я якобы не чувствую: тухлое мясо и экскременты животного, душок формальдегида. Тот запах, который по их замыслу я приму за смерть человека.

Прикрываю нос рубашкой и подхожу к кассе. Бутафория находится именно там, где и ожидалось: лицом вверх за прилавком. Этот манекен одели в байковую рубашку и брезентовые брюки. Продолжая дышать сквозь ткань, я захожу за прилавок, переступая через манекен. Мои движения спугивают тучу мух, которые с жужжанием налетают на меня. Я ощущаю их лапки, их крылья, усики, касающиеся моей кожи. Сердце у меня колотится, дыхание учащается, так что нижний край очков запотевает.

Просто очередное испытание. Вот и все.

На полу я вижу упаковку «студенческой смеси». Я хватаю ее и пячусь назад, сквозь тучу мух, перешагиваю через манекен. Выбираюсь за расколотую и перекошенную дверь, которая насмешливо аплодирует моему уходу.

– Чтоб вас, – шепчу я, стоя на четвереньках, зажмурившись.

Это вырежут… ну и пусть: ругаться правилами не запрещается.

Я ощущаю ветер, но не чувствую лесного запаха. Единственный запах – это бутафорская вонь. В первый раз запах был не таким мерзким, но тогда он был свежим. Этот, как и тот, которого я обнаружила в домике, – они должны восприниматься как более давние. Я резко высмаркиваюсь под ветром, но знаю – этот запах будет меня преследовать несколько часов. Я не смогу поесть, пока он не исчезнет, как бы мой организм ни нуждался в калориях. Мне надо идти, убраться подальше отсюда. Найти воду. Я говорю себе об этом, но от меня не отстает другая мысль – тот домик и их второй манекен. Кукла, замотанная в голубое. То первое одиночное испытание превратилось в клейкое воспоминание, которое постоянно пятнает мои мысли.

«Не думай об этом», – велю я себе, но этот приказ бесполезен. Еще несколько минут ветер доносит до меня плач той куклы. А потом – хватит. Я распрямляюсь и убираю пакет со студенческой смесью в свой черный рюкзак. Забрасываю рюкзак за спину и протираю очки подолом флиски, которую я поддела под куртку.

А потом я делаю то, что делала почти все дни после исчезновения Валлаби[1]: иду и высматриваю подсказки. Валлаби – это потому, что операторы отказались называть нам свои имена, а его вид по утрам заставлял меня вспомнить мой давний турпоход по Австралии. На второй день я проснулась в национальном парке у залива Джервис – и обнаружила, что в траве сидит серо-коричневый болотный валлаби и смотрит на меня. Нас разделяло всего несколько шагов. Я спала в контактных линзах и глаза у меня чесались, но я смогла ясно рассмотреть полоску светлой шерстки у него на щеке. Он был чудесный. Взгляд, который я получила в ответ на мое восхищение, был оценивающим и строгим, но при этом совершенно бесстрастным – совсем как объектив камеры.

Такая аналогия, конечно, неточна. Человек-Валлаби отнюдь не такой красавчик, как тот сумчатый – и он не ускачет прочь, если турист, спавший рядом, вдруг очнется и завопит: «Кенгуру!» Но Валлаби всегда появляется первым и первым наводит на мое лицо камеру, не поздоровавшись. Надежный, как восход солнца – до третьего дня этого одиночного испытания, когда солнце встало без него, прошло по небу без него, село без него… и я подумала: «Давно пора». В контракте говорилось, что мы подолгу будем одни, с дистанционным и скрытым наблюдением. Я была к этому готова, с нетерпением этого ожидала: чтобы за мной следили и меня судили тактично, а не в открытую. Сейчас я была бы счастлива услышать, как Валлаби ломится через лес. Я так устала быть одна!

Летний вечер подходит к концу. Звуки окружают меня слоями: шарканье моих ног, стук дятла, шелест листьев, которые дразнит ветерок. Время от времени вступает еще одна птичка – песенка у нее очень милая: «Чик-чирик, чирик-чик-чик». Дятел – это просто, а вот эту вторую птичку я не знаю. Я стараюсь забыть о жажде, пытаясь представить себе, какой птичке может принадлежать такая песенка. По-моему, она крошечная и с яркими перышками. Я рисую себе птичку, которой не существует: меньше моего кулака, с ярко-желтыми крыльями, синими головой и хвостом, а на грудке – узор из тлеющих угольков. Это будет самец, конечно. Самочка будет тускло-коричневой: так у птиц часто бывает.

Угольковая птичка поет в последний раз, уже далеко, а потом ансамбль становится скучнее из-за ее отсутствия. Моя жажда возвращается с новой силой. Я чувствую, как виски у меня сводит от обезвоживания. Я хватаюсь за свою почти пустую фляжку, ощущаю ее легкость и ткань заскорузлой голубой косынки, которой я обмотала петлю на крышке. Я знаю, что мой организм может выдержать несколько дней без воды, но сухость во рту кажется мне нестерпимой. Делаю осторожный глоток, а потом провожу языком по губам, чтобы поймать остатки влаги. Чувствую вкус крови. Поднимаю руку: на большом пальце появляется красное пятно. Увидев его, я замечаю трещину на обветрившейся нижней губе. Не знаю, как давно она появилась.

Вода сейчас самое главное. По-моему, я иду уже несколько часов. Моя тень стала намного длиннее, чем при выходе из магазина. Я проходила мимо каких-то домов, но магазинов больше не попадалось – и не было ничего с голубой пометкой. Я все еще чувствую запах той бутафории.

При ходьбе я стараюсь наступать своей тени на коленки: это невозможно, но тоже отвлекает. Настолько отвлекает, что я чуть было не прохожу мимо почтового ящика. Он сделан в форме рыбы, а номер дома изображен с помощью разноцветных деревянных чешуек. Рядом с почтовым ящиком – зев подъездной дороги, которая петляет между дубов и редких берез. Я не вижу дома, который должен стоять в конце этой дороги.

Я не хочу туда идти. Я не заходила ни в один дом с тех пор, как несколько голубых воздушных шаров привели меня к домику, который внутри был голубым. Столько голубизны! Сумеречный свет – и плюшевый мишка, такой внимательный.

Я не могу!

Тебе нужна вода. Они не станут повторять один и тот же фокус.

Я сворачиваю на дорогу к невидимому дому. Каждый шаг дается мне с трудом, ноги постоянно спотыкаются. Моя тень оказывается справа, забираясь на древесные стволы и спрыгивая на землю при каждом моем движении: она настолько же ловкая, насколько я сама неуклюжая.

Вскоре я вижу громадный особняк в старинном стиле: он остро нуждается в покраске. Старая краска слезает белесыми лохмотьями. Усталый дом стоит на заросшем газоне. В детстве я обязательно вообразила бы, что в таком обитают привидения. У дома припаркован красный внедорожник, закрывая от меня входную дверь. Я так долго хожу пешком, что внедорожник кажется чем-то не из этой жизни. Я медленно иду к машине – и, следовательно, к дому. Может быть – есть такой шанс, – что в багажнике оставили ящик воды. Мне не придется заходить в дом. Внедорожник заляпан засохшей грязью: следы пятен утверждают, что когда-то она была жидкой. Пятна похожи на тест Роршаха. Я никаких картинок в них не нахожу.

– Чик-чик-чик, – слышу я. – Чик-чирик.

Моя угольковая птичка вернулась. Я наклоняю голову, пытаясь определить направление, откуда доносится песня, и при этом замечаю еще один звук: тихое журчание текущей воды. Меня охватывает глубочайшее облегчение. Мне не придется заходить внутрь. Почтовый ящик был предназначен для того, чтобы привести меня к ручью. Мне следовало бы самой его услышать, но я так устала и так хочу пить! Мне понадобилась птичка, чтобы переключиться со зрения на слух. Я поворачиваюсь и иду на звук текущей воды. Птичка поет снова, и я одними губами говорю: «Спасибо». Лопнувшая губа болит.

Моя мать сравнила бы эту птичку с ангелом. Она заявила бы, что благую весть ее песни нельзя отмести – игнорируя совпадения, игнорируя логику, игнорируя то, что вода где-то близко и я все равно прошла бы в ту сторону. Я все равно обратила бы внимание на этот звук – рано или поздно.

Идя к ручью, я представляю себе, как моя мать сидит у себя в гостиной, окруженная вонючим табачным дымом, который стал такой же ее частью, как ее двойной подбородок и обожженная ультрафиолетом кожа, похожая на дубленую шкуру. Я представляю себе, как она смотрит шоу, молясь за меня, толкуя каждый мой успех как знак свыше, а каждое разочарование – как урок. Превращая мой жизненный опыт в свой собственный, как делала это всегда.

Я думаю и об отце в пекарне по соседству: он очаровывает туристов бесплатной дегустацией и провинциальным юмором, стараясь забыть о провонявшей табаком жене, с которой живет уже тридцать один год. Не знаю, смотрит ли он меня.

И тут я вижу ручеек: малюсенький и чудесный, чуть восточнее подъездной дороги к дому. Я настораживаюсь – и все внутри у меня сотрясается от облегчения. Мне безумно хочется сложить ладони и поднести холодную влагу к губам. Вместо этого я допиваю теплую жидкость из фляжки – примерно половину чашки. Наверное, мне следовало бы выпить ее раньше: порой люди умирают от обезвоживания, экономя воду. Но такое бывает в более жарком климате – в таких местах, где солнце сдирает с человека кожу. Не здесь.

Попив, я иду вверх по течению ручья, чтобы не пропустить какой-нибудь тревожный мусор: мертвое животное или еще что-то такое. Я не хочу снова заболеть. Я плетусь минут десять, уходя от дома все дальше. Вскоре я обнаруживаю поляну, а на ее краю – громадное поваленное дерево, шагах в двадцати от воды. Следуя привычке, я очищаю земляной круг и собираю хворост. Все собранное я распределяю по четырем кучкам. В крайней слева оказывается все, что тоньше карандаша, а в крайней справа – все, что толще моего запястья. Когда дров становится столько, чтобы хватило на несколько часов, я нахожу несколько сухих завитков березовой коры, разрываю их на растопку и укладываю на толстый кусок сосновой коры.

Я отстегиваю карабин от шлевки на левом боку. Мое огниво выскальзывает по серебристому металлу мне в руку, обветренную и облепленную грязью. Огниво похоже на ключ от машины и флешку, нанизанные на оранжевый шнурок: так я решила, когда оно попало ко мне после первого испытания благодаря сочетанию умений и удачи. Это произошло в первый день, когда мне неизменно удавалось заметить камеру и все было увлекательно, хоть временами и муторно.

Несколько быстрых ударов – и растопка начинает дымиться. Я бережно беру ее в руку и раздуваю, а потом обеими руками перекладываю в центр расчищенного круга. Добавляю новую растопку. Пламя разгорается, и дым заползает мне в нос. Я подкармливаю огонь самыми маленькими веточками, потом – более толстыми. Высота костра всего сантиметров тридцать, но больше мне и не нужно: это не сигнальный огонь, а просто источник тепла.

Я извлекаю из рюкзака кружку из нержавейки. Она помята и немного закоптилась, но по-прежнему прочная. Наполнив водой, придвигаю ее к костру. Пока вода греется, я заставляю себя слизать с пальца немного арахисового масла. Я думала, что после долгого голодания даже мой самый нелюбимый продукт покажется мне амброзией, но оно отвратительное: густое и соленое, и прилипает к небу. Ковыряю клейкую массу пересохшим языком и думаю, что, должно быть, выгляжу нелепой псиной. При заполнении анкеты мне следовало бы соврать насчет аллергии: тогда им пришлось бы оставить мне что-то другое. Или меня вообще не выбрали бы. Мозги у меня слишком задубели, чтобы обдумывать, что это означало бы и где бы я сейчас находилась.

Наконец вода закипает. Я даю микробам несколько минут на то, чтобы погибнуть, а потом, используя потрепанный рукав куртки как прихватку, снимаю кружку с огня. Когда вода перестает кипеть, переливаю вскипяченную воду во фляжку. Она заполняется примерно на треть.

Вторая порция закипает быстрее. После третьего кипячения фляжка уже полна. Я крепко закручиваю крышку и опускаю флягу на илистое дно ручья, так чтобы холодная вода доходила почти до горлышка. Голубую косынку расправляет течением. Когда я наполняю вторую фляжку, первая почти остыла. Наполняю кружку и снова ставлю ее кипятиться, а потом выпиваю около ста миллилитров из фляги, проглатывая остатки арахисового масла. Выжидаю несколько минут, а потом выпиваю еще сто миллилитров. Так, по чуть-чуть и с паузами, я приканчиваю всю бутылку. Кружка снова кипит, а я чувствую, как оболочки моего мозга снова напитываются водой. Головная боль отступает. Все эти труды, наверное, необязательны: ручей прозрачный и быстрый. Скорее всего, вода чистая, но я уже один раз сделала на это ставку – и проиграла.

Переливая последнюю порцию воды во фляжку, я понимаю, что до сих пор не сделала укрытие, а ведь небо затянуто тучами, обещая дождь. Меркнущий свет говорит, что у меня осталось мало времени. Заставляю себя встать, морщась от боли в ногах. Выбираю пять тяжелых веток и устанавливаю их с подветренной стороны упавшего дерева, от самой длинной до самой короткой, делая треугольный каркас, ширина которого только-только позволяет проскользнуть внутрь. Из рюкзака извлекаю черный пакет для мусора – последний подарок Тайлера, неожиданный, но оцененный – и расправляю его поверх остова. Набирая пригоршни сухих листьев и заваливая ими мешок, я размышляю о том, что необходимо для выживания.

Правило троек. Неправильный настрой может убить за три секунды, асфиксия может убить за три минуты, переохлаждение – за три часа, обезвоживание – за три дня, а голод – за три недели. Или за три месяца? Не важно – голод меня тревожит меньше всего: хоть я и ужасно ослабела, но на самом деле в последний раз ела не так уж давно. Шесть или семь дней максимум, и это по самой щедрой оценке. Что до переохлаждения, то даже если ночью будет дождь, сейчас не настолько холодно, чтобы это меня убило. Без укрытия было бы холодно и неуютно, но опасности это не представило бы. Однако ситуация может скоро поменяться. Кое-где листья уже начали желтеть.

Мне не хочется мокнуть и ежиться. Я продолжаю подбирать листья. Когда паук-волк размером с мелкую монету пробегает у меня по рукаву, я вздрагиваю. От резкого движения появляется ощущение, что голова у меня чересчур легкая и вот-вот слетит с плеч. Паук уцепился за мое плечо. Я сбиваю его другой рукой и смотрю, как он плюхается на листья рядом с моим укрытием. Он забегает внутрь, но я не обращаю на это внимания – такие пауки почти не ядовиты. Я продолжаю собирать палые листья, и вскоре моя хижина уже покрыта слоем в тридцать сантиметров. Внутрь я тоже нагребла листьев.

Укладываю поверх укрытия несколько упавших веток с листвой, чтобы прижать ими листья, и, повернувшись, вижу, что от костра остались одни угли. Я сегодня торможу. Возрождая огонь, говорю себе, что это из-за дома. Мне все еще не по себе. Разламывая небольшие ветки и подкладывая их в огонь, я оглядываюсь на свое укрытие. Оно низкое и неопрятное, ветки из него торчат во все стороны – но в нем будет тепло. Вспоминаю, как тщательно и медленно я делала укрытия вначале. Мне хотелось, чтобы они были такими же славными, как у Купера и Эми. Теперь меня интересует только одно: чтобы укрытие выполняло свои функции. По правде говоря, все шалаши из лесного мусора выглядят примерно одинаково – не считая того большого, который мы построили вместе до ухода Эми. Тот был красив: выложен ветками, переплетенными, словно кровля. И он был достаточно большим, чтобы мы все поместились, хоть Рэнди и спал отдельно.

Я выпиваю еще немного воды и сижу у разгоревшегося снова костра. Солнце зашло, а луна прячется. Огонь мерцает, а благодаря мутной правой линзе моих очков у него появляется ореол из лучей.

Наступает очередная ночь в одиночестве.

2

Первый выпуск начнется с кадров, на которых Следопыт стоит на берегу реки. Кожа у него темная – цвет у нее интенсивнее, чем у его одежды в земляных тонах, и она такая же чистая. Он много лет работал над тем, чтобы стать похожим на хищную кошку, и теперь он совершенно естественно создает иллюзию силы и грации ягуара. Лицо у него спокойное, но глаза пристально всматриваются в воду, словно выискивая что-то в ее глубине. Тело его чуть развернуто, заставляя зрителей решить, что он вот-вот кинется… на что? Но тут Следопыт поднимает лицо к небу и моргает – и внезапно кажется столько же вероятным, что он пойдет искать место на солнышке, чтобы подремать.

Следопыт обдумывает варианты: попытаться переправиться здесь или поискать более удобное место выше по течению. Он уверен в своей способности перепрыгивать с камня на камень, преодолевая реку шириной семь метров: она быстрая, но не глубокая – вот только один камень ему не нравится. Ему кажется, что он видит, как его шатает течением. Следопыт не любит мокнуть, но он восторгается преображающей силой воды – и его улыбка полна восхищения.

Зрители истолкуют его улыбку по-своему. Те, кому Следопыт не нравится из-за его цвета кожи или манеры держаться (пока они видели только, как он здесь стоит, так что их неприязнь наверняка предвзятая), сочтут ее самодовольной. Особенно резкий студийный режиссер при виде этих кадров злорадно подумает: «Вид у него злодейский».

Следопыт не злодей. Он уверен в себе, но его уверенность вполне оправданна. Ему случалось справляться с трудностями гораздо более серьезными, чем быстрая неглубокая река, и с гораздо более естественными, чем те, что ждут его на том берегу при первом запланированном испытании.

На том берегу Следопыту также предстоит впервые встретиться со своими одиннадцатью соперниками. Он знает, что придется работать с ними в команде, но он думает о них не иначе как о соперниках. Он здесь не ради участия. Он здесь, чтобы победить. Он так и сказал в начальном интервью соревнующихся, и еще много чего добавил, но, будучи самым сильным претендентом на победу, Следопыт не получит возможности завоевать зрительскую симпатию. Именно поэтому при редактировании эти кадры перебивает только его изображение с суровым взглядом на фоне белой стены и со словами: «Я здесь не для того, чтобы участвовать. Я здесь, чтобы победить».

Его стратегия проста: быть лучше остальных.

Следопыт медлит. Камера перемещается над быстрым потоком и через густую листву туда, где Официантка смотрит на компас. На ней черные брюки для фитнеса и едко-зеленый спортивный лифчик, который удачно подчеркивает рыжие локоны, свободно падающие ей на плечи. Фиолетовая косынка повязана у нее на шее вместо шарфика. Ростом она почти метр восемьдесят, грудь маленькая. Талия у нее тонюсенькая – «Непонятно, где у нее кишки помещаются», – будет издеваться какой-нибудь тролль в Сети. Лицо длинное и бледное, по коже размазан густой слой крем-пудры со слабой защитой от ультрафиолета. Тени на веках подобраны под цвет лифчика и блестят.

Официантке не надо перебираться через реку: ей достаточно с помощью компаса пройти на юго-запад через лес. Для нее это непросто, и камера это передает: Официантка с обрамляющими ее сильно накрашенное лицо локонами стоит и, поворачиваясь на месте, рассматривает незнакомый прибор. Она прикусывает нижнюю губу: отчасти из-за недоумения, а отчасти потому, что считает, будто это сексапильно. Это правда – в определенном смысле. Пусть Официантке двадцать два года, она высокая и сильно красится, но с прикушенной губой она кажется очень юной. Она похожа на нимфетку.

– Север – это красный или белый конец? – спрашивает она.

Ей велели озвучивать свои мысли – и она будет это делать. Часто.

Секрет Официантки, о котором зрителям не расскажут, в том, что она никаких заявок не подавала. Ее завербовали. Тем, кто принимал решения, понадобилась привлекательная, но по сути беспомощная женщина, предпочтительно рыженькая, поскольку они уже подобрали двух брюнеток и блондинку – не платиновую, но достаточно светловолосую, чьи волосы на солнце будут выгорать. Да, подумали они: красивая рыженькая хорошо дополнит состав.

Приятель приятеля сказал, что знает такую.

– Так, – говорит Официантка, – красный конец – это указатель. Значит, север должен быть там. – Она поворачивается на месте, снова прикусывая губу. Стрелка останавливается на «С». – А мне надо идти… на юго-восток. – И хотя компас размечен достаточно ясно, она повторяет нараспев: – Север – запад – юг – восток.

Она идет прямо на юг, потом бормочет себе, что запад слева, и направляется правее. Сделав несколько шагов, она останавливается.

– Стоп, – говорит она. Она снова смотрит на компас, ждет, чтобы стрелка остановилась, и поворачивает налево. Наконец-то она двигается в нужном направлении. Тихо посмеявшись, она восклицает: – Не так уж это и трудно!

Официантка знает, что вряд ли победит – но она здесь не для этого. Ей нужно произвести впечатление на режиссеров, на зрителей, на кого угодно. Да, она работает официанткой в закусочной, но в шесть лет снималась в рекламе карамели и считает себя в первую очередь актрисой, во вторую – моделью, и только в третью – официанткой. Проходя между деревьями, она думает о том, что не собирается высказывать вслух. Она говорит себе, что это – ее счастливый билет.

На берегу реки Следопыт решает, что шаткий камень – это сравнительно небольшой риск и что известное препятствие лучше неизвестного. Он делает прыжок. Режиссер замедлит эти кадры, словно это документальный фильм о природе, а Следопыт – именно тот хищный кот, которым, по собственному мнению, он был в прошлой жизни. Зрители смогут оценить силу его ног, длину его шага. Они увидят (некоторые уже заметили, но крупный план привлечет внимание остальных) его странную, но запоминающуюся обувь: желтый логотип на середине стопы служит крошечным ярким всплеском на темном фоне. Они обратят внимание на то, как каждый отдельно облаченный палец ноги цепляется за камень. Они отметят его быстроту и уверенность, то, как хорошо Следопыт управляет своими движениями, и некоторые подумают: «Надо бы и мне купить такие». Однако обувь Следопыта – только элемент его владения телом, которое так прекрасно выражается в его прыжках с камня на камень, пролетах над бурлящей водой. В движении его тело кажется более длинным, чем в неподвижном состоянии, – и в этом он тоже похож на представителя семейства кошачьих.

Его правая стопа встает на шаткий камень – и тот кренится вперед. Это – важный момент. Если Следопыт упадет, он станет одним персонажем. Если он пробежит дальше без проблемы – станет другим. Кастинг закончен – но только официально.

Следопыт раскидывает руки, чтобы удержать равновесие, демонстрируя красную косынку, повязанную на правом запястье в виде браслета, и проявляет нетипичную для себя неловкость: он покачнулся. Но затем он следует за движением камня – и перепрыгивает на следующую опору, которая стоит надежно. Еще несколько секунд – и он уже на другой стороне, совершенно сухой, начиная с коротко остриженных волос и кончая разделенными пальцами ног – сухой, не считая чуть повлажневших подмышек, которых зрителям не видно. Он поправляет лямки своего удобного, почти пустого рюкзака и углубляется в лес, направляясь на испытание.

То, как он покачнулся, вырежут. Следопыта будут изображать стойким, непреклонным.

Тем временем Официантка спотыкается о корень и роняет компас. Она наклоняется, чтобы его поднять, и благодаря этому движению ее грудь выгодно обрисовывается – как она и хотела.

Два полюса сближаются.

Между этими противоположностями – Ковбой. На нем традиционная шляпа, которая кажется почти такой же видавшей виды, как и его грубое, заросшее щетиной лицо. Он непринужденно шагает по лесу. Он повязал свою желтую косынку так, как настоящие ковбои носят банданы, – на шее узлом сзади, так чтобы натянуть на рот и нос в пыльную бурю. Он в тысяче километров от своего мустанга, однако на его сапогах все равно шпоры. Шпоры – дань камерам: Ковбою их выдал режиссер-постановщик. Забрав их, Ковбой покрутил одно колесико. Тупая кромка – но все-таки кромка. Он решил, что это может оказаться полезным. Ему хотели также выдать полосатое пончо, но от него он оказался.

– А что дальше? – возмутился он. – Захотите, чтобы я носил с собой мексиканские тортильи и перец халапеньо?

Предков Ковбоя когда-то относили к метисам, и власти на них не обращали внимания. Его дед ночью пересек границу и устроился сгребать навоз и доить коров на небольшом ранчо. Спустя много лет он женился на дочери босса, унаследовавшей семейный бизнес. Их светлокожий сын женился на темнокожей швее из Мехико. В результате этого союза у Ковбоя кожа смуглая, и в его пятьдесят два года его лохматые длинноватые волосы такие же контрастно черно-белые, как его взгляды относительно добра и зла.

Между Ковбоем и испытанием нет препятствий. Компетентность – или ее отсутствие – это не главная его черта. Зрителям демонстрируется его гордая походка наездника. Его характер определяется в считаные секунды.

В Азиаточке разобраться не так просто. На ней рабочие брюки защитного цвета и синяя клетчатая рубашка. Волосы у нее длинные и прямые, завязанные в простой угольно-черный конский хвост. Их цвет подчеркивает ярко-желтая косынка, которой она покрыла голову, завязав узлом на затылке. Азиаточка использует только ту косметику, которую ей навязали: карандаш для глаз делает их еще более длинными, а сверкающая розовая помада заставляет ее казаться совсем девчонкой.

Она осматривается, выходя из леса на поле. В центре поля ждет какой-то мужчина.

Позади мужчины, на дальнем краю поля, на солнце выходит Пилот.

Выбирая представителя военных, режиссеры предпочли классику – и избранный ими мужчина действительно классический: коротко подстриженные светлые волосы блестят на солнце, зоркие голубые глаза, сильный подбородок, постоянно выпяченный вперед. На Пилоте джинсы и футболка с длинным рукавом, но идет он так, словно на нем парадная форма. Держится он очень прямо, отчего кажется выше своих ста семидесяти сантиметров. Его темно-синяя косынка – чуть темнее, чем мундир ВВС, – завязана у него на ремне слева.

Этого человека назвали Пилотом, однако в сведениях о нем преднамеренное умолчание. Там не будет упоминания о том, что именно он пилотирует. Большинство зрителей решат, что истребители, именно такое впечатление у них и хотят создать. На самом деле Пилот не летчик-истребитель. Он перевозит грузы: баки и амуницию, аккумуляторы и катушки проволоки, журналы и шоколадные батончики, чтобы заполнить полки магазинов, которые США любезно создают в расположении своих войск. Он – поджарый круглогодичный Санта-Клаус, привозящий подарки от милой тетушки Салли. В организации, где пилоты истребителей – божества, а пилоты бомбардировщиков управляют самим солнцем, ему досталась неблагодарная работа.

Пилот и Азиаточка встречаются в центре поля, приветственно кивают друг другу и встают перед мужчиной, который их здесь ждал. Перед ведущим. Его не покажут, пока он не заговорит, а заговорит он только тогда, когда соберутся все двенадцать участников.

Следопыт выскальзывает из леса позади ведущего. Ковбой с востока, а с ним – высокий рыжеволосый белый мужчина тридцати с чем-то лет со светло-зеленой банданой. Вскоре участники начинают сходиться со всех сторон. Белая женщина под тридцать со светлыми волосами и в очках. У нее на запястье ярко-голубая косынка. Немолодой чернокожий, белый, едва вышедший из подросткового возраста, мужчина-азиат, которого могут счесть пареньком, но которому на самом деле двадцать шесть. Еще один белый тридцати с небольшим, и латиноамериканка, чей возраст не имеет значения, потому что грудь у нее громадная, настоящая и достаточно молодая. На каждом – косынка определенного цвета. Последней появляется Официантка, которая удивляется, обнаружив, что на поле собралось уже так много народа. Она прикусывает нижнюю губу – и Пилот ощущает прилив интереса.

– Добро пожаловать, – говорит ведущий, полузабытая звезда тридцати восьми лет. Он надеется возродить свою карьеру – или хотя бы выплатить карточные долги. Он стереотипно хорош собой, с темно-русыми волосами и карими глазами. В нескольких популярных блогах его нос назвали «римским», и он сделал вид, будто ему это слово знакомо. На ведущем спортивная одежда, и на всех кадрах, где он говорит, обязательно будут показывать его грудь, на которой гордо значится спонсор программы. – Добро пожаловать, – повторяет он более низким, нарочито мужественным голосом и решает, что при записи звука будет говорить именно так. – Добро пожаловать в «Лес».

Негромкое жужжание привлекает внимание участников. Пилот первым оборачивается.

– Блин! – говорит он.

Это нетипичная ошибка – и первое ругательство, которое удалят. Остальные тоже поворачиваются. Позади группы белый с серым беспилотник шириной полтора метра с объективом камеры в центре завис на высоте глаз. Слышатся новые потрясенные ругательства, а светловолосая женщина бормочет:

– Круто!

Беспилотник бесшумно взмывает в небо. Несколько секунд – и он уже достаточно далеко и достаточно тих, чтобы стать практически незаметным.

– Куда он улетел? – шепотом спрашивает Официантка.

К тому моменту, как она заканчивает свой вопрос, различить беспилотник на фоне облаков и неба может только Следопыт.

– Это – один из множества глаз, которые будут за вами наблюдать, – сообщает группе ведущий.

Он говорит очень многозначительно, но на самом деле это их единственный беспилотник: поскольку участники большую часть времени будут находиться под деревьями, его используют в основном для начальных кадров.

– А теперь начнем, – говорит ведущий. – В ближайшие несколько недель вам предстоит продемонстрировать ваши умения, и вам понадобится вся ваша стойкость. Однако у вас будет выход. Если испытание окажется слишком сложным или вы почувствуете, что не выдержите еще одной ночи под зуд комаров, просто скажите: «Ад тенебрас деди» – и все закончится. Запомните эту фразу. Это ваш выход. – С этими словами он раздает всем участникам карточки. – Ваш единственный выход. Мы записали эти слова, чтобы вы могли их выучить. «Ад тенебрас деди». Я хочу, чтобы вы четко поняли: стоит вам произнести эту фразу – и пути назад не будет.

– А что она означает? – спрашивает Ковбой.

– Вы скоро это поймете, – самодовольно обещает ведущий.

Черный Доктор ниже и толще Следопыта, кожа у него посветлее – и у него эспаньолка. Свою горчичную косынку он повязал на голову. Выгнув седоватую бровь, он смотрит на карточку. Тут изображение переключается на снятое крупным планом начальное интервью. Вокруг эспаньолки видна пробивающаяся щетина.

– Это латынь, – говорит будущий Черный Доктор. – Ночи я сдаюсь. Или темноте… точно не уверен. В данных обстоятельствах это немного претенциозно, но я рад, что фраза для эвакуации предусмотрена. Приятно знать, что выход есть. – Немного помолчав, он добавляет: – Надеюсь, все смогут ее вспомнить.

А потом – ведущий. Сидя на раскладном стуле у разожженного днем костра, он обращается прямо к зрителям.

– Участники знают не все, – говорит он. Его негромкий голос и наклоненная вниз голова приглашают зрителей разделить с ним этот секрет. Вся его поза говорит: «Теперь мы все – участники заговора». – Они знают, что никого не будут исключать голосованием, что это – забег, а вернее, серия небольших забегов, в которых они приобретают и теряют очки. Но они не подозревают, что у этого забега нет финишной черты. – Он подается вперед – и точно то же сделают зрители. – Игра будет продолжаться до тех пор, пока не останется только один человек, а единственный выход из нее – это сдаться. – Никто не знает, сколько продлится шоу – ни его создатели, ни участники. В их контрактах было сказано «не меньше пяти недель и не больше двенадцати», хотя в сноске на самом деле оговаривается шестнадцать недель в случае соответствующих условий. – «Ад тенебрас деди», – говорит ведущий. – Другого пути нет. И участники поистине в потемках.

Небольшая серия интервью на неопределенно-природном фоне.

Официантка:

– Что я сделаю сразу, если выиграю? Поеду на море. Ямайка, Флорида… не знаю… куда-то, где по-настоящему здорово. Возьму с собой подруг, и будем целый день сидеть на пляже и пить «Космополитен» и все, что заканчивается на «-тини».

Ковбой, честно пожав плечами:

– Я здесь ради денег. Не знаю, что для нас приготовили, но я эти слова говорить не собираюсь. Мои ребята остались присматривать за ранчо, но я хочу, чтобы они получили высшее образование, а я не могу его оплатить и лишиться их рабочих рук. Я здесь из-за этого – ради моих ребят.

Светловолосая женщина в очках с коричневой оправой. В видео, которое она отправила со своей заявкой, у нее на руке сидела желтая шипастая ящерица, и режиссеры увидели в ней не просто блондинку.

– Я знаю, что это будет звучать смешно, – говорит она, – но я здесь не ради денег. То есть я не отказалась бы получить четверть миллиона долларов, но я бы подписала контракт, даже если бы приза не было. Мне почти тридцать, я замужем уже три года, пора делать следующий шаг. – Зверинец нервно вздыхает. – Дети. Пора заводить детей. Все мои знакомые говорят, что с детьми все по-другому, что твоя жизнь меняется, что твое время больше тебе не принадлежит. Я к этому готова, я согласна пожертвовать частью своей индивидуальности и – да – разума. Но до того, прежде чем я сменю свое призвание и стану просто мамой, я хочу еще одно, последнее, приключение. Вот почему я здесь – и вот почему я не сдамся ни в коем случае.

Она демонстрирует кусочек бумаги со спасательной фразой – и рвет его пополам. Этот поступок чисто символический (фразу она заучила), но, несмотря на всю его демонстративность, она совершенно искренна.

– Ну вот, – говорит она, глядя в камеру с хитроватой пристальностью, прячась за серьезностью улыбки: – Начинайте.

3

Я лежу в своем укрытии до глубокой ночи, но не могу заснуть из-за напряжения, которое ощущаю во всем: в ногах, в плечах, в спине, на лбу, в глазах. Подъемы ступней у меня вопят, словно только ходьба заставляла их молчать весь день. Мое восстановившее водный баланс тело пульсирует, изменившись и требуя чего-то еще.

В конце концов выталкиваю рюкзак из укрытия и выползаю в темноту. Листья у меня под коленями и ладонями хрустят и ломаются, а развязанные шнурки тянутся змейками. Холодный воздух щиплет мне щеки. Я замираю, прислушиваясь к сверчкам и лягушкам. Ручей, ветер. Кажется, я слышу невидимую луну. Звучит одиночество: среди множества разнообразных звуков те, что издает человек, принадлежат только мне. Я встаю, не надевая зацепленные за застежку рюкзака очки. Без них я вижу только распадающиеся на пиксели оттенки серого. Поднятые к груди ладони светлые: очертания у них почти четкие. Тру основание безымянного пальца и заново переживаю тот беспокойный трепет сердца, с которым сняла свое обручальное кольцо из белого золота. Помню, как положила его в коробочку с бархатной подушкой, а коробочку убрала в верхний ящик туалетного столика. Мой муж был в тот момент в ванной, подравнивал бороду до щетины, которая мне больше всего нравится. Пока мы ехали в аэропорт, он разговаривал больше, чем я: мы поменялись ролями.

– Ты всех поразишь, – сказал он. – С нетерпением буду ждать показа.

Потом, во время короткого перелета до Питтсбурга, я давилась рыданиями и прижималась лбом к иллюминатору, делясь своими тревогами с небом, а не с храпящим слева незнакомцем. Раньше отъезды давались мне не так тяжело, но пока я не встретилась с будущим мужем, все было иначе. До того когда я уезжала из родного городка в университет или в то лето, когда путешествовала от хостела к хостелу по Восточной Европе, или провела полгода в Австралии после окончания университета Южной Каролины, мой страх всегда был разбавлен достаточной порцией предвкушения, которое его уравновешивало. Уезжать всегда было страшно, но никогда не было тяжело. А вот на этот раз я оставляла позади не только привычное – я оставляла счастье. Это совсем другое дело, и я раньше не подозревала, насколько другое.

Я не жалею, что ездила в Нью-Йорк, в Европу, в Австралию. Не уверена, что жалею о своем приезде сюда, но действительно жалею о том, что оставила дома обручальное кольцо – какие бы инструкции мне ни давали. Без этого кольца оставленная мной любовь кажется слишком далекой – скорее грезой, чем реальностью. И все другие наши планы кажутся такими же нереальными.

– Когда ты вернешься, мы найдем хорошую собаку, – пообещал он в аэропорту. – С какой-нибудь нелепо длинной кличкой.

– Она должна любить детей, – ответила я, потому что именно это должна была сказать: ведь именно поэтому я уезжала.

Даже в тот момент слезы были совсем рядом и сжимали мне горло. Услышав их, муж крепко обнял меня.

– Знаю, – сказал он. – Начну присматриваться, пока тебя не будет.

Интересно, присматривается ли он прямо сейчас. Сидит за работой допоздна, но на самом деле просматривает сайт «Петфайндер» или заходит на страницу сообщества, которое пристраивает борзых: мы узнали о нем за несколько недель до моего отъезда. Или, может, наконец собрался выпить с новым коллегой, который, по его словам, кажется немного растерянным.

А может, он сидит дома, не включая свет, и думает обо мне.

Я стою одна в серой ночи и смотрю, как серые листья летят на сером ветру – и тоскую о нем. Мне так нужно почувствовать, как его грудная клетка бьется у меня под щекой, когда он смеется! Мне нужно услышать, как он жалуется, что проголодался или что у него ляжка болит, чтобы я могла отмахнуться от собственного дискомфорта и быть сильной ради нас двоих, а не только ради меня одной.

Здесь у меня от него остались только воспоминания, и с каждой ночью он кажется все менее реальным.

Я вспоминаю мою последнюю подсказку. «Дом, милый дом». Не место назначения (не думаю, чтобы мне было велено пройти пешком до дома почти триста километров), но направление. И насмешка.

У меня бурчит в животе. Громче, чем сверчки и лягушки, громче, чем мое одиночество, – и я вдруг вспоминаю, каково это – чувствовать голод, а не просто знать, что мне следует поесть. Радуясь нашедшемуся делу, я выуживаю из рюкзака студенческую смесь и вскрываю пакет. Высыпаю себе на ладонь порцию орехов и сухофруктов примерно на сто калорий. Жалкие крохи, горсточка маленького ребенка. Я загибаю край пакета и прячу его в карман куртки. Сначала съедаю залежалый изюм, приправляя каждую ягодку арахисом, миндалем или расколотыми половинками кешью. Четыре шоколадные капельки оставляю напоследок. Я кладу их все сразу на язык, прижимаю к небу и чувствую, как раскалываются их тонкие оболочки.

Раньше я боялась, что моя потребность в нем – это слабость. Что любой отказ от независимости – это предательство моей личности, измена той силе, которая всегда помогала мне перемещаться от привычного в неизвестность. Из провинции в большой город, из большого города – в чужую страну. Я все время рвалась, все время надрывалась – пока не познакомилась с ним, добродушным, спортивным инженером-электриком, который легко зарабатывал шестизначные цифры, пока я едва наскребала сорок тысяч в год, рассказывая восьмилеткам о различиях между млекопитающими и пресмыкающимися. Только спустя два года я окончательно убедилась в том, что ему на это наплевать, что он никогда не будет тыкать мне в лицо разницей в наших доходах. К тому моменту, когда я сказала ему «да», я уже поняла, что существует разница между компромиссом и взаимопомощью и что для того, чтобы полагаться на другого, нужно обладать особой силой.

Или, может быть, мне просто надо было себя в этом убедить, чтобы оправдать комфорт теперешней жизни.

Кусочек конфеты впивается мне в десну – почти болезненно – а потом тает. Я чувствую вкус дешевого молочного шоколада: это скорее ощущение сладости, чем реальный букет. Я наклоняюсь, растягивая икроножные мышцы. Спутанная масса волос, которая когда-то была конским хвостом, падает через плечо, а пальцы замирают примерно в двадцати сантиметрах от пальцев ног. Мне уже много лет не удается дотянуться до носков, не сгибая колен, но это расстояние должно было быть намного меньше. Я даже за щиколотки себя ухватить не могу, и это ощущается, как неудача, как странная измена. В течение нескольких недель перед моим отъездом мы с мужем устраивали ежевечернее «стратегическое планирование»: свернувшись рядом в постели, придумывали, что мне можно сделать, чтобы победить. Растяжка была одним из моментов, которые мы обсуждали: как важно сохранить гибкость. Постучав себя по лодыжкам, я даю себе слово, что буду разминаться каждое утро и каждый вечер. Ради него.

Мне хотелось чего-то важного. Так я и сказала ему прошлой зимой: с этих слов все и началось. «Одно последнее приключение, а потом начнем думать о ребенке», – сказала я.

Он понял. Согласился. Именно он нашел ту ссылку и предложил мне подать заявку. Хоть мне и становится все труднее его ощущать, я знаю, что он смотрит шоу, и знаю, что он мной гордится. У меня были срывы, но я делаю все, что могу. Я не сдаюсь. И знаю, что стоит мне вернуться домой, и та отдаленность, которую я сейчас чувствую, испарится.

Но я все равно жалею, что на мне нет моего кольца.

Я заползаю обратно в укрытие, продолжая об этом думать.

Спустя несколько часов, наблюдая из моего укрытия, как светлеет небо, я думаю о том, что не засыпала, вот только я помню свой сон, значит, все-таки спала. В нем была вода: я была на причале или в лодке и уронила его, моего вырывавшегося и агукающего маленького мальчика, который плохо умещался у меня на руках… и почему он вообще у меня был? Он выскользнул из рук, а мои ноги приросли к месту, и я смотрела, как он погружается в бездонную морскую глубину. Изо рта у него вырывались пузыри от крика, который звучал как радиопомехи, а я стояла, беспомощная и растерянная.

Чувствуя себя совершенно вымотанной, я выползаю из укрытия и снова разжигаю костер. Пока греется вода, доедаю остатки студенческой смеси, смотрю на пламя и жду, чтобы этот сон забылся, как всегда забываются неприятные сны.

Еще в университете у меня начались кошмары, в которых я убивала случайно зачатых детей. Секс был для меня новинкой, и каждый мой опыт сопровождался страхом, что презерватив порвется. Случайная близость приводила к нескольким неделям регулярных снов, в которых я забывала своего новорожденного ребенка и то оставляла в раскалившейся под солнцем машине, то отворачивалась, и он скатывался со стола на цементный пол. Один раз младенчик выскользнул у меня из потных рук на вершине горы, и я смотрела, как он катится вниз к шоссе, казавшемуся тонкой ниткой. Хуже всего обстояли дела, когда я начинала с кем-то встречаться, когда это была не просто совместная ночь, а проявление любви – или хотя бы приязни. Годам к двадцати пяти такие кошмары начали сниться мне все реже и полностью прекратились уже через год после того, как я встретилась с мужем – первым человеком, вместе с которым почувствовала, что когда-то в будущем буду готова иметь детей.

Эти сны возобновились в ночь после испытания в домике. Не каждую ночь, насколько я помню, но почти каждую. А иногда даже в моменты бодрствования. Мне даже не надо закрывать глаза – достаточно просто перестать фокусировать взгляд, и я его вижу. Всегда «его». Это всегда мальчик.

Наполнив фляжки, я раскидываю укрытие и тушу костер. А потом снова выхожу на пропеченную солнцем сельскую дорогу, по которой уже много дней иду примерно на восток. Я повесила компас на шею и время от времени проверяю направление.

Я иду уже час, когда неотвязная боль в шее напоминает, что я не делала растяжку. Всего несколько часов беспокойного сна – и я уже забыла свое обещание. «Извини», – беззвучно говорю я, поднимая лицо к небу. Расправляю плечи и выпрямляюсь, продолжая идти. «Вечером», – думаю я. Вечером растяну все мои ноющие мышцы.

Я следую за поворотом дороги и вижу впереди серебристый седан, съехавший с дороги. Все колеса, кроме левого заднего, сошли с покрытия и утонули в грязи. Я настороженно иду по следу его заноса. Фляжка бьет по ноге. Совершенно ясно, что машину поставили здесь специально. Внутри должны оказаться припасы или подсказка.

Меня начинает подташнивать. Стараюсь, чтобы нервозность не отражалась на лице: я не вижу камер, но уверена, что они спрятаны в ветвях ближайшего дерева и, наверное, в самой машине. Возможно, где-то рядом и беспилотники: парят, наблюдают.

«Ты сильная, – говорю я себе. – Ты смелая. Ты не боишься того, что может оказаться в этой машине».

Я заглядываю в окно со стороны водителя. Место водителя пустует, а рядом с ним видны только остатки фастфуда: промасленные бумажки, большой пенопластовый стакан с обгрызенной соломинкой и крышкой в коричневых пятнах.

Заднее сиденье застелено смятым одеялом, а за сиденьем пассажира пристроена небольшая красная сумка-термос. Дергаю ручку задней дверцы, и она открывается со звуком, которого я не слышала уже несколько недель: щелчок отходящего запора, такой характерный и в то же время такой обыденный. Я слышала этот звук тысячи раз, десятки тысяч… может, даже сотни тысяч. Этот звук ассоциируется у меня с расставанием. Эта ассоциация раньше оставалась на уровне подсознания, но сейчас, когда я открываю дверь, слышу этот щелчок, я ощущаю, как мой страх сменяется чувством облегчения.

«Ты уезжаешь. Ты отсюда выбираешься. Ты едешь домой». Не мысли, а бессловесные заверения, которые я адресую самой себе. «С тебя хватит, – говорит мне мое тело. – Пора ехать домой».

И тут меня накрывает запах, а через мгновение – осознание.

Я отшатываюсь и спотыкаюсь, спеша поскорее отдалиться от их разлагающейся бутафории. Теперь я вижу их реквизит: отдаленно человеческую фигуру под одеялом. Она маленькая. Крошечная. Вот почему я не заметила ее через окно. Шар не-головы был прислонен к двери и теперь чуть свисает с сиденья. Из-под покрывала выскальзывает прядка темно-каштановых волос. Кочки, которые должны были изображать ноги, едва доходят до середины сиденья.

Они не в первый раз изображают ребенка, но раньше брошенных детей не изображали.

– Ну, ладно, – шепчу я. – Это дерьмо уже стало скучным.

Но это совсем не скучно. Каждый раз реквизит такой же ужасный и пугающий, как и предыдущие. Их было уже четыре – пять, если считать ту куклу. Я захлопываю дверь, и этот звук, который у меня ассоциировался с победным приездом, еще сильнее разжигает мой гнев. Я ударила по не-ребенку, прищемила дверцей бутафорскую прядь темных волос.

Неужели эти волосы настоящие? Может, какая-то женщина где-то обкорнала себе волосы, решив, что ее кератиновые нити придадут мужества ребенку, который борется с раковой опухолью, а в результате они стали частью этой мерзкой игры? Смотрит ли нас донор, опознает ли она эти волосы? Почувствует ли она удар этой автомобильной двери собственной головой?

«Прекрати. Прекрати немедленно».

Я перехожу к противоположной стороне машины, делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание и распахиваю дверь с этой стороны. Выдернув термос из машины, я захлопываю дверь. Звук отдается у меня в голове.

Не выпуская термос, опускаюсь на землю перед машиной и прислоняюсь к бамперу. Кажется, мои зубы срослись, верхние с нижними: они даже трясутся от того, с какой силой я их стиснула. Я сижу, закрыв глаза, и стараюсь разжать челюсти.

Первый поддельный труп я увидела в конце командного испытания. Кажется, третьего. Или четвертого? Вспомнить сложно. Мы трое – я, Хулио и Хизер – шли по следам: красные пятна на камнях, отпечаток ладони в грязи, нитка, запутавшаяся в колючих ветках. Мы заблудились и потеряли след, пересекший ручей. Хизер споткнулась, налетела на какой-то пень и начала скулить из-за отбитого пальца, словно ногу сломала. Мы потратили массу времени и в результате не прошли испытание. Группа Купера и Этана была первой, конечно. Позже Купер сказал мне, что они нашли свой объект с якобы разбитой головой у скального обрыва.

Мы увидели, как наш срывается со скалы.

Я заметила под курткой страховку. Я увидела веревку. Но все равно.

Внизу мы нашли перекореженную гадость, вымазанную кисельной кровью. В тот первый раз все выглядело не слишком правдоподобно, но все равно вызвало шок. Манекен из латекса и пластмассы в джинсах, из которых нам надо было извлечь бумажник. Хизер зарыдала. Хулио прижал шляпу к груди и начал бормотать молитву. Действовать предоставили мне. Когда я достала бумажник, нервы у меня были натянуты, и истерика Хизер заставила меня сорваться. Не помню, что именно я орала, но точно знаю, что назвала ее «куклой», потому что потом еще подумала: «Какое странное слово я выбрала». Помню, что все потрясенно на меня уставились. Я так старалась быть милой, такой, чтобы за меня болели, чтобы за меня голосовали, если дойдет до этого. Но это было уже чересчур.

После завершения того испытания я решила, что наконец поняла, на что способны организаторы шоу. Мне казалось, я понимаю, насколько далеко они готовы зайти в своих неожиданностях. Я извинилась перед Хизер – настолько искренне, насколько смогла, если учесть, что говорила я в тот момент то, что думала, и жалела только о том, что произнесла это вслух, – и постаралась себя приготовить ко всему.

Я чувствую, что с каждым днем становлюсь все более черствой. Даже когда от неожиданности даю слабину, даже когда эта маска сползает, по-моему, она каждый раз ложится все надежнее, словно мышца, которая становится сильнее от тренировки. Мне противна моя черствость и то, что это отвращение только усиливает мою бессердечность. Мне противно, что я уже прогоняю мысль о бутафорском ребенке и думаю только о сумке-термосе.

Я нажимаю кнопку и тяну ручку, откидывая крышку.

Пластиковый мешок с зеленой и белой плесенью. А под ним – пакет с соком. Гранатово-черничный. Я вытаскиваю сок и закрываю термос. Такое ощущение, будто надо вернуть термос в машину, следуя тому же принципу, по которому я каждое утро разрушаю свои шалаши, возвращая все к естественному состоянию. Но тут дело другое: в появлении этой машины и этого термоса нет ничего естественного. Я встаю и ногой заталкиваю термос под бампер. В следующую минуту с пакетом сока в руке я снова пускаюсь в путь.

Интересно, доберусь ли я до дома, не натолкнувшись на границу территории и не отыскав очередной подсказки? Дадут ли мне пройти настолько далеко? Может, мне проложили коридор до самого побережья? Теперь я готова поверить даже в такое. Или, может, я вообще не направляюсь на восток. Может, восходы и закаты уже превратились в какой-то трюк. Может, мой компас испортили и моим магнитным севером на самом деле дистанционно управляют, заставляя меня неосознанно бродить по спирали, так что я никогда не попаду домой.

Может, я всего лишь жидкость, воронкой стекающая в слив.

4

– Правила вашего первого испытания очень простые, – объявляет ведущий, стоя на поле в мягком утреннем свете. – У каждого из вас есть косынка и компас, окрашенные в отведенный вам цвет. На протяжении этого приключения все, что предназначено именно вам, будет помечено вашим цветом. Начиная, – тут он поворачивается, указывая на ряд коротких раскрашенных палок, расставленных на поле, – вот с них. Используя свой компас, вы должны найти дорогу к ряду контрольных точек и, в конце концов, к ящику с пакетом. Не вскрывайте пакет. – Ведущий улыбается и обводит взглядом шеренгу участников, а потом засовывает большие пальцы в передние карманы брюк, принимая непринужденную позу, которая подразумевает, что ему известно нечто такое, чего участники не знают. – Найдите свои цвета и займите места, – говорит он.

Официантка уже держит компас в руке. То же сделали еще двое: Следопыт и Зверинец. Зверинцу не понадобился компас, чтобы найти место сбора, но она все равно достала его из рюкзака, как только началась съемка. При этом она улыбнулась – и улыбалась, пока шла, без нужды держа его в руке, направляясь почти строго на север, следуя тропинке, которая, как ей было сказано, приведет ее к первому испытанию. Она продолжает улыбаться, снова глядя на точку краски, которую сразу заметила: голубая. Именно благодаря этой веселой улыбке к ней с симпатией относятся коллеги и ученики в центре передержки и реабилитации диких животных: это не совсем зоопарк, но близко к тому. И режиссеры понимают, что эта веселая улыбка вызовет симпатии зрителей.

Зверинец видит свою палку – и ее быстрые шаги становятся почти припрыжкой. Несколько месяцев назад она прошла курсы по ориентированию. Она знает, что надо совмещать красный конец стрелки с буквой «С» и что компас надо держать перед собой на уровне груди. Она знает, что надо считать первый шаг как «и», а второй – как «раз». Она думает, что ей понравится применять свои знания на деле. Пока для нее все происходящее – развлечение. Она поспешно извлекает свои инструкции из пластиковой папки, лежащей рядом с голубой палкой.

Долговязый молодой белый мужчина с волнистыми рыжеватыми волосами проходит прямо перед Зверинцем.

– Прошу прощения, – говорит Красавчик сварливо, демонстрируя свою нервозность. Он терпеть не может дикую природу и страшно недоволен, что косынка, которую он заправил себе в нагрудный карман, как платочек, оказалась розовой. Он подал заявку на участие в этом шоу, потому что его раскрутили «на слабо». На самом деле тому, кто это предложил, и надо было бы здесь оказаться: более храброго человека он в жизни не встречал. Красавчик не ожидал, что его пригласят, и принял предложение из тщеславия – и потому, что ему нечем было заняться летом между первым и вторым курсами. Когда он понял, что съемки начнутся только в середине августа, контракт уже был подписан.

Создатели шоу единодушно решили, что враждебный тон, которым Красавчик заговорил с самой дружелюбной участницей, станет идеальной характеристикой его человеческих качеств. Он избран в качестве нелюбимого всеми персонажа. Не из-за его ориентации, ни в коем случае. Телережиссер заявит, что они просто разрабатывали тот вариант, который дал им первый кадр. Замкнутый круг. Ведь кадр выбрали они сами: это они выбрали тот момент, проявление одной из множества сторон личности этого человека. Его можно было показать каким угодно: испуганным, услужливым, любознательным… а его сделали гаденышем.

Около оранжевой палки неподалеку от Красавчика встает Биологичка: она повязала свою косынку как головную повязку, с узлом над ухом. Биологичка тоже сторонница однополой любви, но она не злодейка: видите, мы не предвзяты, скажут они. Но Биологичка, преподающая естественные науки в седьмом классе, являет собой самую безобидную разновидность лесбиянки: фигуристая и женственная, не демонстрирующая свои предпочтения. У нее длинные темные локоны, светло-коричневая кожа ухожена. Она довольно часто надевает на работу платья и всегда умело накрашена. Если бы мужчина-гетеросексуал представил ее с другой женщиной, то, скорее всего, мысленно поставил бы рядом и себя.

Пилот подходит к темно-синей вешке между Биологичкой и Красавчиком. Он отмечает большую грудь Биологички – сглаженную плотным спортивным лифчиком, но тем не менее явно пышную – а потом смотрит, как Красавчик со вздохом пытается стряхнуть с кончиков пальцев нервозность. Правило «Не спрашивай и не рассказывай»[2] давно отменено, и Пилот не считает, что Красавчик не обладает навыками, которые от них потребуются в ближайшие несколько недель. На самом деле он думает: «Готов спорить, что его взяли с нарушением правил».

Участники берут инструкции. Ведущий машет рукой, привлекая их внимание, а операторы осторожно расползаются, чтобы не попасть друг другу в кадр. Минуты сменяются секундами… Ведущий кричит:

– Внимание… Марш!

Следопыт стремительно шагает вперед, устремив взгляд на какой-то далекий объект. Ковбой двигается своей легкой походкой. Зверинец тихо усмехается и начинает отсчет про себя, держа компас на уровне груди. Красавчик шумно вздыхает, тревожно осматривается, а потом начинает изучать карту и компас, плохо соображая, что надо делать. Его явно не брали с нарушением правил. Официантка поворачивается на месте и встречается взглядом с Биологичкой: та пожимает плечами.

Инженер секунду наблюдает за другими, а потом указательным пальцем поправляет на переносице очки. Он повязал бежевую косынку с коричневым узором на шею, как Ковбой, но на этом долговязом американце с китайской кровью бандана смотрится совершенно по-другому. Инженер никогда в жизни не поступал необдуманно, если не считать нескольких вечеринок в колледже, когда обильные возлияния привели к тому, что он вел себя нехарактерно. Один раз он голышом пробежал по территории общежития. Было 4 утра, так что его видели только тот приятель, который взял его «на слабо», и еще двое. Инженер гордится этим эпизодом, тем, какую непосредственность он продемонстрировал. Ему хотелось бы чаще быть таким непосредственным. Именно поэтому он здесь и оказался: в результате хорошо продуманного решения поставить себя в такие условия, когда необходимо действовать спонтанно. Ему хочется научиться этому.

Инженер читает свою инструкцию: маркированный список.

– Сто тридцать восемь градусов, – говорит он. – Сорок два шага. – Он двигает поворотную часть на компасе и устанавливает метку, чуть не доходя до указателя 140 градусов. Он не знает, какой длины должен быть шаг, но собирается экспериментировать, пока ответ не станет понятен – а это случится быстро.

Двенадцать участников рассредоточиваются, словно молекулы газа, заполняя все поле.

Следопыт останавливается на опушке леса и запрокидывает голову, глядя вверх, на ветки дерева. А потом он подскакивает вверх, хватаясь обеими руками за толстую ветку. Все участники, повернувшиеся в эту сторону – их семеро, – замирают и смотрят на него, но зрителям покажут только Зверинца и Пилота. Зверинец округляет глаза: ее это впечатлило. Пилот поднимает брови и едва заметно качает головой.

Следопыт спрыгивает с дерева, мягко приземляясь на ноги на траву под деревом. В руке у него красный флажок. Он не хочет оставлять след – даже тот, по которому ему надо идти. Он выпрямляется, прячет флажок в карман, смотрит в инструкции и на компас – и направляется ко второй контрольной точке.

Черный Доктор пытается найти свою первую контрольную точку. Он делает две ошибки.

Первая ошибка: установив по компасу необходимые шестьдесят два градуса и повернувшись лицом в нужную сторону, он устремляет взгляд в землю и идет. Он боится пропустить флажок, если знак будет спрятан в высокой траве. Разумное соображение разумного человека. Однако он забыл о доказанном, хотя и необъяснимом факте: люди с завязанными глазами не в состоянии идти по прямой, а глядя в траву, Черный Доктор практически завязал себе глаза. С каждым шагом он немного – совсем немного – отклоняется вправо. Не очень сильно, но достаточно, чтобы потерять нужное направление.

Вторая ошибка: он считает каждый шаг, тогда как в ориентировании принят отсчет «и-раз-и-два». Когда Черный Доктор доходит до места, где, по его мнению, ему нужно остановиться, он обнаруживает только траву и невысокий кустарник. Он приостанавливается, чтобы понаблюдать за остальными, и видит, как Пилот и Ковбой находят свои флажки. Он видит, как Зверинец находит свой флажок. Он отмечает, что все трое делают это на краю поля – а он находится на его середине. Он определяет, где находится, выбирает взглядом дерево – и идет прямо к нему.

Он найдет свою отметку горчичного цвета не на том дереве, а на дереве левее – и удвоит количество шагов, указанных в инструкции для всех последующих контрольных точек.

Биологичка и Азиаточка усвоят тот же урок, и Инженер тоже. То же сделают двое белых мужчин, которых пока показывали только мельком: высокий заметен благодаря рыжим волосам, а второй и вовсе ничем особым не примечателен.

Официантка и Красавчик никаких уроков не извлекут. Они будут копошиться на поле, испытывая все более сильную досаду. Официантка четыре раза вернется к своей фиолетовой отметке и двинется примерно в нужном направлении, сначала бормоча, а потом и выкрикивая: «Раз-два-три-четыре», останавливаясь на сорока семи и начиная кружить на месте и вскидывать руки вверх. Она своими метаниями успеет вытоптать траву кругом.

Она садится, а Красавчик, тоже совершенно растерявшись, уходит со своей тропы и присоединяется к ней.

– По-моему, мы что-то делаем не так, – говорит он.

– Да неужели? – фыркает она и отворачивается.

Красавчик, похоже, в реальной жизни ей понравился бы, но здесь от него явно не будет пользы. Она понимает, что никто не станет помогать ей, если он будет ошиваться рядом, тоже нуждаясь в помощи.

Ведущего в кадре нет. Ему было велено отойти. Он проверяет свой сотовый, ожидая письмо от агента.

Следопыт добрался до четвертого флажка. Он лидирует. Пилот, Ковбой и Зверинец нашли по три. Биологичка стоит прямо под вторым: смотрит-смотрит – и, наконец, улыбается, увидев.

Успешные эпизоды мелькают быстро: в двухчасовой премьере надо показать очень много.

Инженер спотыкается, хватается за дерево – и тонкая ветка хлещет его по лицу. Он отшатывается и растирает место удара.

Через тридцать пять минут – или, с точки зрения зрителей, через восемь, включая перерыв на рекламу, – Следопыт находит свой красный ящичек. Он открывает его и видит красный сверток и листок бумаги. Он прочитывает записку только для подтверждения. Он догадался о конечной точке испытания по расположению контрольных точек. Через две минуты он во второй раз выходит на поле.

Официантка и Красавчик видят его – и на секунду Следопыт демонстрирует изумление. Ему не верится, что эти двое его опередили. Но тут Красавчик говорит: «Блин, что за шуточки!» – и Следопыт понимает, что они вообще еще не уходили с поля.

– Отлично! – говорит ведущий, возвращаясь из закадрового небытия. Он пожимает Следопыту руку.

– Вашу награду объявят, когда все вернутся. А пока у вас есть выбор: вы можете отдыхать или можете помочь другим, попавшим в затруднительное положение.

Он кивком указывает на Официантку и Красавчика. Официантка мрачна, а Красавчик крайне раздражен.

– Э… – говорит Следопыт. Это его первое слово в камеру после предварительного интервью. Ему не хочется помогать своим конкурентам, но оба выглядят настолько жалко, что ему трудно считать их серьезными соперниками. – Ладно, – говорит он. Он оставляет свой рюкзак и красный сверток у своей начальной-и-конечной точки. – Что вы уже пробовали сделать?

– Да все! – стонет Официантка.

– Что было сказано в инструкции. Мне дали неправильные инструкции! – заявляет Красавчик.

– Покажите-ка, – предлагает Следопыт.

Они начинают с Официантки и ее лиловой метки. Она поворачивается на тридцать градусов.

– Держи компас ровно и ближе к груди, – говорит Следопыт. Он демонстрирует это, прижимая край компаса к своему торсу. – Держи его прямо. – Официантка выполняет его указания. – Теперь посмотри вперед и найди ориентир. Дерево или одну из горных вершин. Что-то прямо по ходу. И отсчитывай шаги в том направлении.

– Ладно, – все так же уныло соглашается Официантка и шагает вперед.

– Считай вслух.

– Раз, – начинает она. – Два, три…

– Вот в чем проблема: шагом считаются две перестановки ноги.

Официантка округляет глаза, словно совершенно потрясена.

– Начни снова, – говорит Следопыт.

Официантка послушно возвращается к старту. Красавчик идет к розовой вехе, не дожидаясь подсказки: он понял, что совершил ту же ошибку.

На поле выходит Пилот. В сотне шагов справа и всего на несколько секунд позже там появляется Зверинец. У обоих раскрашенные коробки, синяя и голубая.

– Наперегонки ко мне! – объявляет ведущий.

Зверинец и Пилот кидаются к нему.

Пилот легко вырывается вперед, но тут его правая нога попадает в ямку. Боль пронизывает подвернутую стопу, и он начинает приволакивать ногу. Он старается беречь лодыжку и замедляет бег. Зверинец этого не видит: она бежит, выкладываясь. К ведущему она подбегает первой, намного опередив Пилота.

– Я его нашла! – кричит Официантка в дальней части поля.

Спустя несколько мгновений свой флажок находит и Красавчик.

– Эти двое только начали? – изумляется Зверинец.

Она тяжело дышит и поправляет очки. Следопыт кивает, меряя ее взглядом. Похоже, она в неплохой форме. Возможно, конкурентка. Он заметил внезапную хромоту Пилота, и хотя не сбросил его со счетов, но понизил в своем мысленном рейтинге.

– Ого! – говорит Зверинец. Коробочка от микрофона неприятно врезается ей в поясницу после бега. Поправив ее, она поворачивается к Пилоту. – Ты как?

Пилот бормочет, что у него все нормально. Ведущий пытается понять, следует ли вызывать фельдшера. Пилоту явно больно, но видно, что он пытается не обращать на боль внимания. И он может держаться на ногах. Ведущий решает, что травма срочных мер не требует. Он зачем-то сообщает Зверинцу и Пилоту, что они заняли второе и третье места, а потом молча стоит, дожидаясь остальных, пока первая тройка называет свои имена и ведет разговор ни о чем, который показывать не будут. В основном говорит Зверинец.

Следующим появляется Ковбой. На его правую шпору нанизался дубовый лист. Почти тут же приходит Биологичка. Спустя пять минут возвращается Инженер, а потом – Черный Доктор, который удивленно моргает при виде поля. Он не заметил, что его инструкции успешно провели его по большому кругу. Азиаточка и рыжеволосый мужчина бегут наперегонки, борясь за восьмое место.

Побеждает рыжеволосый, после чего горбится, пытаясь отдышаться. На нем простая туристическая одежда, а светло-зеленая косынка повязана выше локтя, словно жгут. Рядом с компасом на цепи у него болтается массивный золотой крест. Камера наезжает на крест, а потом идет записанное заранее заявление, потому что съемка не может выявить сути этого человека.

Там на нем нечто похожее на черную мантию университетского выпускника с вышитым белым воротником. Его рыжие волосы склеены лаком и закручиваются вверх, словно языки пламени.

– Есть три признака одержимости демоном, – говорит Заклинатель. У него скрипучий самодовольный тенор. Тыча пальцем в потолок, он продолжает: – Аномальная сила, когда маленькая девочка переворачивает внедорожник, а я такое видел. – К первому пальцу присоединяется второй. – Внезапное понимание языков, которые данный человек не имеет права знать. Латынь, суахили – какой угодно. – Третий палец. – Знание сокрытого… например, имени незнакомца или того, что заперто в сейфе, куда вы не имеете доступа. – Он убирает пальцы, запускает руку себе за ворот и вытаскивает золотой крест. – Отвращение к освященному – это само собой разумеется, конечно. Я видел, как от прикосновения креста начинает дымиться кожа. – Он нежно потирает большим пальцем свой амулет. – Я не официально признанный экзорцист, я просто мирянин и делаю, что могу, с помощью тех средств, что мне доступны. По моим подсчетам, я изгнал из этого мира смертных трех истинных демонов и помог двадцати с лишним людям, считавшим себя одержимыми, изгнать демона более метафорического сорта.

Он улыбается и в его глазах появляется нечто… Кто-то решит, что он сам себе не верит, что он играет роль, другие сочтут, что у него настоящая мания, а немногочисленные люди особого склада увидят в создаваемой им реальности свою собственную.

– Это – мое призвание, – говорит он.

На поле Заклинатель шумно дышит, стирает рукавом пот со лба и выпрямляется. Здесь он выглядит довольно обычно, но он непредсказуем: его выходки по мере необходимости будут использоваться, чтобы заполнить время – и чтобы испытать терпение других участников. Его необычность будет продемонстрирована остальным примерно через час, и все они подумают если не одно и то же, то приблизительно похожее, что-то вроде: «И сколько мне придется пробыть в лесу с этим психом?»

Через несколько минут после эффектного финиша Заклинателя приходит Банкир: последний из участников, которого покажут крупным планом. У него тускло-коричневые волосы и глаза, и нос как у ведущего, только чуть крупнее. Его черно-белая косынка повязана широким хайратником – и криво. Банкира взяли для количества. Уже одна его работа вызовет у зрителей антипатию: они решат, что ему не нужны деньги, что он их не заслуживает и что его участие в шоу доказывает бесконечную жадность, присущую всем представителям его профессии. Он обманщик, паразит, человек, лишенный принципов.

Банкира можно запихнуть в этот шаблон, но он подходит ему, как ботинок на пару размеров меньше нужного. Он рос старшим сыном в еврейской семье, принадлежавшей к среднему классу. Многие его ровесники подростками пребывали в тумане травки и апатии, а Банкир усердно трудился. Он учился, он заработал право стать студентом одного из престижных университетов. Компания, в которой он работал с момента окончания учебы, процветала даже во время спада. Руководство удваивает благотворительные пожертвования Банкира – пожертвования всех служащих – и не просто ради снижения налогов. Банкиру надоело защищать свой выбор карьеры. Он здесь на время отпуска, чтобы испытать себя и усвоить новые умения – и чтобы сбежать от тех ненавистников элитарности, которые твердят, что хотят отправить своих детей в лучшие учебные учреждения и найти им доходную работу, а потом презирают любого взрослого, который вырастает из ребенка, сделавшего именно так.

Через двадцать восемь минут реального времени после финиша Банкира на поле выбирается Официантка. Ведущий дремлет под зонтом. Большинство участников болтают: им скучно и они перегрелись на солнце. Они встречают девушку довольно прохладно. Глаза у Следопыта закрыты, но он слушает. Примерно через пять минут на поле выходит хмурый Красавчик со своей розовой коробкой. Его никто не приветствует. Даже Официантке кажется, что она ждала бесконечно долго.

Режиссер будит ведущего. Тот поправляет рубашку, приглаживает волосы, а потом сурово встает перед участниками, которые тихо стоят в шеренге в соответствии с порядком финиширования.

– Приближается ночь, – объявляет ведущий.

Это утверждение всегда истинно, но Следопыту оно кажется странным: у него хорошее чувство времени. Он знает, что сейчас всего три часа дня.

Ведущий продолжает:

– Пора поговорить о припасах. При выживании в дикой местности важны три вещи: укрытие, вода и еда. У каждого из вас сверток, помеченный символом, обозначающим что-то из этого.

Зрителям последовательно покажут изображение примитивной палатки (буква «А» без поперечины), капли воды и вилки с четырьмя зубцами.

– Правила игры простые: вы можете оставить себе свой сверток или обменяться с кем-то, не зная, что находится внутри.

Указывая на Следопыта, ведущий добавляет:

– За исключением победителя. Ему дается преимущество: он может открыть три предмета и только потом сделать выбор. А наш проигравший, – тут он поворачивается к Красавчику, – выбирать не сможет вообще.

Это похоже на обмен ненужными подарками, вот только жизнь участника будет зависеть от того, какой именно предмет выберет он или она – по крайней мере, создатели шоу хотят, чтобы зрители так думали. Ирония в том, что никто в это не поверит, но как минимум в одном случае это окажется именно так.

– Еще один приз нашему победителю вот какой, – говорит ведущий, беря со стола сложенное серебристое с красным спасательное одеяло (откуда оно взялось? Невоспетый ассистент успел исчезнуть) и вручает его Следопыту. – Оставляете себе, красть его не разрешается. Начнем.

Следопыт вскрывает три предмета: йодные таблетки Зверинца, пластмассовые фляжки Черного Доктора (две, наполненные водой), рыболовный набор Инженера. Он забирает фляжки, отдавая свой сверток с пометкой укрытия Черному Доктору. Тот производит обмен добродушно. Черный Доктор боится микробов: он хотел бы получить йод, который даст ему гораздо больше двух литров питьевой воды.

Следующая – Зверинец. Она выбирает маленький сверток Заклинателя с пометкой укрытия. При этом ее небрежный тон создает впечатление, будто она выбирает наобум, но это не так. Она предполагает (совершенно справедливо), что большинство сосредоточится на еде и воде. Она умеет очищать воду и также предполагает (и опять справедливо), что в будущем у них еще будут возможности найти пропитание. Никто не украдет украденное, все еще завернутое огниво, которое она теперь держит.

Пилот уверен, что сможет выжить с тем, что уже есть у каждого из участников: компас, нож, пустая литровая фляжка, аптечка первой помощи, платок своего цвета и куртки по собственному выбору. Он оставляет себе свою темно-синюю коробку, помеченную вилкой. Ковбой крадет сверток у Официантки с меткой воды. Азиаточка забирает еду у Пилота, хотя ее собственный сверток примерно такого же размера и тоже помечен вилкой: это просто заигрывание. Инженер молча оставляет свой набор для рыбалки, прикидывая, что можно будет сделать. Черный Доктор с жадным ликованием забирает йодные таблетки: они никому не интересны. Заклинатель забирает у Следопыта две бутылки, а ему возвращает собственный невскрытый сверток. Теперь у Следопыта одеяло и тайна. Биологичка оставляет себе свою еду. Банкир меняет свой треугольный водный сверток на полные бутылки. Теперь очередь Официантки. Ей ужасно хочется пить. Она тоже крадет фляжки, отдав Банкиру свой маленький сверток с укрытием. Красавчик остается с той вещью, с которой он вышел на поле. Сверток плоский и прямоугольный – и хрустит, когда на него нажимаешь. «Может, тоже одеяло?» – думает он. Если да, то оно тоньше первого.

Все это свернуто в тридцать секунд. «Нечестно», – думают те зрители, которые готовы задумываться. Участники, которые пришли первыми, на самом деле оказываются в худшем положении, а той, кто была второй с конца, удалось взять именно то, чего ей хотелось.

Участникам велят открыть свертки. Зверинец с радостным возгласом показывает свое огниво. Азиаточка радостно улыбается упаковке из двенадцати шоколадных батончиков. Ковбой бесстрастно кивает при виде небольшой металлической кружки. Биологичка переворачивает коробку белковых батончиков со вкусом печенья и хмурится на длинный список ингредиентов. Красавчик устало ругается при виде небольшой пачки черных пакетов для мусора. Пилот пожимает плечами при виде упаковки с сублимированной капустой.

Заклинатель хохочет: звук похож на треск пламени. У него в руках трехконечная «волшебная лоза». Он поднимает ее в воздух и водит в разные стороны. Завывая, как привидение, он смотрит прямо в глаза зрителям и говорит:

– Очень уместно.

Остальные одиннадцать участников отшатываются: заметно и единодушно, объединенные настороженной антипатией.

Банкир округлившимися глазами смотрит на Заклинателя. Первоначально «волшебная лоза» была у него. Он думал, что это окажется рогатка, но теперь он понимает, хотя его огорчение не настолько сильное, как у других. Он кивком указывает на лозу, а потом встряхивает коробок непромокаемых спичек, который только что развернул.

– Похоже, это неплохо, – говорит он.

Ведущий выходит вперед.

– Хотя потом вам всем придется самостоятельно обустраивать место ночлега и выживать в одиночку, – говорит он, – сегодня ночуем группой, а завтра будет командное испытание. Собирать команды предстоит нашим трем победителям. Капитаны, члены ваших команд придут к вам с теми припасами, которые сейчас получили, и хотя завтра они снова поступят в их собственность, сегодня они в вашем распоряжении. – Он делает паузу, чтобы смысл его слов дошел до всех, а потом с улыбкой поясняет: – Конкурсанты, если ваш капитан желает использовать, съесть или выпить ваш приз, вы не можете ему отказать.

– Ну, нет! – говорит Официантка.

Камера наезжает на ее потрясенное лицо: ее вода! Она не хочет делиться.

Следопыт, Зверинец и Пилот выходят вперед и по очереди набирают себе команды. Следопыт держит распакованный и ненужный фонарик. Его первый выбор непонятен: это Ковбой с его металлической кружкой. Кружка, когда можно было взять воду, спички или йодные таблетки? Это решение нуждается в объяснении. Позже Следопыту предложат сесть перед камерой. Ему зададут один-единственный вопрос, ответ на который зрителям смонтируют сейчас.

– Мне не нравится вкус йода. Я лучше вскипячу воду для питья.

Зверинец выбирает Инженера с его рыболовным набором. Объяснений не нужно: вода в речке поблескивает от форели. Пилот выбирает Черного Доктора, потому что тот выглядит умелым, и хотя ему хотелось бы получить чистую-чистую воду Официантки, ее некомпетентность кажется слишком дорогой ценой. Выбор продолжается, и в итоге команды с их припасами представляют зрителям в сопровождении субтитров.

Первая команда: Следопыт (спасательное одеяло, фонарь), Ковбой (металлическая кружка), Биологичка (белковые батончики) и Банкир (спички).

Вторая команда: Зверинец (огниво), Инженер (рыболовный набор), Официантка (бутылки с водой) и Азиаточка (коробка шоколадных батончиков).

Третья команда: Пилот (сублимированная капуста), Черный Доктор (йодные таблетки), Красавчик (мешки для мусора) и Заклинатель (волшебная лоза).

Информации слишком много: мало кто из зрителей сможет запомнить, у кого что есть. Ведущий даже не пытается за этим следить. Он устал и хочет отдохнуть.

– Отлично, – говорит он. – Сегодня местом вашего ночлега станет это поле. Вы можете разбить лагерь на нем или в соседнем лесу. Решаете вы. Я встречусь с вами завтра на рассвете для вашего первого командного испытания. – Он многозначительно кивает и произносит: – Разбивайте лагерь.

Три группы расходятся, обменявшись вызывающими взглядами. Заклинатель несет свою лозу на плече и подмигивает объективу. Ему без труда удается видеть в каждой телекамере портал. Следопыт уводит свою команду на северный край поля. Зверинец направляется на запад, а Пилот – на восток. Черный Доктор замечает, что его лидер хромает и просит показать ему ногу. Объявив, что это растяжение, он отправляется искать костыль. Процесс разбивки лагеря почти не показывают. Следопыт и Пилот знают, что делать, и их лагеря быстро обустраиваются: каждому определяется свое задание.

Зверинцу роль лидера не так привычна. Ей хочется, чтобы группа приходила к решению, находя консенсус. Это не работает. Официантка уже жалуется, что замерзла.

– Тебе стоило надеть рубашку с длинным рукавом, – говорит Азиаточка.

Тем временем Инженер изучает свой рыболовный набор, проверяя лески и сравнивая три мормышки, не думая о нуждах своей команды.

У команды Следопыта костер загорается в считаные телесекунды (на самом деле это двадцать минут реального времени). После рекламной паузы у Пилота через несколько мгновений уже готово укрытие – и Красавчик потрясенно узнает, что его мешки для мусора станут ключевым элементом защиты их шалашика от влаги.

Зверинец пробует изменить подход. Присев на корточки рядом с Инженером, она спрашивает:

– Может, ты его испытаешь в деле? Попробуешь использовать?

Инженер ловит просительную улыбку своего лидера – и видит в ней отражение собственного интереса. Зверинец поворачивается к остальным.

– У меня огниво, – говорит она. – Так что это будет на мне. Может, вы двое займетесь укрытием?

Азиаточка отмахивается от Официантки и говорит:

Я сама.

Подвигнутая на действия, она обнаруживает новую грань своей личности: Азиаточки-Плотника. Имея навык работы с деревом, она уверенно собирает укрытие. Хотя ее строение построено без замеров и гвоздей, выглядит оно надежно и более того – красиво, ибо мозг человека приспособился видеть красоту в симметрии. Даже студийный телережиссер, который настолько скис, что его чувство красоты сникло, как выжатый лимон, вынужден будет признать, что изящный симметричный навес обладает некой деревенской привлекательностью.

В качестве ужина Следопыт выдает каждому из членов своей команды по белковому батончику Биологички. Похоже, Биологичку это не огорчает – и в данном случае видимость отражает реальное состояние дел. Батончики содержат сукралозу[3], от которой ее тошнит. Она ест, потому что тошнота все-таки чуть лучше голода. Следопыт поручает Ковбою руководить возведением укрытия и убегает, растворяясь в лесу, словно призрак. Это очень быстрый призрак: оператор за ним не успевает. Записывающим устройствам, установленным на деревьях через каждые сто шагов, удается запечатлеть короткие эпизоды его деятельности: он устанавливает небольшие ловушки. Следопыт надеется к утру поймать завтрак. Он тоже не любит белковые батончики: ему кажется, что у них вкус индустриализации.

На реке Инженер применяет свой рыболовный набор, но берет слишком крупную мормышку, да и техникой ловли он не владеет. Результатом часовой рыбалки становится только уязвленная гордость, и команда Зверинца садится за ужин из мечты любого ребенка: шоколад, шоколад и еще шоколад.

На востоке Пилот размачивает и раздает свою капусту, а потом, опираясь на палку, ковыляет в лес, чтобы устроить несколько ловушек, чем не занимался со времен базовой армейской программы. Черный Доктор идет с ним, чтобы научиться это делать.

– Если бы у нас была леска, можно было бы устроить силки, – говорит ему Пилот.

– В следующий раз, – отвечает Черный Доктор.

Ловушки Пилота не сработают, но их сооружение принесло свои плоды: формируется первый союз.

На лагеря наползает ночь. Все в той или иной степени устали, но Официантка, наверное, измучилась сильнее всех. Она уже несколько часов дрожит, хоть и застегнула поверх своего спортивного лифчика тонкую курточку из лайкры. Она сворачивается у огня: члены команды кажутся ей слишком чужими, чтобы греться в тепле их тел.

– Внутри теплее, – говорит Зверинец, завернувшаяся во флисовую куртку.

Официантка трясет головой. Она чувствует себя беспомощной. Один из операторов наблюдает за ней, записывая ее дискомфорт и жалея, что не может одолжить ей свою гораздо более теплую куртку. Когда Официантка поворачивается к огню спиной, он чуть было не кричит ей, предостерегая насчет волос, но она и без подсказки перекидывает их через плечо. Девушке неловко. Ей хотелось бы, чтобы оператор что-нибудь сказал или ушел. Она знает, что ей следует говорить – не с ним, а с членами своей команды, но она слишком замерзла и слишком устала. Время идет. Смена оператора заканчивается. Он уходит в гораздо более комфортабельный лагерь съемочной группы, разбитый на другом поле метрах в восьмистах южнее. Там есть палатки и мангалы. Сумки-холодильники с мясом, молоком и пивом. Противомоскитные сетки. Операторы, прикрепленные к двум другим командам, тоже уходят. Наблюдать за участниками оставлены стационарные камеры.

Этим камерам нет дела до того, что Официантка замерзла, а у Пилота непрерывно ноет нога. Они регистрируют то, как Ковбой выползает из шалаша помочиться и как нескончаемо трясется Официантка, однако они пропускают больше, чем записывают. Они пропускают то, как Банкир предлагает Биологичке в качестве подушки свой дутый жилет – и как облегченно расправляется его лицо, когда она вежливо отказывается. Они не записывают, как Зверинец, Инженер и Азиаточка-Плотник рассказывают о себе таинственным ночным шепотом. Они пропускают то, как губы Заклинателя, забившегося в угол шалаша, шевелятся в безмолвной искренней молитве.

В основном они показывают угасающие костры.

5

В небе рокочет. Моя первая мысль: падает беспилотник с камерой – и это я хочу видеть. Смотрю вверх, подняв руку, чтобы заслонить солнце. Но вместо сломавшегося беспилотника вижу самолет, вспахивающий небо и оставляющий за собой пушистый белый след. Моему сознанию не сразу удается обработать эту картинку, звук и чувство, что мое мелкое человеческое присутствие настолько принижено. С начала съемок я впервые увидела самолет. Не знаю: то ли просто не обращала на них внимания, то ли их действительно не было.

В любом случае это важно: значит, они не могут контролировать все аспекты моего окружения. Слабое утешение, но оно наполняет меня, словно озарение. Я ощущаю, как моя изолированность отступает. Впервые за очень долгое время я не «та самая», а просто «кто-то». Просто один человек среди множества. Я думаю о мужчинах и женщинах, пролетевших надо мной. Самолет громадный: наверное, несколько сотен пассажиров сидят там под шишечками вентиляторов, дремлют, читают, смотрят на своих планшетах фильмы… Кто-то, возможно, плачет, потрясенный чудовищностью предпринятого путешествия.

Я стою неподвижно, запрокинув голову, пока самолет не скрывается из вида, а его инверсионный след не начинает рассеиваться. Надеюсь, кто-то там, наверху, возвращается домой. Что хотя бы один человек в том самолете знает идеальную, бескорыстную любовь и возвращается к ней.

Следующие несколько часов проходят легче, чем предыдущие, если не считать того, что я безумно голодна. За несколько часов до заката мне попадается ручей, и я решаю разбить лагерь пораньше, чтобы попытаться отловить что-нибудь белковое. Детали капкана, которые я вырезала по время групповой стоянки, лежат у меня в рюкзаке, и теперь, когда в качестве приманки у меня есть нечто помимо сосновых шишек, он может сработать.

Я достаю три палки и устанавливаю их под деревом. Целую минуту пытаюсь сообразить, которую палку куда ставить, а потом подгоняю зарубки, уравновешивая и подравнивая. Когда мне удается добиться, чтобы капкан сохранял свою характерную форму, просто надавливая на верхнее звено, я смазываю кончик палки для приманки арахисовым маслом и наваливаю поверх тяжелое полено, которое должно занять место моей руки. Это очень ненадежное сооружение, но так и задумано – и оно стоит.

Кипячу воду порциями и строю укрытие, время от времени посматривая в сторону капкана. Приманка лежит в тени полена – нетронутая. В лесу становится сумрачно. Я сижу у костра и жду – просто жду, стараясь не подпускать к себе те мысли, которые приходят первыми. Мне это противно. Необходимо чем-то себя занимать. Я решаю вырезать второй капкан. Подбираю палки нужного размера: каждая примерно сантиметровой толщины, а длиной около тридцати – и начинаю работать. Мне нужно всего лишь четыре углубления и два заостренных конца, но их надо расположить очень точно. Вырезание отнимает неожиданно много времени: ножик, который мне выдали, стал настолько тупым, что сейчас, наверное, даже не разрезал бы брусок масла из холодильника. Когда я заканчиваю вырезать, руки у меня ноют, а на ладонях появились волдыри. Бросаю палки у ствола дерева и иду к ручью, чтобы найти длинный плоский камень, которым можно было бы нагрузить капкан.

Снимаю ботинки и носки и вхожу в воду. Галька массирует ступни… слабая боль. Выковыривая камень, я думаю о том, что ни за что не стала бы все это делать, не будь это частью шоу. Это приключение, на которое я напросилась, – оно оказалось совсем не тем, что я ожидала и чего хотела. Я считала, что открою в себе новые возможности – но на самом деле чувствую себя просто измученной.

Ставлю камень на попа. Он такой тяжелый, что я не могу его поднять, так что просто выволакиваю его на берег, а потом тащу к дереву. Камень оставляет след шириной пятнадцать сантиметров, который тянется через весь мой лагерь. Я вспоминаю дорогу, которая шла через лес, ведя от почтового ящика с голубыми воздушными шарами к домику, где у двери тоже оказались шары. Кажется, сам домик тоже был голубой… я точно не помню. Может, там только были полоски голубой краски. Как бы то ни было, все было ясно. Шаров было очень много: когда я заново все вспоминаю, их оказывается еще больше. И шарами дело не закончилось: бутылка в мойке, несколько свертков на столе. Все голубые. Даже лампочка в спальне казалась голубой, когда я нашла его… нашла это.

Я не вышла из игры. Я не вышла даже тогда, когда потом заболела: было несколько дней озноба и постоянного поддержания огня, потому что я теряла жидкость. Я не вскипятила воду в том домике и, наверное, из-за этого заболела. Рвота, понос, и ощущение холода… мне было так зябко! А они оставили меня мучиться.

Я бросаю камень у дерева.

Мне ничего не страшно после того, что они уже заставили меня перенести. Я никогда бы снова на такое не пошла – ни за что. Но я уже здесь и держу слово, а я обещала себе, что не сдамся.

Снова надеваю ботики, а потом становлюсь на колени и собираю вторую ловушку. Пока я проверяю опорную палку, у меня за спиной раздается глухой стук. Я поворачиваюсь: первая ловушка сработала. Мне кажется, что я вижу какое-то движение, но когда я оказываюсь рядом, белка уже мертва: ее переднюю часть вдавило в землю полено. Никогда особо не любила белок, особенно серых, – они ассоциируются у меня с городами, их перенаселенностью и замусоренностью, но все равно мне неприятно. Убивать млекопитающих тяжело, даже если это грызуны и даже если это ради еды.

– Извини, малышка, – говорю я, поднимая ее за хвост.

Купер смог бы разделать белку меньше чем за минуту: мы один раз проверили это, отсчитывая секунды словом «Миссисипи», – но я обычно занималась костром. Я готовила белок, но никогда не сдирала с них шкуру.

Со стороны это выглядело не особенно сложно.

Я кладу белку на полено. Купер сначала делал разрез под хвостом, так что я делаю то же, с трудом вспарываю шкурку своим тупым ножом. Перепиливаю основание хвоста. А потом (этот момент всегда меня потрясал своей легкостью) ставлю ногу на хвост, сильно его прижимая, и дергаю задние ноги белки вверх.

Воздух наполняется красными брызгами: белка рвется пополам, а я отшатываюсь назад. От резкого движения кружится голова: я словно оказалась на плоту, попавшем в спутную струю корабля. Сжимая оторвавшийся кусок белки, я опускаюсь на колено и заставляю себя сделать три глубоких и медленных вдоха.

Не знаю, что я сделала не так. Когда тянул Купер, шкурка белки всегда слезала, словно кожура с банана.

Не важно, в чем именно я ошиблась: нужно использовать все, что получится. Я смотрю на тушку. Какая радость: она разорвалась не пополам. У меня в руке все, кроме хвоста. Это можно исправить при должном терпении.

Я возвращаюсь к полену и вижу валяющийся там оторванный хвост: пушистый серо-белый комок. Память рисует картинку: Рэнди с потными рыжими волосами, вздыбившимися, словно в аниме, со светло-зеленой повязкой, туго стянутой на лбу, с беличьими хвостами, заправленными за уши. Я вижу, как он по-дикарски пляшет вокруг костра: заушные хвосты болтаются, а он издает вой, который должен звучать по-волчьи, но на самом деле остается воплем безумца.

Я сажусь на полено и смахиваю хвост на землю, стараясь сосредоточиться. Рэнди тут совершенно ни при чем. Важно только разделать белку. Может, мой разрез был слишком глубоким или я потянула слишком резко. Не знаю. Но, кажется, я знаю, что делать теперь. Я разделываю белку медленным способом, проталкивая пальцы вдоль мышц, постепенно отделяя шкуру. Это бесконечно долго. Наверное, я действую неправильно. Но в конце концов шкура оттянута вверх до передних лап белки. Я приставляю лезвие ножа к средней части передней лапы, а потом наваливаюсь на него. Кость ломается, а нож впивается в полено, так что мне приходится его вытаскивать. Со второй ногой и шеей я прикладываю меньшее усилие. Руки у меня скользкие и ноют, но я почти закончила. Теперь надо ее выпотрошить. Я переворачиваю тушку брюхом вверх, а потом поворачиваю нож лезвием к себе.

Не повредить внутренние органы. Хотя бы это я знаю.

Я проталкиваю кончик ножа сквозь верхнюю часть груди, протыкая ее. После этого осторожными рывками веду лезвие к себе, прорезая брюшину снизу, словно вспарывая шов. На этот раз я не оплошала. Полость раскрывается – и я запускаю в нее пальцы. Захватываю пищевод, легкие и все остальное, что удается зажать пальцами, – и тяну. Внутренности выходят все вместе, целостной системой, и я швыряю их на землю. Шишковатый позвоночник белки мигает мне из блестящей полости.

Я отхожу к ручью и смываю беличью кровь с кистей и запястий, зарываясь руками в илистое дно, чтобы стереть грязь. После этого режу белку на куски и кипячу в кружке. Жаль, что нет соли, перца, морковки и лука. Если бы я была бодрее, то поискала бы бутень, но поблизости его не видно, да и сейчас я не решусь определять растения, тем более такие, которые имеют сходство с ядовитыми.

Пока белка варится, я собираю несъедобные отходы и уношу от лагеря. Недалеко – шагов на пятьдесят. Их следовало бы закопать, но я этого не делаю. Я устала, а их так мало! Оставляю их лежать кучкой и снова мою руки. Я варю белку, пока мясо не начинает отделяться от костей при тычке, а потом снимаю посуду с огня и вылавливаю кусок. Он слишком горячий, так что я зажимаю его зубами, пока он не остывает настолько, что его можно жевать, не обжигая язык. Особого вкуса у мяса не ощущается, но меня это не волнует: по крайней мере это не арахисовое масло. Мяса немного – граммов двести или даже меньше. Я обсасываю все до крошки, а когда бульон немного остывает, то выпиваю и его. К этому моменту уже совсем темнеет, а от белки остаются только тонкие косточки, которые я забрасываю в лес.

Наевшись, я могла бы не просыпаться месяц. Но сначала я разминаю руки и ноги, встаю прямо и делаю наклоны в стороны, выполняя данное себе обещание. Залив костер водой, заползаю в шалаш и зацепляю очки за завязку рюкзака. Довольная, я уплываю в забытье.

Меня будит сопение. На секунду я решаю, что это дышит мой муж. Я двигаю рукой, чтобы его толкнуть – и что-то колет мне руку. Я просыпаюсь полностью, вспоминаю, где я, и вижу прут, о который оцарапалась.

Что-то двигается у моего укрытия. Сосредотачиваюсь на звуках: мощный выдох, хруст шагов. Мне следовало закопать беличью требуху! Ее отыскал черный медведь, и теперь он хочет получить и мое арахисовое масло. Судя по звукам, зверь очень крупный – это наверняка медведь. Он тычется носом в стенку шалаша, заставляя листья шуршать. Тонкий луч лунного света проникает внутрь через вход. Я с новой силой ненавижу арахисовое масло.

Но мне не страшно – почти не страшно. Как только покажу, что я не добыча, медведь уйдет. Мне ничего не угрожает, если он не привык к людям, но даже и в этом случае он скорее всего отступит, стоит мне встать и покричать. Дикие звери не любят шума.

Тянусь к рюкзаку как можно тише, подтягивая пальцы к очкам. Мышцы плеч сокращаются и болят, не желая повиноваться.

Громкое рычание, жаркое влажное дыхание. Размытая серо-коричневая морда роняет густую белую пену всего в полутора метрах от моего лица. Мой следующий удар сердца кажется ударом кувалды. Даже в темноте, даже без очков агрессивность и пенистая слюна болезни очевидны. У единственного выхода из моего укрытия оказался не неуклюжий проголодавшийся мишка, а бешеный волк.

Раньше мне попадались только бешеные еноты и немногочисленные истощенные летучие мыши, да и те в клетках или в виде трупиков, приготовленных для вскрытия. Они были не опасными, в отличие от этого: волк размером с медведя, размером с дом. Жуткий волчище, возвращенный из полного вымирания исключительно для того, чтобы разорвать мне горло.

Я ощущаю ужас как напряжение всех моих сосудов. Зверь рычит и пригибает свою громадную лохматую башку. Капля слюны срывается с оскаленных зубов и падает на мой рюкзак.

Я хватаю рюкзак как раз в тот момент, когда волк бросается на меня. Я не крикунья. Американские горки, дома с привидениями, «Тойота», не остановившаяся на красный свет и несущаяся прямо на меня – я еще ни разу не верезжала, но теперь я верезжу. Вопль напрягает мое горло, а рывок волка на мой рюкзак напрягает все мое тело. Я слышу щелчок зубов, ощущаю влагу: мой пот, его слюна… только не кровь, господи, только не кровь!.. Я вижу черноту моего рюкзака, мелькание меха и зубов. Я сжалась за рюкзаком, забилась в дальний конец шалаша, уперлась плечами в крышу.

Волк отступает – всего на шаг или два – и, качнувшись из стороны в сторону, делает неверный шаг. Он снова рычит.

Хотя я едва могу дышать, меня осеняет мысль: я не смогу справиться с бешеным волком в этом тесном пространстве. Мне вообще не справиться с бешеным волком, но тем более здесь. Я отчаянно пихаю рюкзак на волка и ударяюсь в стену шалаша. Заорав, я пробиваю ее. Мешок для мусора сопротивляется, а потом подается, рассыпая листья и веточки. Когда мои плечи пробиваются наружу, шалаш начинает рушиться – и я чувствую, как мою ногу с силой тянет назад.

Волк схватил меня за ступню. Я чувствую давление его челюстей через ботинок. Как приманку на крючке, меня тянет вниз, вниз, вниз.

Я вижу только пленку слез. В них мерцает звездный свет: увеличение дает не детали, а впечатление неземной красоты мира.

Я лягаюсь. Лягаюсь, ору, впиваюсь пальцами в землю. Я пытаюсь выбраться из вездесущего мусора. Моя свободная нога попадает в череп: я ощущаю это столкновение каблуком ботинка, словно ударила в бетон – и моя вторая нога неожиданно освобождается. Я рвусь к полосе предутреннего света, кустистой траве и журчащему ручью. Позади копошится волк, на которого обрушивается мой шалаш.

Вскакиваю на ноги и хватаю толстую палку. Когда из листьев выныривает острая волчья морда, я бью по появляющейся башке. Ощущаю глухой удар, слышу треск кости или дерева – и снова замахиваюсь. Колочу снова и снова, пока окончательно не запыхалась, пока листья не стали темными и тяжелыми. Замахиваюсь, пока мне хватает адреналина, на бесконечное мгновение – а потом силы меня покидают. Я отшатываюсь назад, дубина повисает у меня между коленей. Останки шалаша видны как размытая неподвижность и жидкий блеск.

У меня все болит. Не ноет, а болит по-настоящему. Смертельно болит.

Моя нога!

Я плюхаюсь на землю, спеша проверить, есть ли у меня рана.

Нервы так натянуты, что я не в состоянии вычленить детали, не могу отделить страх от реальной травмы. Щупая ногу, я ощущаю колкие волоски, но повреждений кожи не нахожу. Низ левой брючины оборван и вымок, но, кажется, не окровавлен.

Ботинок у меня с ноги слетел. Я провожу руками по шерстяному носку, который остался на мне. Прутики и листья колют мне пальцы. Дырок нет.

Со мной все в порядке.

Если бы я по-прежнему разувалась перед сном… Нет, об этом не думать!

Я поднимаю руки, чтобы протереть глаза – и вижу, что мои пальцы и ладонь густо покрыты волчьей слюной, похожей на слизь.

Я кидаюсь к ручью.

Столько царапин, столько крошечных порезов, в которые может попасть вирус бешенства! Я отчаянно оттираю руки в воде.

А потом каменею.

А что если растирание протолкнет вирус в порез? Такое возможно?

Ответа я не знаю. А должна была бы знать: я работаю с дикими животными, и такие вещи мне известны. Вот только я не знаю.

Я сижу в воде и трясусь. Промокла с пояса до пят, замерзла. Я сама не своя. Я не знаю, кто я. Не знаю, что делать, что думать. Я знаю только, где я: одна, сижу в ручье.

Со временем до меня доходит одна вещь: волки в этих местах не водятся. Ближайший дикий волк должен обитать в Канаде, или, может, в Северной Каролине. Вероятность того, что напавший на меня зверь – волк, минимальна.

Но кто бы это ни был, я его убила. Не ради еды, не аккуратно, ловушкой. Я, любительница животных, на работе лечила травмированных диких животных и занималась с детьми, чтобы привить им уважение – или, возможно, любовь – к природе. Я вспоминаю краснохвостого сарыча Эдди, лису Пенни. Мне не положено давать имена животным, которых планируется отпустить, но я все равно это делаю. Всегда.

В конце концов я поднимаюсь на ноги и ковыляю на берег. На онемевших ногах возвращаюсь к обрушившемуся шалашу. Полумрак сменился рассветом. Щурясь, приближаясь очень осторожно, разглядываю зверя: его голова и лапы виднеются из-под листьев. Голова у него выглядит так, словно на нее уронили валун.

Во что я превратилась: в валун, летящий вниз по склону, движимый инерцией, а не волей?

Я подбираю длинную ветку и сметаю алые листья с укрытия, а потом приподнимаю палки, завалившие труп. Меня все еще трясет, и горло болит.

Зверь оказался меньше, чем я думала, – размером примерно с колли. Лапы у него тонкие, пушистый хвост испачкан экскрементами.

Не волк. Койот. Чем дольше я на него смотрю, тем меньше он кажется.

Мне очень жаль.

Мне жаль, что ты заболел.

Мне жаль, что я тебя убила.

Я извлекаю из обломков свой рюкзак и ботинок. Мысок глубоко разодран. Я тычу в него палкой, и она проходит до подошвы. Некоторые дыры проходят и сквозь подошву: ботинок пришел в негодность. Перед рюкзака тоже разодран, а очки мне приходится искать несколько минут. Оправа изогнулась, обе дужки отлетели. Только одна линза уцелела, а вторая раскололась: зуб ударил в нее, словно пуля.

Меня охватывает страх, совершенно не похожий на тот, что я пережила во время нападения. Не менее сильный, но противоположный. Медленный страх. Я не слепая, как крот, но зрение у меня весьма неважное. С четвертого класса я ни дня не провела без корригирующих линз.

– Я не вижу, – говорю я, поворачиваясь на месте. Поднимаю голову, демонстрирую мои испорченные очки и впервые с начала одиночного испытания обращаюсь прямо к камерам. – Я не вижу.

Помощь уже должна была прибыть. Медики должны были меня усадить и вручить уродливые запасные очки, которые я передала режиссеру в первый день. Я смотрю на ярко-красную царапину, которая идет по тыльной стороне моей правой руки, с бисеринками засыхающей крови.

– Мне нужна вакцина, – говорю я деревьям.

Сердце у меня колотится. В первый день и на третий после контакта.

Нам велели заранее сделать прививки от бешенства. Это было частью массы требований: полное врачебное обследование, противостолбнячная ревакцинация, справки о множестве других прививок, которые мне уже делали в школе и на работе. Бешенство было единственной прививкой, которую мне пришлось сделать по их требованию.

– У меня нет иммунитета, – кричу я.

У меня срывается голос. Прививка против бешенства необычна тем, что она создает кратковременный иммунитет и требует повторной вакцинации после контакта с вирусом. Я поднимаю руку и делаю полный поворот на месте.

– У меня царапина, видите? Я контактировала с его слюной. Мне нужны уколы.

Ответа нет. Я смотрю на размытые листья, щурюсь, ищу камеру, установленную на какой-то ветке, беспилотник, парящий в небе. Она должна тут быть, должна. Я вспоминаю камень, чучело медведя и тот первый реквизит, разбившийся у подножия скалы. Я вспоминаю куклу: ее механический плач, разрывающий душный воздух домика. Мой страх начинает трансформироваться, усиливаться. Продолжая ждать, я знаю: никто не появится.

Потому что они это запланировали.

Не знаю, как именно, но они это запланировали – и теперь очки у меня разбиты, и я не вижу.

Мне кажется, что ярость прорвет мне кожу, обдерет меня живьем изнутри.

Блин! Я не вижу!

6

– В нашем первом командном испытании вы будете вместе искать съедобные растения, – говорит ведущий. Он стоит гордо и прямо, вещая своим сценическим голосом. Он хорошо выспался. Про участников такого сказать нельзя – за исключением Следопыта, который после сна на природе бодрее, чем когда ночует дома. – Выигрывает та команда, которая соберет больше сортов съедобных растений за полчаса. Однако это не означает, что вы все можете собирать цветочки как вам заблагорассудится. – Ведущий грозит пальцем. Азиаточка картинно закатывает глаза, рассмешив Зверинца. Ее смех вырежут: это серьезный момент. – За каждое неправильно определенное растение с вашей команды спишут одно очко. – Он вручает каждому из капитанов команд яркую брошюрку в три сложения. – Вы играете ради очень важной вещи – обеда.

Следопыт проснулся до рассвета и проверил ловушки. Кролик стал завтраком для его команды. Биологичка поделилась своими белковыми батончиками, хоть уже и не была обязана этого делать. Восемь участников, не входящих в их команду, предсказуемо проголодались. Про кролика ведущий не знает.

Следующие несколько минут сжаты в секунду. Команды готовы, и ведущий кричит:

– Начали!

– Готова спорить, что Купер все это знает, – говорит Азиаточка-Плотник. – Кому-то из нас стоит за ним следить.

– Я могу, – предлагает Официантка, которая хотела бы оказаться в другой команде: в такой, где есть хоть один сильный на вид мужчина.

Зверинец эту идею не одобряет. Всю жизнь она следовала не только букве, но и духу закона.

– Кое-что из этого я знаю, – говорит она, рассматривая брошюрку. – И, кажется, вчера я видела бутень. Мы справимся и сами.

– Поддерживаю, – говорит Инженер.

Вчера он поразился обороту дела: попал в команду с тремя женщинами. Он не мог понять, повезло ему или наоборот. Сейчас ему кажется, что повезло. Ему нравится подход Зверинца: похоже, у них есть шанс победить. К тому же она славная: не сексапильная, как Официантка, но привлекательная и более дружелюбная.

– Как хотите, – говорит Официантка.

Она голодна, но это чувство ей привычно. Ее ворчливость вызвана утомлением и головной болью из-за кофеиновой ломки.

Зверинец вручает ей брошюрку.

– Кое-что тут легкое. Мы все можем искать одуванчики, цикорий и кедровые шишки, но, может, каждый сосредоточится еще и на паре других?

– Ты командир, – говорит Азиаточка-Плотник.

Команда Следопыта взяла хороший старт: Биологичка уже набрала пучок мяты. Она нашла ее заросли накануне вечером и пожевала ее утром, доев свою порцию кролика. Благодаря ей и Следопыту их команда имеет явное преимущество.

Сегодня у Пилота лодыжка болит сильнее. Нога у него так отекла, что он с трудом смог надеть ботинок.

– Тебе стоит дать ей отдых, – говорит Черный Доктор. – Мы справимся сами.

Красавчик маячит у них за спинами: волосы всклокочены, глаза красные и измученные. Он смотрит брошюрку.

– Что такое «мутовка у основания»? – спрашивает он, пытаясь разобраться.

– Это значит пучок, – поясняет Черный Доктор. – То есть листья или лепестки будут выходить из одного места у основания, а не будут разбросаны по…

Он сдвигает большой и указательный пальцы и проводит ими по воздуху, словно рисуя короткую линию.

– Стеблю? – подсказывает Заклинатель.

– Как у одуванчика? – уточняет Красавчик.

– Совершенно верно, – подтверждает Черный Доктор. – А что мы ищем с мутовкой у основания?

– Одуванчик.

Заклинатель хохочет и хлопает Красавчика по плечу.

А теперь – монтаж:

Команды расходятся по лесу, ведя поиск.

Пилот сидит, опустив ногу в ручей: несчастная подбитая птичка.

Банкир присел на корточки у какого-то растения под мшистым валуном:

– Кажется, это портулак.

Зверинец срывает листок и нюхает его. Она протягивает его остальным, предлагая:

– Понюхайте.

Они передают его из рук в руки.

– Похоже на… – Инженер не может сообразить.

– На морковь! – восклицает Азиаточка-Плотник.

– Точно! – говорит Зверинец.

В нижнем углу экрана таймер ведет отсчет от тридцати к нулю. Некоторые люди считают, что время – это тоже измерение, континуум последовательности, другие утверждают, что время неисчислимо и является неизменным конструктом человеческого разума: что это идея, а не вещь. Сценаристам и режиссерам наплевать на физику и философию, и они изменят эти полчаса, сжимая время так, что минуты станут исчезать неравномерными кусками. И они захватят с собой зрителей.

Красавчик отталкивает игольчатую ветку:

– Все эти растения одинаковые! – скулит он.

Заклинатель хватает эту же ветку:

– Кедр, – говорит он.

– Кедр, – говорит Азиаточка-Плотник.

– Кедр, – говорит Биологичка.

Ее слова прозвучали на пятнадцать минут раньше двух остальных, но будут представлены в виде третьей стороны треугольника в последние оставшиеся девять минут.

Следопыт ведет всех молча, срывая листья, нюхая свои пальцы, выискивая.

– Это правда можно есть? – спрашивает Официантка, держа кусок корня, который ей вручила Зверинец.

– Кажется, сначала его надо приготовить, – отвечает та.

Удар гонга разносится по лесу. Все замирают, прислушиваясь.

«Пять минут», – мигает таймер.

– Кажется, надо возвращаться? – спрашивает Банкир.

– Мы нашли не все, – говорит Биологичка.

– Нам хватит, – отвечает Следопыт.

Команда Пилота заходит за своим командиром.

– Я нашел у ручья мяту, – говорит он.

Черный Доктор помогает ему встать.

– Здорово. У нас ее не было.

Она у них была.

Команды снова собираются на поле. Ведущий ждет их – и он не один. Рядом с ним стоит массивный бородатый мужчина: дайте ему топор – и он будет хэллоуиновским лесорубом.

Эксперт.

Он кивает громадной головой, не улыбаясь, и обводит взглядом участников. Его фланелевую рубашку и рыжеватую бороду треплет порыв ветра. Зверинец с трудом сдерживает смех. Она думает: «Великан спустился с бобового стебля и решает, кого зажарить на ужин».

Ведущий перечисляет титулы и звания Эксперта: они мелькают в головах участников, точно так же как промелькнут в головах зрителей, одновременно впечатляющие и туманные. Он выпускник чего-то там, инструктор. Дает консультации защитникам правопорядка и спасательным командам. Он несколько месяцев выживал в одиночку в диком районе Аляски, где условия гораздо более суровые, чем здесь. Он выслеживал ягуаров, медведей и находящихся на грани вымирания серых волков, а также людей – как заблудившихся, так и скрывающихся.

Короче, он свое дело знает.

Капитаны команд вручают Эксперту свои сборы. Первой идет Зверинец.

– Одуванчик, конечно. Мята, кедр. У вас простые, – говорит Эксперт.

Голос у него грубоватый, но при этом добродушный. Его уверенность в себе вполне заслужена, ему никому ничего не надо доказывать. Следопыт испытывает одновременно и притяжение, и отторжение от их с Экспертом схожести.

– Цикорий, отлично. Лопух. Боярышник. Бутень. И… что, по-вашему, вот это?

Эксперт демонстрирует большой глянцевитый лист.

Зверинец смотрит свою брошюрку.

– Подофилл?

Эксперт негромко цокает языком.

– Это волчья стопа. – Он указывает на то место, где корневище надорвано. – Видите: красное.

– Ядовитый? – спрашивает женщина.

– В больших дозах. Листья подофилла больше похожи на зонтики и в период зрелости глянцевитые. Они весной появляются одними из первых, так что в это время года уже будут увядать. И вы должны были бы обнаружить мелкие желтовато-зеленые плоды.

Команда Зверинца теряет очко: ее общий счет – шесть, зато они кое-что узнали.

Команда Следопыта легко получает семь баллов за отсутствие ошибок в определении: в числе их трофеев и жесткий желтый шарик, который оказывается подофиллом. Эксперт впечатлен. Следопыт разрывается между чувством гордости и смущением из-за своей гордости.

Пилот демонстрирует сбор своей команды, не зная, что в него включено. Эксперт перебирает растения.

– Кедр, мята, лопух, пастернак, одуванчик, черемуха…

У них есть еще одно растение. Если оно правильное, то команда Пилота разделит первое место. Если нет – они окажутся на последнем.

Вводится искусственно созданный драматизм: долгие паузы, горящие глаза Черного Доктора.

Заклинатель улыбается, улыбается, улыбается. Он похож на манекен. Пилот стоит твердо: сейчас он не выказывает своего дискомфорта. Эксперт запускает руку в мешок, мощный выдох вздымает ему бороду. Он вытаскивает пустотелый стебель в фиолетовую крапинку, увенчанный мелкими бумажно-коричневыми ошметками, которые когда-то были цветочками.

А теперь – слово нашим спонсорам и всем тем, кто заплатил за несколько минут, чтобы впаривать свои товары и услуги. Зрители будут стонать, но они вернутся. Либо же достаточно отрывистого намека на рекламу – и шоу возобновится. Зритель тоже может манипулировать временем – за отдельную плату.

Эксперт поднимает растение и морщит нос, давая зрителям понять, что от растения воняет. Пилот прикусывает щеки: он понимает, что что-то не так.

– Бутень? – вопрошает Эксперт.

Пилот не знает. У него за спиной Черный Доктор кивает.

– Нет, – говорит Эксперт. – Если бы вы это съели, то могли бы умереть. Здесь кто-нибудь слышал про Сократа?

Так обнаруживается цикута.

Ведущий выходит вперед, маша руками под музыку, которой он не услышит. Его не интересуют различия между бутенем и цикутой. Он обращается к команде Следопыта.

– Поздравляю! – говорит он. – А теперь пора вас наградить.

7

Я дезинфицирую и бинтую руку, пустив в дело аптечку, которую мне выдали в начале этого испытания, а потом иду дальше. У меня нет ботинка – и я зла. Каждый раз, когда я отвожу ветку, она нашептывает мне о рычании того койота. Если я пытаюсь сосредоточить взгляд на чем-то, отстоящем дальше нескольких шагов, начинаю щуриться – что практически не помогает, но вызывает у меня головную боль. Поэтому я перестаю сосредотачиваться. Плыву по течению, пробираясь по листве скользящим шагом. И хотя моя лишенная обуви левая нога ощущает камни и ветки, мое зрение превращает всю фактуру в пух. Отдельные предметы сливаются. Лесная подстилка становится огромных ковром – то зеленым, то коричневым, в цветах матери-природы.

Шагая вперед, я держу оставшуюся целой линзу в кармане куртки и тру большим пальцем ее вогнутую сторону. Линза становится бусиной четок… нет, бусиной гнева, бусиной размышлений, бусиной «я-не-сдамся».

Тот койот был ненастоящий. Иначе и быть не может. Теперь, когда острота момента миновала, его нападение кажется далеким и похожим на сон. Оно было таким стремительным, таким угрожающим. Я сосредотачиваюсь, вспоминая и выискивая огрехи. Я точно помню электронное жужжание, говорившее о неестественности плача той куклы. Может, этот звук присутствовал и в рычании койота. Я ужасно перепугалась, ничего не могла рассмотреть. Все произошло так быстро, что я ни в чем не уверена.

«Ад тенебрис деди». Три слова – и все закончится. Мне просто надо признать свое поражение. Если бы я соображала во время того нападения, я могла бы так и сделать, но теперь тот момент остался позади – и гордость не позволяет мне сдаться.

«Гордость», – думаю я, шагая по размыто-абстрактному окружению. Я плохо помню религиозные уроки, которые мама заставила меня посещать в младших классах, но про грех гордыни не забыла. Я помню, как старая миссис Как-ее-там с крашеными рыжими волосами, в мешковатом цветастом платье усадила нас шестерых за свой кухонный стол и указала на опаловую подвеску, которую я надела.

– Гордыня, – сказала она, – в том, что чувствуешь себя красивее других девочек. В том, что носишь слишком много украшений и постоянно смотришься в зеркала. Это косметика и короткие юбки. И это один из семи смертных грехов.

Я помню, как сидела там за столом и злилась на ее слова. Я терпеть не могла, когда из меня делают пример – и мне было противно, что этот пример абсолютно неверен. Подвеска принадлежала моей бабке по отцовской линии, которая умерла всего за несколько месяцев до этого. Когда я надевала эту подвеску, то не чувствовала себя красивее других девочек: она напоминала мне о женщине, которую я любила, которой мне не хватало и о ком я не переставала горевать. И при этом я была таким сорванцом, что надевала платья, только когда того требовала моя мать, – и еще ни разу не пользовалась косметикой.

В тот день нам на полдник дали галеты, и когда я потянулась за второй, меня предостерегли против чревоугодия. Это воспоминание выбивает из меня, бредущей по асфальту, кислый смешок.

Что еще?

Помню, как стою на коленях в церкви, а наставница задает один-единственный вопрос, снова и снова. Мои мысли мятутся: почему никто не отвечает? Я неуверенно высказываю предположение – и на меня прикрикивают, требуя молчать. Не помню, на какой именно вопрос мне не следовало отвечать и какой именно ответ не следовало давать, зато помню свой стыд. В тот день я поняла: каким бы требовательным ни был тон человека и сколько бы раз он о чем-то ни спрашивал, он может вовсе не хотеть ответа.

А еще помню, как через несколько недель или месяцев я восстала против матери и сказала, что больше туда не пойду. Не потому, что на занятиях мне скучно или страшно, а потому, что даже в том юном возрасте я поняла: что-то не так. Не важно, что я еще не знала слова «лицемерие»: как и в случае с риторическим вопросом, я поняла значение без самого слова. Я ощущала гордыню в моей наставнице, старой вдове с крашеными рыжими волосами. Я была замкнутым ребенком с богатым воображением, с удовольствием населявшим дом привидениями или находившим в грязи след йети. Я обожала приключения, переполненные драконами, волшебниками и эльфами. Но если я и позволяла себе погрузиться в игру, я все равно знала, что играю. Я понимала, что это не действительность. Смотреть мультфильм, в котором Адам и Ева верят идиотскому нашептыванию змея, после чего Бог изгоняет их из дома, – это одно. Признавать этот мультфильм не выдумкой, а точным отображением истории – совершенно другое. Даже в десятилетнем возрасте у меня это вызвало отвращение. Когда спустя несколько лет я познакомилась с идеями Чарльза Дарвина и Грегора Менделя, то испытала нечто, очень похожее на духовное прозрение. Я познала истину.

Именно эта истина сформировала мою жизнь. У меня нет способностей к абстрактной науке и математике – я выяснила это еще в колледже, – но я понимаю достаточно. Достаточно, чтобы не нуждаться в банальностях. Я слышала, как верующие говорят о равнодушии науки и тепле их веры. Но в моей жизни тоже было тепло, и вера у меня есть. Вера в любовь, вера в исходную красоту мира, создавшегося самостоятельно. Когда меня схватили за ногу, передо мной не проносилась моя жизнь: я видела только мир. Величие атомов и всего того, чем они стали.

Пусть то, что я переживаю, это жуткое творение какой-то постановочной команды, пусть я сожалею о решениях, которые привели меня сюда, мне нельзя забывать о том, что сам мир прекрасен. Чешуйчатые спиральки еловой шишки, дугообразное течение реки, обкусывающей берег, оранжевое пятно на крыльях бабочки, предупреждающее хищников о противном вкусе. Это – порядок, возникший из хаоса, это – красота. И то, что она сама себя создала, делает ее лишь красивее.

Я выхожу из леса. Дорога стелется передо мной, словно дым.

Я не могла предвидеть того нападения, но мне следовало ожидать чего-то подобного. Фарса. Чем дольше об этом думаю, тем яснее вижу правду: тот койот был электронно-механическим. Он был слишком крупным для настоящего, он двигался слишком скованно. Он не моргал, и его мутные глаза не меняли фокусировку. Кажется, у него даже пасть не открывалась и не закрывалась, хотя, наверное, губы немного шевелились. Он не кусал меня за ногу: пока я спала, мою ногу просто обмотали проволокой. Я была застигнута врасплох и испугана. Было темно, а на мне не было очков. Вот почему он показался мне живым.

Мир, в котором я сейчас перемещаюсь, – это преднамеренно искаженная людьми красота природы. Мне не следует об этом забывать. Надо это принять. Я это приняла.

Из-за близорукости, пропавшего ботинка и ноющих скованных мышц мне уже через полкилометра нужен отдых. Еще рано, у меня есть время на короткую передышку. Сажусь спиной к дорожному ограждению и закрываю глаза. Все время слышу в лесу шаркающие звуки, которых, как я понимаю, на самом деле нет. Я не разрешаю себе открывать глаза, чтобы в этом убедиться.

Меня будит жажда – бесконечная тянущая сухость во рту. Я хватаю рюкзак, нахожу полупустую фляжку с водой и выдуваю ее до конца.

Только тогда я замечаю, что солнце оказалось не в той стороне неба. Паника пытается пробиться в мои мысли: «С миром что-то не так!» – Но тут мой разум включается, и я понимаю, что солнце просто заходит. Я проспала весь день. Никогда прежде такого не делала. Зато я чувствую себя лучше. Голова яснее, грудь не так сдавлена. Я чувствую себя настолько лучше, что понимаю, насколько гадким было мое самочувствие раньше. Мочевой пузырь у меня переполнен, живот бурчит, требуя пищи. Я так голодна, что вытаскиваю арахисовое масло и заталкиваю в рот несколько столовых ложек, стараясь не обращать внимания на его отвратительный вкус и консистенцию. Перелезаю через ограждение и присаживаюсь за деревьями. Моча у меня густо-янтарного цвета, слишком темная. Я достаю вторую фляжку и выпиваю несколько глотков. Несмотря на обезвоженность, воду надо экономить: без очков я не смогу идти ночью.

Собирая дрова для костра, я обнаруживаю маленького красного тритона. Сажаю его в сложенные лодочкой ладони, присев на корточки – на случай, если он вывернется. Я любуюсь его ярко-оранжевой шкуркой, черными круглыми пятнышками на стройной спинке. Я всегда любила красных тритонов. В детстве называла их огненными саламандрами. Только уже совсем взрослой я со стыдом узнала, что красный тритон – это не отдельный вид, а стадия развития зеленоватого тритона. Что эти яркие подростки становятся тусклыми зеленовато-коричневыми взрослыми особями.

Тритончик привыкает к моим рукам и начинает двигаться вперед по моей ладони, забавно переваливаясь.

Я прикидываю, сколько калорий получу, съев его.

Огненно-оранжевая окраска: яркие токсины. Не знаю, насколько ядовиты тритоны для людей, но рисковать нельзя. Я опускаю руки к мшистому камню, позволяю тритону перебраться на него и заканчиваю строительство укрытия.

Этой ночью мне снятся землетрясения и электронные карапузы с клыками. Утром я разбираю лагерь и плетусь на восток по дымной ленте дороги. Пусть я не в состоянии сфокусировать глаза, но мысли у меня сфокусированы. Мне необходимы припасы. Новый рюкзак, ботинки и пища – какая угодно, лишь бы не арахисовое масло. Опять тревожусь из-за воды: я как будто вернулась назад во времени. На сколько дней? На три, на четыре? По моим ощущениям, это происходило несколько недель назад. Я вернулась к тому времени сразу после ужасного голубого дома, после болезни, когда смогла снова двигаться, но еще не нашла магазинчик. У меня нет еды, почти нет воды – и я двигаюсь на восток, высматривая подсказку, а подсознательно боюсь, что ее вообще не будет. Все совершенно так же, вот только теперь я не вижу и осталась без обуви.

Это было бы комично, если бы так не раздражало. Я иду медленно, слишком медленно. Но стоит мне попытаться ускориться, как я спотыкаюсь или наступаю на что-нибудь острое. Кажется, будто моя левая ступня превратилась в громадный синяк с громадным волдырем.

Утро холодное и бесконечное. Эта туманная монотонность хуже робокойота, почти так же тяжела, как та кукла. Если им хочется меня сломить, то они на правильном пути: надо заставить меня бесконечно брести куда-то, ничего не видя и ни с кем не разговаривая. Никаких испытаний, где ты либо справляешься, либо проигрываешь. Спасательная фраза постоянно заползает мне в голову, дразнит меня. Впервые я жалею о том, что настолько упряма. Хочу быть больше похожей на Эми: просто пожать плечами и признать, что с меня хватит.

А что, если… что, если я пойду быстрее, несмотря на зрение? Может, я споткнусь по-настоящему. Может, растяну лодыжку серьезнее, чем Этан. У меня будет серьезное растяжение… может, даже перелом. Или если я буду неосторожно обращаться с ножом? Может, он сорвется и лезвие воткнется мне в руку – настолько глубоко, что с помощью аптечки первой помощи с раной справиться не удастся? Обстоятельства не позволят мне продолжить. Я буду вынуждена выйти, и все скажут: «Твоей вины в этом не было». Муж меня поцелует и посетует на мое невезение, но при этом скажет, как он рад, что я снова дома.

Эта мысль не лишена привлекательности. Не преднамеренно себя травмировать, конечно, а просто позволить себе сделать ошибку. С каждым шагом эта идея кажется мне все менее нелепой… и тут я замечаю впереди какое-то туманное здание. Несколько осторожных шагов – и я вижу бензозаправку. Самодельное объявление «Бензина нет» прикреплено к колонкам – такое крупное, что даже без очков я могу его прочесть на расстоянии нескольких сотен шагов. Мое внимание полностью возвращается к игре – и у меня тревожно сжимается сердце. Приблизившись к заправке, я вижу россыпь домов на второстепенной дороге слева от меня.

Перекресток украшен цветным мусором. Щурясь, я вижу, что это установленные на газоне объявления. Вижу объявление о наборе в младшую бейсбольную команду, какую-то чушь в поддержку национальной стрелковой ассоциации. Одно объявление просто призывает: «Покайтесь!» На самом краю этого набора – еще один стенд, покрытый бамперными наклейками, больше десятка. Среди наклеек в глаза бросается одна: голубая стрелка, указывающая налево.

Цвет неправильный – чуть более темный, чем тот, который выдали мне. Я не уверена, что эта стрелка предназначена именно мне – может быть, я делаю натяжку, – но мне так нужны припасы, а Эмери предупреждал, что подсказки не всегда будут очевидными. Чем я рискую, пойдя в направлении этой стрелки – хотя бы немного? Если я ошиблась, то вряд ли сильно отклонюсь от маршрута.

Поворачиваю на север. Продолжая идти, я напряжена и насторожена, но не замечаю ничего необычного, за исключением тишины. Первое здание, которое мне попадается – это кредитный союз. Кажется, он закрыт. Может, сегодня воскресенье, а может, все служащие заперлись внутри и прячутся, пока я не пройду. Я не вижу ничего голубого. Еще через несколько минут я добираюсь до второго здания, которое чуть отстоит от дороги. Пересекаю небольшую парковку, чтобы подойти ближе. Вижу витрины, фигуры внутри. Люди? Кажется, они не двигаются. Приблизившись, я понимаю, что фигуры в витринах – это манекены, расставленные вокруг палатки. Я щурюсь, чтобы прочитать вывеску над входом. «Все для похода». Я моментально думаю про свой разорванный рюкзак и потерянный ботинок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В а л л а б и – некрупные сумчатые млекопитающие семейства кенгуровых. (Здесь и далее прим. перев.)

Вернуться

2

«Не спрашивай и не рассказывай» (Don't Ask, Don't Tell) – закон США, действовавший в 1993–2011 годах, требовавший от военнослужащих скрывать свою сексуальную ориентацию и запрещавший службу открытым геям и лесбиянкам. Был признан антиконституционным и отменен.

Вернуться

3

Термостойкий подсластитель, производящийся из обычного сахара.

Вернуться